Ливень

Жизнь Фёдора похожа на неспокойный тревожный сон. Он словно знает, что спит. Знает всё, что произойдёт дальше. Знает, что должен делать — только проснуться никак не получается. Как и что-то изменить. Словно всё, к чему он шёл и всё, чего хотел, было предрешено давным-давно кем-то ещё, словно сонное, скучное оцепенение так долго было частью него, вросло так глубоко, что избавиться от него не представлялось возможным. Вот и приходилось день за днём проживать в блёклой, скучной толчее, пробираться раз за разом сквозь вязкую реальность, и делать вид, что ему есть до неё дело. А он ведь хотел совсем немногого. Всего-то вынырнуть и немного подышать без давления, без пустоты вокруг, он хотел наконец что-то исправить, может — перекрыть этим свою ошибку из прошлого… Впрочем, нет. Фёдор был умён достаточно, чтобы понимать, что ту херню он закрыть не сможет. Отчасти прошлое было прекрасно именно этим — всегда позади, всегда напоминает о содеянном, и никогда не даёт возможности ничего исправить. Только лишь — не повторять прежних ошибок снова. Именно поэтому стоило думать о настоящем. И он думал. Переждав ночь, вместе с Осаму выпав из шахты в пустой, залитый различными телесными жидкостями коридор, он поднялся на ноги в душном, узком пространстве… и почувствовал, как к горлу подкатывают рвотные позывы, резко отстраняясь от парня и отклоняясь к стене, сгибаясь пополам. Блять? Вот это он опозорился, конечно… А он думал, что привык ко всему — и уж точно не видом оторванных конечностей его можно впечатлить, но поглядите-ка… — Ты в порядке? — интересуется Дазай, замирая в отдалении. Боковым зрением Фёдор видит, как он протягивает к нему руку, благо, быстро передумывая и убирая конечность назад. Славно. Фёдор ненавидел этот сожалеющий тон. Вовсе не к месту. А ещё — понятия не имел, как, чёрт возьми, должен был вести себя после произошедшего в шахте… И думать об этом не собирался. И уж точно не собирался о том, что, блять, заставило его идти на неоправданный совершенно риск с ним вместе. — Да я лучше всех, — цедит он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Это нормально, — «успокаивает» его Дазай. — Люди в принципе плохо себя чувствуют от запаха крови. Нас на физическом уровне воротит от тяжёлых вещей типа кусков плоти. — Ну, к тебе это очевидно не относится. — А у меня нос сломан. И запахов я не чувствую. — парирует Дазай, дожидаясь, пока он разогнётся, делает шаг вперёд, становится совсем близко к нему, но Фёдор больше не касается и поддерживать не стремится — Осаму справится. Идти до лифта совсем недалеко. В тот день, впервые за долгое, долгое время, впервые за всё время их пребывания на играх, Фёдор чувствует себя… Уставшим. Эмоциональная перегрузка, полученная за ночь и не догнавшая его в шахте, очевидно, даёт о себе знать: весь мир тускнеет и тяжелеет, пока они бредут по направлению к их номеру. Фёдор почти не говорит, не смотрит ни по сторонам, ни на Дазая — он погружается в свои мысли, но не может уйти дальше простой, самой основной цепочки шагов, не может анализировать новые вводные. Он слишком долго не спал. Не отключался даже на пару минут. Плечо всё ещё болело, а внутри скреблась тревога за Гоголя… Последний, впрочем, справился удивительно неплохо. Входя в номер, наступая на выбитую дверь, осматривая разворошённую комнату, Достоевский не думает об этом рационально, но всё же облегчение наваливается на него неадекватно тяжёлой лавиной, когда он встречается взглядом с настороженным взглядом парня. Они с Сигмой сидят в углу, жмутся друг к другу, словно воробьи на морозе — и Фёдор почти вздыхает от облегчения, когда Гоголь с весёлым возгласом вскакивает, подаётся вперёд — и сгребает