Конец света в пяти актах

VI

      Никуда не исчезла эта непробиваемая тишина, какая царила в последние дни в общежитии. Непробиваемая и гнетущая, как туманом обволакивающая помещение, липнущая к стенам, не пропускающая свет в окна, она три чертовых дня висела в воздухе. Голоса слышались словно из-под воды, и слова поддержки лишались всей своей сути еще до того, как доходили до собеседника. Потому с резко нахлынувшей хандрой справиться было крайне сложно. И никто не справлялся.       А тишина никуда не исчезла, хоть и закончилось, кажется, самое страшное. Не исчезла и стала только более плотной.       Теперь немое молчание висит между двумя людьми в комнате: даже не слова. Обрубаются на корню все попытки заговорить.       А Дилан дышит с облегчением, как бы ни казалось ему это все ужасно неправильным. В сердце какая-то странная трепетная радость расцветает, и Дилану стыдно. Что время всеобщей депрессии и отмененных занятий он тратит не на скорбь и бесконечные сожаления, а на рассматривание чужой веснушчатой физиономии.       Лололошка выглядит как прежде. На его лице ни единой царапины, и только нездоровая бледность кричит о болезненном состоянии, которое сам Лололошка, конечно, отрицает. Хотя Дилан и не замечает за соседом каких-то особых изменений: он правда в порядке. Даже удивительно.       И Дилан рад. По-настоящему счастлив и может позволить себе выдохнуть и расслабиться, отключить мозг и восстанавливать потихоньку нервные клетки. Даже несмотря на то, что в действительности ничего лучше не стало. И не станет уже никогда.              Лололошка не улыбается. Он лежит на кровати, глядит в стену и апатично как-то гладит кошку.       Дилан возвращается к работе впервые за эти проклятые дни и не обращает на соседа внимания. По крайней мере, успешно делает вид. А с другой стороны, чего на него смотреть, если положение Лололошки не меняется по полдня? Он вообще в последнее время кажется одним комком печали, состоящим процентов на пятьдесят из сплошной тоски.       Дилан бросает на него беглый взгляд, только на мгновение задерживается на чужом лице и видит, что – нет. Совсем не как прежде. Как прежде – это солнечная улыбка, теплые объятия и нескончаемый какой-то энтузиазм. А теперь Лололошка совершенно не подходит под такое описание и выглядит не живым, как раньше, а каким-то бледным, прозрачным призраком, каким ощущал себя Дилан на протяжении трех мучительных дней и теперь совершенно не хочет лицезреть рядом такую же блеклую тень вместо человека. Одиночество давило со всех сторон всей массой пустых холодных стен, совсем тихие ночи отдавались тревожными снами и гулким стуком в груди. Но тогда хотя бы не было так больно смотреть. Дилан совершенно спокойно мог глядеть на свое отражение в зеркале, ужасаясь и почти смеясь над собой – над своей собственной немощностью. Только на Лололошку он так глядеть не может.       Легче не стало. Стало только больнее, будто бы, вздыхая с облегчением, разговаривая наконец с соседом, убеждаясь всякий раз, но не веря в то, что он жив; Дилан собственноручно перекрывает себе кислород.       Он вернулся, но ничего не стало лучше.       – Эм, – начинает Дилан, собираясь с мыслями крайне долго, прежде чем наконец спросить. – ты точно в порядке?       Спросить опять. В очередной раз, будто бы самому себе что-то доказывая. И Лололошка думает так же, поднимая на соседа пустые черные стеклышки очков, коротко кивая и тихо-тихо снова отвечая:       – Да. Все хорошо.       Продолжения не следует. Допрос Дилана заканчивается тоже, и он, так и не придумав, как поддержать разговор, замолкает и устремляет взгляд сквозь Лололошку, в окно. Там – солнце. И снова контраст. Только Лололошка теперь не светится, теперь сияет и радуется все вокруг, кроме него самого. Он похож на белокаменную статую с таким же каменным лицом, не выражающим абсолютно ничего. Да и очки мешают разобрать.       – Просто, – Дилан решается. – ты выглядишь... потрепанно.       Стул скрипит, когда Дилан разворачивается полностью лицом к кровати соседа и теперь смотрит точно тому в глаза – в стеклышки. Лололошка не отвечает. Он погас. Совсем.       – Ты же не виноват в том, что случилось, – произносит совсем очевидную вещь.       Лололошка не реагирует почти. И в лице не меняется. Он только спрашивает совершенно безэмоционально:       – Зачем ты каждый раз это говоришь?       Дилан медлит мгновение, однако сразу собирается и говорит теперь стопроцентную правду:       – Потому что не умею поддерживать. Но и не хочу, чтобы ты тут лежал и депрессировал. Жизнь продолжается! Некоторые вещи просто надо... переждать.       Лололошка снова молчит, снова ни один мускул не двигается на его лице, а кошка выскальзывает из-под ладони и спрыгивает на пол. Дилан продолжает:       – Я думал, ты погиб. – он мнется пару секунд. – Это были худшие три дня в моей жизни, но... Наверное, если было бы точно известно о твоей смерти, я бы не стал добивать себя сожалениями. Понимаешь? – Дилан смотрит на соседа так впервые – с надеждой. – Я забыл бы как можно скорее, как забыл о Брэндоне. Это не эгоизм, это защитная реакция. Только и всего.       Лололошка слушает, опустив голову, теребит пальцами уголок одеяла. Дилан боится перегнуть палку. Чтобы не добивать окончательно. Чтобы совсем не вогнать того в депрессию.       Когда тебя вытаскивают с того света, а потом сообщают о смерти друга... будет сложно забыть все те потрясения. И Лололошка не может просто заблокировать себе эмоции. А Дилан может. За что и чувствует себя ужасным человеком. Удивительное облегчение он ощущает, только лишь глядя на соседа и наблюдая его живым, удивительное спокойствие. Тоска, конечно, тоже есть, однако он больше не утопает в море тревоги и не задыхается всхлипами. Можно считать, что свою часть страданий он уже пережил. Так заслуживает ли счастья?       – Ты бы смог меня забыть? – тихо-тихо спрашивает Лололошка. И грустно-грустно вместе с тем. Но грустно не оттого, что его это задело – оттого, что он вообще в целом выглядит и звучит грустно. Апатично. И как-то опустошенно.       Дилан вдруг прерывается на полуслове, не успев даже пуститься в рассуждения о своих познаниях в области психологии. Понимает, что опять ерунду сморозил, однако не оправдывается. Он вообще больше ничего не говорит. Потому что скажи он «да» – это будет абсолютная ложь. А отречься от только что сказанной умной мысли не позволяет гордость. Потому он только вздыхает и не знает, что ответить. Разговор заходит в тупик.       Дилан бы хотел как раньше. Чтобы все хорошо, чтобы никаких психотравм у соседа не появлялось, чтобы не намечалось похорон, чтобы вообще слово «смерть» не звучало в седьмом блоке никогда. И чтобы снова улыбка, обнимашки и «доброе утро».       На вторые сутки Лололошке легчает. Он встает в шесть утра, даже если не на учебу. Он что-то готовит на кухне и даже улыбается чему-то в телефоне. Его бледные щеки розовеют, усталый вид сменяется обычной бодростью, и даже утро вдруг становится добрым. Дилану оттого тоже легчает, и он перестает проклинать себя за весь свой пофигизм, с которым все-таки не может ничего поделать. Рыдать в подушку тоже больше не хочется.       А вечером все повторяется.       Кровать скрипит и прогибается под весом тела, когда Лололошка с размаху падает на нее лицом вниз. Дилан на стуле оборачивается. Потому что скрипит именно его кровать.       – Ты чего? – удивляется. – Койки перепутал?       Лололошка сначала только мычит что-то в покрывало, а потом вдруг резко садится, и очки с его лица совсем сползают. Тогда Дилан видит в его глазах блеск. Но не счастливый, не подобный отсветам солнца, а прозрачную пленку еще только подступающих слез. Он вздыхает, он опускает голову и рассматривает костяшки собственных пальцев. А потом произносит, и голос его дрожит почти незаметно:       – Дилан... То, что ты сказал вчера... Что забудешь меня, если я умру...       И Дилан сразу напрягается, даже пугается такой реакции, но не перебивает. Лололошка продолжает:       – Ты действительно так думаешь? Просто я бы тебя – не смог. Ну, если вообще допустить такой вариант... – Он снова мнется. – Я вообще не знаю, что бы без тебя делал.       