Ливень

В вентиляционной шахте тишина. Плечо всё ещё ноет от боли, но Фёдор заставляет себя повернуться. Бросает вес своего тела на здоровую руку и устало переворачивается на спину, глядит нечитаемо в серую металлическую поверхность перед глазами. Бесцветный, пыльный металл со шрамами через каждые пару метров — металлические плиты спаяны друг с другом. Кое-где — крохотные трещины, через которые в узкий металлический тоннель проникают отголоски света, что, впрочем, совсем не делает продвижение легче, в шахте всё ещё очень темно. Фёдору хочется закрыть глаза и подумать, сосредоточиться, как он всегда умел, как нужно было именно сейчас, чтобы пересмотреть свой план, но сосредоточиться не выходит. За причинами не нужно далеко ходить, на самом деле причина буквально — в паре метров от него. Осаму Дазай, эспер, который вскрыл вены в ванной подпольного отеля-арены, который был нужен ему для дела… умирает. Достоевский прекрасно видел это по тянущемуся за ним следу крови, он пробирался метр за метром следом по туннелю, и чувствовал, что и его ладони липнут к поверхности шахты от чего-то тёмного и влажного, чёрными нитями тянущегося за Осаму. Фёдор понимает лучше других, чего стоило ему это продвижение вперёд. Всё же, ползти по шахте долгое время, используя только силу рук, по которым от запястий до локтя тянутся порезы, явно задача не из лёгких. Поэтому Достоевский вовсе не удивляется, когда в какой-то момент движение Дазая вперёд останавливается, а сам он просит немного подождать: в прежней шуточной манере, разумеется, но Фёдор отчётливо слышит почти астматический присвист в его голосе — Осаму явно не хватает воздуха. Достоевский не сомневается, что у него начинается гипоксия. В этом месте, после потери крови, в душном, замкнутом пространстве… У него изначально было мало шансов. Как, впрочем, у каждого из них — наверное, не стоило тащить его в шахту, но, чёрт, он-то уж точно не был виноват, что суицидник собственными руками закапывал реальную возможность выживания. Он умрёт, а Фёдору придётся придумывать новый план, придётся всё просчитывать заново — и это бесит его до ужаса, хотя ничего подобного он прежде за собой не припоминал. Ему всегда было всё равно. К большей части происходящего он относился с присущим ему флегматизмом, едва ли его могла тронуть смерть малознакомого эспера, тем более, в месте, как раз для этого преднозначенном, но… Кажется, почему-то трогала. Потому что Осаму был иным. Отличался ото всех, кого Фёдор знал прежде. Осаму был умным, и был ключом к его плану, он был важным оружием, он… Был. Нужно бы проверить, жив он или нет, но Достоевский знает, что нельзя: не может он его касаться. Не теперь, в этом месте, где в каждую секунду их может поджидать смерть. Если что-то случится, пока Фёдор рядом с ним — умирающий эспер нейтрализует его способность, и сдохнут они оба. Нельзя, нет. Он должен был выжить, чтобы всё это прекратить. Должен был жить хоть кто-то. Внизу, в комнатах под шахтами, явно слышны звуки борьбы — Достоевский устало морщится. Его давно не раздражает, что новой крови, новых жертв, можно было запросто избежать, просто отдохнув этой ночью — вовсе нет. Люди, стравленные и напуганные, выбирают глупый, но понятный им вариант. Больше всего его бесит другое, на что он никак повлиять не может. Бесит, что всё это повторяется и будет повторяться из раза в раз. Драка внизу явно заканчивается, всё затихает. Исчезают почти все звуки — только что-то непрерывно капает там, в комнате, словно вода, стекающая по водосточной трубе в дождливый день — размеренный и приятный звук для всех, кроме него. Снова, снова и снова.       Кап.                   Кап.                               Кап. Фёдор ненавидит это всей душой — с тех самых пор. Звук падающей воды, капель, ударяющихся о водную гладь, неизменно ассоциируется у него с… Растерянный, почти пустой взгляд зелёных глаз. Потемневшие, мокрые пряди, безжизненно лежащие на лице под давлением падающих капель. Достоевский встряхивает головой, морщится словно от боли, хотя он, чёрт возьми, в полном порядке — поднимает руку и устало прикрывает ладонью глаза.