его в объятия. — Федя-я-я!.. Он в порядке. Как всегда, Гоголь в порядке. Славно, славно. Облегчение оглушает его до неприличного быстро, но он только вежливо улыбается, не желая признавать и самому себе, как приятно, всё же, ощущать его рядом и — живым. Фёдор незаметно выдыхает в растрёпанные светлые пряди. Всё же для Гоголя быть живым — лучшее состояние из возможных. И так хочется прикрыть глаза и хоть ненадолго этому спокойствию поддаться… Но он заставляет себя отстраниться, шагает назад и кивает в сторону, возвращает мысли в рабочее русло. — Гоголь, это Дазай. Тот, кого я искал для моего плана, — произносит он, старательно на Осаму не глядя, но Коля его стараний вовсе не замечает: весело машет эсперу рукой, представляет Сигму, и всё идёт своим чередом, всё словно становится нормальным под весёлый голос Коли Гоголя и спокойные, игривые вопросы Осаму — словно они все не находились в смертельной опасности, а так — собрались на дне рождении общего друга… Гоголь рассказывает, как на них напали. Фёдор слушает вполуха, кое-как перебинтовывая пульсирующее болью плечо, снова свирепо глядит на Осаму, не позволяя ему приблизиться и помочь. Что-то отвечает. Что-то спрашивает, пока они разгребают завалы в комнате, в попытках найти аптечку… Точнее говоря, разгребает практически единолично Сигма: Фёдор следит за происходящим, но ничем не может помочь. Он слишком устал, и весь организм настойчиво, на грани требования просит дать ему немного отдыха, отключения, сна, спокойствия — Фёдор пока держится, но ни на что большее сил не остается. Дазай после всех своих выдумок валится в соседнее с ним кресло, а Гоголь после всего оказывается удивительно бесполезным в бытовых вопросах, не в состоянии ни поднять, ни найти предмет с первого раза. Достоевский отводит взгляд — ничего. Он привыкнет. Может, когда они выберутся… «Если» они выберутся. — Нам нужно перебраться в другое пространство, — наконец собираясь с силами, говорит он. — Куда-то, куда сбредутся все выжившие — где мы сможем отдохнуть. Три пары… Точнее, две — и один дополнительный глаз, смотрят на него удивлённо, словно он сошёл с ума. Фёдор лишь вздыхает, кивая на выбитую вместе с куском стены дверь. — Всё будет в порядке. Все, кто хотел крови и зрелищ, полегли прошлой ночью. А при свете дня не так-то психологически просто нападать на других. Мы должны воспользоваться возможностью и присоединиться к остальным — и может быть, если мы поторопимся, психология группы защитит нас. Достоевский равнодушно поднимается, убирая с лица растрепавшиеся волосы. Кажется, он держит маску уверенности и спокойствия так прочно, что даже Дазай не видит в ней бреши — забавно. Оставалось только не отключиться по дороге. — Ну… Хорошо, — произносит Гоголь. — Как скажешь.

***

Они отправляются вниз — по предположению Фёдора, именно туда, в просторный и широкий холл «отеля» сбредутся все выжившие. Вчетвером они забираются в лифт, отворачиваясь примерно с одинаковой эмоцией от широкого бурого пятна на задней стене. Боковым зрением он замечает, как Сигма поддерживает Гоголя под руку — и Фёдору даже хочется улыбнуться тому, с какой готовностью Коля позволяет ему это. Впрочем, улыбаться теперь вовсе не время — они выходят из лифта на нулевом этаже, в сравнительно чистое лобби — где на их компанию тут же устремляются недоверчивые испуганные взгляды эсперов, разбросанных по разным углам. Что ж… В этом — славно, что у них был Гоголь. — Хэ-э-эй, привет, — несмело машет рукой он. — Мы не опасны, если что, и не хотим ссориться… Коля щебечет что-то ещё, завязывает разговоры, делает то, что умеет лучше всего — остается максимально самим собой, ярким экстравертом, располагает людей насколько