Тогда Дилан окончательно отрывается от компьютера и глядит на собеседника как-то потеряно, без понятия, как на такое реагировать. Он тяжело вздыхает и поднимается.       Появляется странное, знакомое, трепетное ощущение в груди. Как если бы тревога вдруг вернулась, а отчего – неизвестно. Если беспокоиться не о чем, и все, что должно было произойти, уже произошло. Лололошка живой и невредимый, а все остальное невозможно изменить. И все равно страшно.       Он делает ровно два шага до кровати и садится рядом. Еще раз вздыхая, произносит:       – Прости. Не так выразился. – А продолжает на одном дыхании. – Я тебя никогда не забуду, чувак, честно. Даже если мне сотрут память. Вот настолько ты мне важен. Я потому и волновался. Если бы мне было все равно – не стал бы. Понятно теперь?       Лололошка только хмыкает, однако заметно приободрившись. Будто бы это его действительно успокоило. Он смаргивает слезу и улыбается едва заметно уголком губ.       – И что тогда значило «забыть»? – он все-таки задает вопрос.       Дилан тушуется, будто боясь. А потом поясняет:       – Отпустить. Смириться. Не знаю! Что-нибудь в этом роде. Чтобы не убиваться вечно из-за того, чего нет. Но это же не значит, что мне на тебя плевать.       – Справедливо, – соглашается Лололошка в итоге, кивает. Очки в его руках гремят пластиковыми дужками, а он разглядывает свои пальцы и глупо как-то, по-прежнему одной только стороной рта улыбаясь.       А Дилан чувствует, что не все в порядке еще. Будто бы есть необходимость выдать что-нибудь такое, что не дало бы усомниться в словах, ранее сказанных. Что-нибудь действительно важное. Однако он не может. Совершенно ничего не приходит в голову. Только две вещи: вот он живой и вот он рядом, стоит только руку протянуть. Пару суток назад Дилан бы все отдал за эти ощущения. Когда, протянув руку, можно по-настоящему коснуться, а не хватать пустоту прозрачного фантома.       И это в самом деле вытаскивает из нереальности, будто бы резко, неожиданно – из-под воды. Отрезвляет. Заставляет дышать.       Когда можно коснуться и не обжечься. Когда, обычно на тактильность не расщедриваясь, Дилан теперь добровольно проявляет инициативу. Лололошку это не то чтобы сильно удивляет, но радует. Действительно, по-настоящему.       Дилан на шею не вешается. Он обнимает осторожно, будто фарфоровую куклу, за плечи, боясь разбить и сделать хуже. Он проводит ладонью по чужим волосам, кладет голову соседа себе на грудь и прижимает крепче. Лололошку это вполне устраивает. Он не жалуется и не плачет.       У Дилана чуть заметно дрожат кончики пальцев.       За окном темнеет стремительно и рано. Ветер завывает где-то в крыше общежития, между стропил, и дребезжат под его порывами хлипкие водостоки. Сгущаются тучи и окончательно закрывают собой солнце. Небо становится черным.       А здесь, в комнате необычайно светло. Сверкает отнюдь не электрическая лампочка, а самое настоящее солнце – теплое, до боли знакомое и привычное, улыбающееся счастливой улыбкой. Дилан глядит на него через все помещение со своей кровати и тоже не может не улыбнуться. Потому что это – как раньше. Когда все было хорошо.       Потому что кошка теперь издает звуки счастья, лежа у солнца на коленях, и обиды не держит.       Потому что апокалипсис в сердце наконец отгремел, и конец света уже не кажется таким страшным, когда зажигаются аварийные огни, если перегорели кругом все лампочки. Если обрушилось небо, оно теперь зеркальными осколками собирается на земле, отражает поломанную реальность. И больше падать нечему.       Дилан чувствует невероятную какую-то легкость. Будто камень с души. Гиперактивный и вечно светящийся соседушка, впрочем, на месте. Потому и нет причин для тревоги.       И от него больше не пахнет морозом и севером – только теплом и домом. Это Дилану тоже вполне себе нравится. Потому что наконец-то, кроме всепожирающей тоски, он ощущает абсолютное умиротворение.       Он ведь вернулся.       Правда вернулся.