***

Сигма умеет стрелять и знает, как правильно держать оружие. Он знает, как отбросить сожаления и вопросы, знает, как нажать на курок — и как быстро нужно уклоняться от чужой способности. Хотя уклоняться от странных, прорастающих друг из друга лиан оказывается вовсе не просто. Он старается, стреляет — и промахивается, потому что древесное щупальце вырастает прямо под его ногами, дёргает — и валит на землю. Времени остается всё меньше, и нужно скорее подобрать пистолет, нужно действовать быстро и стрелять в него, пока он так близко, пока ещё можно… Сигма знает. Сигма знает всё, что должен сделать — но чужая рука опускается ему на горло, и реальность ломается, кажется, даже бешеный стук крови в ушах останавливается, пока всё внутри вымораживает знакомым холодом, замирает и вымораживается всё, страх сворачивается в животе неприятным, тягучим клубком — ох нет, не сейчас. Его держат, он чувствует лопатками пол, и тяжесть чужого тела на своём теле, чувствует, как гулко стучит собственное сердце — и как не хватает дыхания. Перед глазами всё стремительно темнеет. Он ничего не может. Он не может сопротивляться — у него не хватит сил, как бы он ни старался, что бы ни делал. Если он будет сопротивляться — будет только больнее. Он ведь честно старался в прошлый раз. Он боролся не на жизнь, а на смерть, но то, что происходило после, заставило его желать смерти. Он выжил, снова попал на бои, встретил Гоголя, и эта встреча казалась одной из лучших встреч за долгое время, но что произошло потом?.. Сигма зажмуривается. Нет, нет, это неважно, то есть, не это важно сейчас. Гоголь всё ещё был здесь, он всё ещё был жив, разве это не значило, что у них обоих ещё оставался шанс? Даже, если он не мог им воспользоваться, если тело отказывалось подчиняться, выбирая умирать от панической атаки… У них был шанс. Может, если они попробуют вместе. В прошлый раз вместе — получилось. Сигма собирает все силы, чтобы вывернуть, явно выбивая себе запястье, руку из хвата лиан, дотянуться до пистолета — и бросить его в угол, туда, где, кажется, вернулся в сознание Коля. — Стреляй! — орёт Сигма Только-только пришедший в себя от шума Гоголь расфокусированно хлопает ресницами, поднимая, сжимая в пальцах пистолет. Он у него, такой же, как прежде, он уже видел его, он уже из него стрелял — но тогда всё было иначе. Тогда он знал, что делает, он, чёрт, почти попал. Теперь ситуация иная. Теперь мишень прямо перед ним, и не одна, а две, теперь Сигма лежит на полу, пока странные ветки, растущие из тела ворвавшегося к ним эспера, готовятся насадить его на себя. «Стреляй». Но… «Бинокулярное зрение это важная часть жизни». «Восприятие расстояния, цвета, движения». Расстояния. Он ведь не понимал толком, где Сигма. Чёрт, он не смог взять стакан воды, когда тот был совсем рядом, а попасть в человека — пусть даже тот был мишенью не маленькой, но человека, в полуметре от парня, убивать которого он совсем не хотел? Это расстояние в полметра вполне могло стоить ему жизни, чёрт, нет, он не мог, но лианы держали его слишком плотно, чтобы помочь иначе, они переплетались и сжимали его тело словно удав, они разрастались и должны были вот-вот поглотить его, когда… — Ко… ля, — зов, на грани всхлипа. Сквозь туман собственного сознания он натыкается взглядом на его взгляд. В глазах эспера под номером восемнадцать — пустота настолько тёмная, что Гоголь содрогается. «Руки прочь от меня» Ох, блять. Нет, Этот мудила не должен был его трогать. Никто не должен был касаться Сигмы без его разрешения. Он больше не думает. Ничего не успевает проанализировать, сжимает зубы, пытаясь поднять руку хотя бы без дрожи, хотя боль резонирует в плече отголосками выстрела Сигмы, хотя лианы оплетают и его рёбра, и кажется что-то вот-вот сломают внутри него. Гоголь делает выстрел.