возможно в этих обстоятельствах, пока они проходят дальше, находят пустой островок из кресел и диванов. Фёдор занимает свободное место, уже почти не воспринимая окружающий мир из-за пульсирующей головной боли. Славно. Очень удобно игнорировать Осаму именно в таком состоянии. — Нам нужно отдохнуть, — ровным тоном говорит он, дожидаясь, пока все остальные соберутся вокруг. — Я немного посплю, потом поспите вы. — Ну конечно отдыхай, Федя, — дёргает бровями Гоголь, явно не ожидая от него такой прямоты. — Нам нужно что-то сделать? — Да, — просто говорит Фёдор. — Мне нужно, чтобы вы максимально узнали о том, с кем мы будем играть в оставшихся турах. Твоя креативность и способности Сигмы здесь будут очень кстати. — Но Сигма не любит, когда его трогают, — мгновенно включается Гоголь, впрочем, замолкая от осторожного прикосновения к собственному плечу. — Всё в порядке, я хочу помочь, — парень он, игнорируя вздёрнутую бровь Фёдора. — Мы всё сделаем. — Славно, — произносит Достоевский. Поворачивает голову к последнему участнику группы, пряча в глазах шутливые искры. — Осаму… Постарайся не убить себя. «И не касайся меня, пока я сплю», — добавляет он про себя, зная прекрасно, что не имеет смысла озвучивать очевидного. Они больше не вдвоём и не в шахте. Они больше не могут… Ничего. И люди, какими бы они не казались усталыми, всё ещё могут им навредить. А о том, что ему и самому бы хотелось снова оказаться в той шахте и просто позволить сознанию затухать и погружаться во тьму рядом с кем-то, он думать вовсе не будет.

***

В новой игре он теряет почти всех. Сперва умирает Дазай — дурацкой, нелепой смертью, после убивают Сигму… Остается только Гоголь. Всегда остается только Гоголь, и Фёдор несётся сквозь влажные ветки, бежит, пока есть силы, знает, что может всё исправить, что может исправить его, может спасти, удержать… Мокрые прутья хлещут по щекам — он пробирается сквозь лес, пока собственное сердце стучит где-то в горле, пока внутренности обжигает усталой болью: чёрт, он ведь никогда не бегал, он не может, не успевает… Фёдор вылетает из леса — Полностью вымотанный дорогой, промокший от ледяного дождя с неба, с неприятно липшей к телу мокрой одеждой. Он выпадает на берег реки, и уже точно знает, что найдёт его там, и знает, что должен сделать — но всё равно застывает напротив, глядя в зелёные глаза с нечитаемой пустотой. Всё внутри вымораживается, и слова, которые крутились у него в голове все эти годы, остаются висеть в воздухе, искрящемся от грозового напряжения. «Мне жаль, Коля. Мне правда жаль». «Прости меня». Фёдор делает шаг вперёд, и ничего перед собой не видит, кроме растерянного взгляда зелёных глаз, которые врезались в память раскалённым железом — оттого и не вытравливаются, ни новыми впечатлениями, ни временем. Всё хорошо. Он мог сказать это. Мог извиниться. Мог что-то предотвратить — даже если не мог раньше. Он должен был ему помочь. — Думаешь, меня впечатлят твои пиздострадания? — холодно интересуется он, чувствуя в руке знакомую тяжесть пистолета. — Хочешь, чтобы я спас тебя? Я тебя разочарую. Не в моих правилах потакать самоубийцам. Блять?.. На лице Гоголя — такой яркий отпечаток боли, что Фёдору хочется отшатнуться. Он помнит это его выражение. Всегда помнил, с тех самых пор, как… Достоевский моргает. Всё это уже было раньше. Нет-нет, как же так? Всё это разве?.. Фёдор понимает всё очень быстро. Пользуясь осознанием сна, хочет взять всё под контроль, шагнуть к нему, в объятия сгрести, извиниться и всё исправить, хоть что-то для себя закрыть, но собственное сознание не даёт ему такой возможности: Достоевский вываливается в реальность. В этот раз он не уверен, что она хуже его кошмаров.

