bones

. Он… чувствует себя подростком в пубертате. Сны, его мешанина эротических кошмаров, Сугуру снова семнадцать и он просыпается со стояком и в изгвазданной постели, пока смех и чужой шепот доводят до белого коления. Во вторник, его выпороли ладонью до слез и хриплой мольбы, пока прохладные пальцы ласкали член плотно обернутый в сраную клетку. В среду, заставили скакать на чертовом извращенце. Взгляд Годжо Сатору был холодным и насмешливым. В четверг, он понял, что флоггер его мечта, а пробка с эффектом римминга его худший ночной кошмар. В пятницу, его заласкали руками до потери пульса. Сатору в его снах шляется довольный, поселился в голове изводя искристым: — Пусти меня и не пожалеешь. Гето просыпается в перепачканной койке с болезненно ноющими яйцами. Сатору… сосет леденец. Мягко обнимает его розовым ободом губ, сверкает синевой неба из-под густых светлых ресниц, пока Гето читает проповедь. Овцы блеют, мир крутится, сакура цветет, Сугуру неспешно сходит с ума. Плавно и элегантно, прямо так же, как шагает по этому миру мальчик-Шанель. Справки ради, Годжо так-то двадцать восемь (тысяч, суеверно прибавляет воспаленный мозг) лет. Если верить прихожанам. Те его облизывать готовы. Меценат, филантроп, вроде как даже модель или писатель, живет в противоположном конце деревеньки, в шикарном особняке и пропадает из виду на своем бентли изредка и то ночью. — Альбинос ведь, — тихо говорит Мимико, что ухаживает за цветником во дворе церквушки. Она сиротка, очаровательная, большеглазая и ласковая. Нанако ходит за ней хвостиком, неуверенно выглядывая из-за плеча сестры. — Ему на солнце тяжко, сгорает моментально. Гето неуверенно треплет девочек по макушкам и те откликаются, бедные затравленные дети. Голод в глазах, скрытые синяки за длинными рукавами поношенных кофт. Сугуру подсовывает в карман Нанако денег, та тактично делает вид, что не заметила, но кивает благодарно со слезами на глазах. Глупое смертное очарование. — Ай-я-яй, господин священник, — Сатору, кошачья поступь полуночи, льнет к его плечу. Могильная сырость мешается с запахом Луи Витон. — Растрачиваете деньги на сборы и… — Продолжишь свое предложение, сын божий, и я выбью тебе зубы, — вежливо помахивая ладонью девочкам, что стоят на выходе со святой земли, шипит Гето. — Сгинь. — Так что там с чаем? Мое горло так и не прошло… — Думаю, стоит пить меньше холодных напитков, — забирая фраппе из рук этого избалованного дитя, роняет Сугуру. — А если желаете поговорить, приходите в исповедальню. — Я все же настаиваю на личной встрече, в вашей келье, — клыки у него, кажется стали больше и острее. — До свидания, господин Годжо. * Он просыпается от стука в окно. Будто кто-то методично кидает камушки в стекло. Летняя ночь, духота, приоткрытая форточка третий этаж его кельи. Тут только спаленка, высокая башня из кирпича, заставленная книгами и невысказанной историей побега от самого себя. Сугуру выглядывает вниз, распахивая окно настеж. Он видит лунную дорожку и мерцающие звезды в пруду, серебристые чешуйки карпов и высокого человека в черном, что приветливо машет бледной ладонью в темноте. Тянет пошутить: надоело наведываться во снах, решил прийти лично? Волосы в неаккуратный пучок, чтоб не мешались, пистолет в набедренную кабуру, босые ноги по винтовой лестнице вниз. Чем бы ни был Годжо лучше быть готовым к любому исходу. — На чай обычно приходят, когда хозяин зовет, — миролюбиво оповещает священник, выглядывая через заднюю дверь на улицу. Годжо растягивает губы в обманчиво расслабленной улыбке. — Ты знал, святой отец, что келья твоя стоит на фундаменте другого дома? Поэтому, даже не смотря на то, что она является частью церкви, так же она и отдельное здание? — Сатору вышагивает, приплясывая на мягкой траве. Его глаза впервые не скрыты за плотными черными очками. Сверхъестественный неон радужки светится в темноте. Гето готов спустить затвор. На всякий случай. — Интересный архитектурный факт, в полтретьего ночи, — зевая и пытаясь казаться сонным, бормочет Сугуру. — Церковь открыта, если желаешь поговорить, то… Миг. Их больше не разделяет расстояние от пруда до крыльца, Сугуру спускает затвор, но не стреляет, направляя дуло, аккурат в белокурую макушку. Годжо растекается сладким интимным смехом, прижимаясь плечом к пустоте приоткрытой двери. Будто к невидимой стене или барьеру. Ни одно живое существо не может настолько быстро двигаться. Сердце колотится почти у самого горла. — Почему с тобой так сложно? — на манер подростка тянет и ноет нечто. Нечто, что смотрит голодными глазами на его голые участки кожи. — Я ж по-хорошему, падре. Со всей душой. Сомнительное заявление от того, кто сверкает острыми клыками. Мягкий оранжевый свет лижет макушку пришельца на пороге. Гето делает шаг назад. — С душой, обычно цветы дарят, а не в штаны лезут. Даже во сне. — Скучный ты. Я ж не многого прошу. Как… -… комарик укусит? — поддразнивает Гето пододвигая стул ближе к двери и садясь. Если бы Сатору мог, он бы уже вошел. — Ну можно и так сказать. Это даже приятно, — он зевает, потягивается и садится в позу лотоса на крыльце, созерцая с мальчишеской непосредственностью. — Такие как ты вкуснее всего. — Приятный комплимент, но боюсь мы не достаточно близки для подобных вкусовых откровений, — Сугуру накреняется вперед, в опасной близости от чужого лица. Сатору будто манит, гипнотизирует своим взглядом и… Тело успевает среагировать только благодаря годам тренировок. Он стреляет скорее на рефлексах, а пуля, что должна была оставить на месте чужой бледной шеи месиво, лишь виднеется темным отпечатком дырки. И то, выпадает из чужого тела спустя секунду. — Зря брыкаешься, святой отец. Все равно я свое возьму, — клочок домашней футболки остается в длинных бледных пальцах Годжо. Глухое раздражение поднимается из груди. — Спокойной ночи, Сатору, — дверь кельи со скрипом закрывается.