***

Фёдор открывает глаза от фантомного резкого хлопка, напоминающего ему раскат грома. По ощущениям времени прошло совсем немного: не более получаса, и внизу, и в отдалении всё как-то затихло, затаилось, словно перед новым витком сражения. Достоевский всматривается в темноту, старается прислушаться к дыханию Осаму, но ничего не слышит. Чёрт. Он не мог действительно умереть. «Когда вскрываешь вены тебе физически не может быть тепло» Верно, Осаму. Умирать вообще — очень холодно. Фёдор сжимает зубы, силясь выбросить из головы лишний мусор. В тот, прошлый раз, когда он чуть не потерял Гоголя пять лет назад, всё было примерно также — и он поступил отвратительно, хоть и считал на тот момент, что парень заслужил такое. Он бросил его, оставил на долгие годы — и теперь Гоголь оказался здесь. Несомненно заслужил и Осаму, но, чёрт, смерть в одиночестве в дурацкой металлической ловушке? Достоевский медленно переворачивается, опираясь на локти и выжидательно глядя в темноту. — Осаму, — хрипло зовёт он, прекрасно зная, что ответа не услышит. По крайней мере сейчас. Фёдор замирает, какое-то время задумчиво хмурится. Он не должен был его касаться — слишком опасно. Не должен был думать обо всём этом, и уж точно не должен был крутить в голове его слова, но… Если бы он коснулся Гоголя тогда — поменялось бы что-то в их жизни? Достоевский медленно выдыхает — и делает первую осторожную попытку продвинуться вперёд, пробирается аккуратно, не обращая внимания на уже подсохшие следы крови. До этого они ползли друг за другом, но места в шахте вполне хватало для них двоих, и ему в конечном итоге ничего не стоит проползти вперёд, к безжизненно лежащему телу, остановиться с ним на уровне, переворачиваясь на бок. Так близко, лицом к лицу, он наконец чувствует его дыхание — слабый маяк жизни. Фёдор выдыхает чуть свободнее: хорошо. После — заставляет себя поднять руку и подгрести тело эспера ближе. Тело... Нет. Пока ещё Осаму Дазая. Живого. Настоящего. Очень сильного — нужно было думать об этом. — Как же глупо, Осаму, — насмешливо шепчет он, утыкаясь лбом в его лоб. — Умирать по чьей-то вине, на боях… Такое позорище. Наверное, это не то, что хотел бы услышать умирающий. Не та информация, которую следовало подавать человеку, явно борющемуся со смертью, но Фёдор знает, что настоящее послание Дазай считает без особого труда — а потом сам решит, что ему с ним делать. «Я — здесь».

***

...В пустоте не было ни его тела, ни его личности, ни его чувств — разве только пронизывающий холод. Маленькая точка в пространстве — та самая, которой теперь ощущалось всё его «я», перемещалась по этой пустоте, словно крошечная лодка в ледяном океане. Дазай не чувствовал боли, не чувствовал страха — знал только, что не было во всей его прежней жизни желания сильнее, чем перестать сопротивляться пронизывающему холоду, сдаться — и позволить тому, что от него осталось, этим холодом стать. Дазай не знает, сколько продолжается его путь по «ничто». Месяцы, годы, столетия? А потом что-то меняется. Что-то становится иначе, пустота, окружающая ту частичку, что ещё ощущалась, как его личность, начинает двигатся, острый холод вокруг тает — словно осенний ночной воздух, согревающийся от первых лучей солнца. И становится хорошо. Дазаю хочется застыть навсегда, растворится в этом осторожном, непривычном чувстве, превратится в ничто, позволить мягкому теплу и спокойствию принять его, окончательно растворяя его личность и жизнь. Всё, что дало до этого — не важно. Он не будет жалеть, чёрт, ни о чём не пожалеет, если закончит вот так, если в самый последний миг ему будет так хорошо. Но… «Осаму». Шелест, на грани вымысла. Что-то далёкое, такое давнее, почти забытое в этом месте, где ничто не имело значения. И не должно было иметь, но имя доносится до него снова и снова, прорывается через пустоту. Оно не раздражает слух, оно вплетается в тишину не требованием возвращения, а мягким напоминанием. Только вот… о чём?.. Он что-то забыл? Кого-то?.. Он был уже почти на той стороне — и сам прекрасно это понимал. Не понимал только, почему собственное сердце ускоряло свой ход от этого шелестящего зова. Ох, у него ведь было сердце. Он был жив. Кажется… Всё ещё был. «Осаму». Дазай чувствует, как из пустоты вырисовывается что-то ещё. Что-то, отдалённо похожее на воспоминания. Образы из прошлого, которые не должны иметь никакого значения, но… Винные глаза. Внимательный взгляд на бледном лице. Улыбка, которой можно резать сталь. Близость, когда Фёдор подавал ему сигарету. «— Обещаешь? — Обещаю». Фёдор. Русский эспер, который попал в отель, чтобы осуществить то, что собирался и он. Который спустился со своего, относительно безопасного этажа, чтобы найти его. Которому он был нужен. Дазай знает, что такого шанса не представится больше. Знает, что не умрёт сейчас — умрёт потом, в одиночестве, мучительно и холодно, не сможет отпустить контроль и раствориться в спокойствии и безопасности. Пусть. То, что он чувствовал подобное — уже было больше того, что он заслужил в жизни. И может… Может, если он поживёт ещё немного, может, если поможет Фёдору, это станет платой за миг покоя. Дазай устремляется к теплу.

***

Осаму Дазай открывает глаза в темноте, мгновенно включается в происходящее вместе с возвратившейся болью в конечностях и нехватке кислорода. Ах, точно: шахта. Он отключился, пока они ползли вперёд? Заблокировал Достоевскому путь — вот это он позорище. Впрочем… Это становится неважным, потому что Дазай открывает глаза в странных, нереальных объятиях, чувствует своим холодным лбом тёплый лоб Фёдора, который вовсе не торопится отстраняться. — С возвращением, — просто говорит Достоевский. Дазай подаётся вперёд.