***

Фёдор просыпается всё на том же диване — когда день, по его внутренним часам, уже клонится к закату. Воздух вокруг наполнен тихими голосами — очевидно, пока он спал, никаких эксцессов не произошло. Как и ожидалось, эсперы просто разбились на группки, не стремясь коммуницировать или трогать друг друга. Хоть что-то по плану. Фёдор устало выдыхает. — Ты в порядке? Ты во сне метался, — тихо сообщает Дазай. Он сидит совсем рядом — на полу, облокотившись боком о его диван. Фёдор смотрит в его лицо, ловит на себе внимательный взгляд чёрных глаз, спадающие на лоб вихры, тёмные круги под глазами, сухие искусанные губы… Осаму слишком близко, но всё ещё не переходит черту, ближе не подаётся — и никак его не касается. — Я всегда в порядке, — в привычной манере бросает Фёдор, не спеша отстраняться или отводить взгляд. Кажется, он проспал дольше, чем планировал. И всё это время эспер сидел здесь? Забавно. Ведь Дазай мог легко убить его — рядом не было Гоголя, способного этому помешать. Фёдор вполне допускал, и это было бы логично, что при всём его интеллекте эспер мог оказаться недоверчив — и недоверчивость эта могла закономерно проявиться, скажем, в ноже внутри его горла. Но, кажется, Дазай был действительно умён. — Нам выдали еду, пока ты отдыхал, — сообщил он, протягивая ему закрытую коробочку. — Гоголь был этому весьма рад. — Спасибо, — только и говорит Фёдор, медленно садясь на диване, плавно поводя головой, разрешая Осаму подняться и сесть рядом, открывая коробочку, без особого интереса оглядывая содержимое и принимаясь есть. — Итак, — пользуясь его молчанием, начал Дазай. — У нас в команде акробат со способностью к телепортации, обнулитель, дознаватель и… просто очень умный харизматичный красавчик? — Фёдор давится рисом, но заставляет себя сдержаться, даже взгляд на него не переводит. — Просто интересно, какой у нас план… — О, тебе понравится, — ровно отзывается Фёдор. — Эти двое ещё не возвращались? — Возвращались, но снова ушли, — улыбается Дазай, мотая головой. — Ты говорил, они знакомы всего сутки? Потрясающая связь. Это место, кажется, очень быстро объединяет людей. М-м-м… Может, организаторам этого чудесного квеста стоило бы заняться чем-то вроде «バチェラー・ジャパン»? Ой, погоди… Ладно, я не уверен, что у вас есть такое шоу. — «Холостяк», — смешливо фыркает Фёдор, с удивлением чувствуя, как разгорается внутри веселье. — Да. Уверен, Гоголь стал бы участвовать. Какое-то время сидят молча. Достоевский вяло доедает положенную порцию — как бы не хотелось отказаться, поесть было просто необходимо перед началом последних раундов. Дазай нервно теребит краешек бинтов на своей руке, но в целом сидит вполне спокойно. — А что тот, кто тебя искал, — неожиданно вспоминает Фёдор, выпрямляясь и осматриваясь, в целом, не показывая пока искреннего интереса. — Он не здесь? — Здесь, но в отключке, слава богу. Его принесли, — губы Дазая трогает улыбка. — Теперь, наверное, проваляется так, пока всё не закончится. Он не особо может контролировать свою силу — поэтому мы работали в паре. — А почему перестали? — М-м-м… Потому что я уёбок, — спокойно поворачивается к нему Дазай. — А ты почему не виделся с лучшим другом пять лет? Фёдор оставляет вопрос без ответа, снова отворачивается, возвращаясь к вялому ковырянию риса. Кажется, уёбки всегда притягиваются друг к другу. Самая коммуникабельная часть их команды вскоре возвращается назад. Гоголь дожидается, пока Сигма опустится в кресло и подвигает своё ближе к его, образует почти что замкнутое пространство. — Мы всё узнали, — наклоняясь ближе, сообщает он. Фёдор медленно кивает, отстранённо замечая, что помимо узнавания парочка явно успела найти аптечку — бинты на глазу и плече Гоголя совсем новые, а влажные пряди, видимо, промытые чистой водой, больше не отливают бурым. Впрочем, от капель, стекающих по его лицу, Фёдору всё ещё становится не по себе. Гоголь действительно рассказывает если не обо всех, то о многих. Говорит о том, как они нашли настоящего врача — и Фёдор без труда находит в толпе девушку с короткой стрижкой, рассказывает про кого-то, кто раньше был детективом, но не имел никаких способностей, и сюда попал по странному стечению обстоятельств… Рассказывает о группе подростков с боевыми способностями — Достоевский машинально помечает у себя в голове компанию, от которой нужно ждать проблем. Подростки? Да ещё и со сверхспособностями? Потрясающе. Гоголь рассказывает о многих, что-то рассказывает Сигма, вместе они моделируют в голове Фёдора примерный расклад сил и историю, в которой всё понемногу становится на свои места. Он расспрашивает ещё — узнаёт необходимые мелочи, подробности, которые эти двое могли упустить… И наконец, спустя несколько часов разговоров, выуживает то, что искал. То, что поможет ему внедрить в план новые переменные — в лице Гоголя, которого он всё же надеялся оставить в живых. Всё было хорошо. Если он был прав, он убедился… Нашёл.

