bones

. После заката никто не приходит. Наверное, даже к счастью. Сугуру распускает поток темных тяжелых волос, позволяя отросшим прядям рассыпать по плечам. Он не смотрит в область груди, игнорируя икс-образный шрам на ней — привет от Тоджи Фушигуро — и не смотрит в отражение татуировки во всю спину. Он выпивает чай из чабреца, скучающе пролистывает сводки новостей и всматривается в лунную дорожку на водной глади прудика за окном. Наследство от бывшего святого отца, карпы кои и лотосы. Успокаивающее душу зрелище. Сугуру, как раз, всегда мечтал о таком. Он думает о мальчике-карамельный латте, о том, что он сказка, образ забавной легенды из снов и просто насмешка над его кипящим мозгом. Ну право. Вампиров не бывает, а нечисть — лишь присказка в устах деревенских овец. Пацан пускает пыль в глаза, только… Гето все равно прячет ствол под подушку и нервно прислушивается, не звучит ли марш танцующей легкой походкой в ночи, прежде, чем отдаться на откуп Морфею. Бред, паранойя и вздор. А сон у него… вязкий, утопающий в патоке сладости разврата. Холодные холеные руки на груди, смех на ухо и приятное тянущее чувство внизу. Гето так давно не был снизу, что забыл каково… каково это. Он в темноте видит разве что горящий, синим пламенем взгляд и ощущает мягкие снежные пряди. Во сне… Годжо Сатору — нарушение системы координат, внеплановая проблема, сверххищник, что носит джинсы низкой посадки от Армани, медленно покачивается в одному ему известном ритме, подхватив колени Сугуру в ладони, пока насаживает его на свой член. — А ты боялся, святой отец, — оскал насмешки, торчащие клыки, ногти… когти, что царапают кожу, чавкающий звук смазки, что стекает вниз и пачкает простыни. Он еле теплый. Сугуру будто игрушка трахает. Или тру… мысль не доходит до логического финала, ладони сжимают простыни, когда головка задевает простату, а угол проникновения меняется. Годжо сыто облизывается. — Если бы пустил меня с самого начала, мы могли бы уже быть в этой точке, — его шепот — откровенный обман и ссанье в уши. Сугуру таким занимался профессионально, лет с семнадцати и до прошлого года, пока все окончательно не пошло под откос. Он таким был. Сверххищником. Тем, кто вязко и обманчиво утягивает на свою сторону, довольно мурча, а потом сносит голову — не фигурально. Ошметки мозгов и много крови. Холодные губы жмутся к быстро бьющейся венке. — Ты сон, — язык во рту, как тяжелый камень. Губы будто сшиты. Гето слова эти стонет, неразборчиво и болезненно преодолевая себя. Холодная рука сдавливает горло. — И снова ты все портишь, падре, — Сатору грустно лижет его в губы, сдавливая кожу до боли. Тело не слушается. Сугуру хрипит, задыхаясь, пока в него продолжают вколачиваться. Пока ласковый убийца, продолжает перекрывать ему доступ к кислороду, пока… …его не выбрасывает на мутную поверхность реальности. Электронные часы мигают вырвиглазным зеленым неоном. Два часа семьдесят три минуты. По пожарной лестнице кельи шумят танцующие шаги, крупная темная тень за окном пикирует вниз, кошачьей грацией. Горло саднит, а белье все пропитано предъэякулятом. Гето смаргивает морок. Часы мигают неоном зелени. Два часа тридцать семь минут. Ночь сегодня безлунная.