— Перед тем, как мы попадём на общую арену… Здесь есть ещё один эспер, который мне нужен, — наконец говорит Фёдор. Он тянул этот момент, как мог, и вот пришло время говорить и объяснять. — Кто-то ещё? — удивляется Гоголь. — Я думал это мы — всё, что тебе нужно?.. Фёдор медленно прикрывает глаза, пропускает длинные пряди через пальцы, чтобы собрать их на затылке, отстранённо раздумывая, что стоило бы смыть с них всю шахтовскую пыль, всю запёкшуюся кровь. Позже. Сейчас нужно было нормально объяснить. Позаботиться о том, чтобы всё прошло, как нужно. — Её зовут Мэри. Она понадобится мне для последней игры. Она — ключ к нашей победе. Без неё это всё не сработает. И пока Коля Гоголь растерянно хлопает длинными ресницами, Достоевский ловит на себе взгляд Дазая… Дазай улыбается. Дазай понимает — ну разумеется, понимает, — и только в глубине тёмных глаз клубится что-то, чему Фёдор не может дать ни описания, ни имени. «Значит, это и есть твой план?» Достоевский твёрдо выдерживает это странное выражение на его лице. Улыбается в ответ — только ему совсем не хочется улыбаться. — Но я не понимаю, — продолжает теряться Коля. прерывая очередной молчаливый разговор, — Как мы найдём её? Её не было среди тех, с кем мы говорили — и мы даже не знаем, как она выглядит… И разве не опасно брать в группу нового участника? — Не опасно, Гоголь, — просто говорит Фёдор, зная прекрасно, как уверенный тон и твёрдый взгляд подействует на друга. — Послушай меня. Здесь не все. Кто-то осторожный всё ещё прячется на верхних этажах. Но если ты, или кто-то из нас встретит её — нужно любой ценой заполучить её в нашу команду. И сохранить тоже — любой ценой. Важнее неё на этих играх нет ничего. — Но… А как же?.. — Просто… Попытайся мне поверить, — просит Фёдор. — В последний раз. И я нас вытащу. Всех нас, Гоголь. Достоевский отчётливо видит сомнения на лице друга, который прекрасно понимает, что означает понятие «любой ценой». Которому это, очевидно, не нравится — как не понравилось бы никому, но… — Возможно, мы сможем защитить её без потерь? — улыбаясь, спокойно говорит Дазай. Глядит только на Гоголя, да и говорит тоже — только для него. Потому что, чёрт, он ведь вполне понимает план, а значит… Хочет ему помочь? Мило. Зелёный глаз из-под светлых прядок смотрит на Фёдора с ноткой недоверия, но в итоге… Природный оптимизм как и всегда побеждает — Гоголь осторожно кивает, как и всегда доверяет ему всё — даже свою жизнь. И Достоевскому почти мгновенно становится за это стыдно. — Прекрасно, — прерывая сам себя, хлопает в ладоши он. поднимаясь. — Пока нас не отправили на новую арену… Где вы нашли душ, чтобы смыть всю эту дрянь?