bones

Гето Сугуру… неправильный священник. Его приход его любит, несмотря ни на что, они доверчивые овцы, что тянутся к многоликому лживому образу бывшего мафиози. Он осквернил исповедальню и водит странные отношения с тем, чего на этом свете быть не должно. Укус на бедре, метка принадлежности, слабо ноет, напоминая, как неон синевы, глядел на него снизу вверх из-под трепещущих белых ресниц. Тонкая струйка крови подтекает вместе со слюной из уголка губ. Так холодно. Он никогда не думал, что с пола на кухне так отвратительно тянет. Тиски боли сдавливают металлическим обручем грудную клетку, шипастая безысходность впивается в кожу, а разум рассеянно слаб. Он бестолково поднимает взгляд на лампочку, что светит тусклой охрой над головой и думает, что пожар рассвета ему встретить не суждено. Неправильный это конец. С другой стороны… неправильный конец, для неправильного священника, все сошлось. Тоджи вытирает мачете о штанину. — Без обид, — его голос, патока без сахара. Он рыщет по навесным шкафчикам чисто из привычки, может сопрет что-то напоследок, как трофей. В легких что-то неправильно давит и сжимает, пузырится кровавой пеной на обветренных губах. Сатору назвал бы это красивым. Наверное, он бы и весь его вид оценил, скромно и игриво потупив взгляд и спросив: — Это для меня? Годжо в его голове мерцает светлячком чего-то вменяемого. Ладонь неуверенно пытается дотянуться до пистолета, но его рука буквально выдернута из сустава, острая боль пронзает мозг при каждом движении, непослушные пальцы почти касаются металла дула, когда тупой, начищенный до блеска сапог, отпинывает оружие ближе к двери. — Сугуру, старик, — чужая ступня до хруста давит на грудину и Гето не сдерживаясь, впервые за все время издает слабый болезненный стон. — Прими конец с честью и не выебывайся. — Это ты то… про честь… говоришь? — каша во рту, вместо слов, он даже не уверен, понимает ли его Фушигуро. Давление на грудь увеличивается с отвратительно громким хрустом, трещит ребро. Сугуру воет на одной ноте, пытаясь отползти. Тоджи весело и расслабленно пожимает плечами, с ухмылкой вглядываясь в лицо Гето. Он открывает рот, намереваясь, что-то сказать, когда раздается деликатное постукивание костяшками пальцев по дверному косяку. С этого угла видно, только, то, что дверца во внутренний дворик открыта, а чужие дорогие туфли слабо поблескивают леденцово алым в приглушенном свете луны и тусклой охре лампочки. — Не помешаю? — наигранное добродушие мальчика из прихода. Гето закрывает глаза, концентрируясь на словах в своей голове и на попытке выдавить из себя всего одно. — Келья закрыта, парень, священник отдыхает, — легонько пиная Сугуру под колени, холодно роняет наемник. — Прикрой дверку и приходи завтра, окей? — А я так не думаю, — пахнет лилиями. Гибельной могильной сыростью. Но больше кровью. — Падре? Гето смотрит на лаковые алые туфли от Кутюр. Гето… плохой человек. Плохой священник. Плохой любовник, если так подумать. На кончике языка у него всего одно слово. И остаток сил уходит на него, прежде, чем холодные объятия смерти лаская его вуалью шелка за плечи, утягивает во тьму. — Заходи. Звук выстрела оглушает. * Ему в губы настойчиво что-то пихают, несуразно уговаривая выпить. С пола больше не тянет, ощущение холода меняется на свежую прохладу постельного белья. Сугуру понимает, что отчаянно прижимается губами к чему-то, что на вкус теплый металл, стекающий тонкой струйкой в желудок. Боль — отвратительная и нестерпимая, сейчас лишь угли бывшего пожара в камине. Ласковая рука перебирает черные длинные пряди (не)священника. — Чем больше выпьешь, тем быстрее восстановишься, — Годжо — аромат Шанель, пороха, Вивьен Вествуд и крови. Все здесь либо на вкус как кровь, либо на запах. Сугуру уверен, что смерть не должна быть такой. Он открывает глаза, фокусируюсь на расплывчатых очертаниях собственной спальни. Прохладное тело Сатору рядом, вес под которым просел матрас, голую кожу холодит простынь и мягкость покрывала. Тонкое запястье мальчика-Армани, окровавленное, прижато к губам Сугуру. — Блять, — Гето дергается инстинктивно пытаясь отстраниться, пока крепкая хватка ему даже толком двинуться не дает. Он беспомощно барахтается в чужих объятьях, пока ласковый мурлыкающий смех переливается звоном музыки ветров у него над ухом. — Падре, хорошо ж лежали, куда так шустро? Сердце тревожно колотится в горле, тошнота сдавливает желудок, а осознание происходящего и произошедшего за этот вечер затапливает возбужденный и усталый разум океаном. Сатору — весь перепачканный в темных бурых разводах, потеки крови из уголков губ и вид сытого кота, прижимает к себе Гето, будто свою персональную собственность. Убаюкивающе и властно. В серебряном свете луны, в нем так мало от человека и так много от образа легенд и сказок, что суеверные овцы передают из уст в уста. В келье царит мертвенная тишина. — Что ты сделал? — все вопросы складываются в один, а Годжо смешно строит разочарованную мину, наклоняясь и слизывая алые разводы с кожи. — Спас тебя, вылечил и… решил проблему с тем парнем, — юркий язык мелькает меж губ. — Справедливости ради, впервые так долго возился с человеком. Твой дружок просто машина… был. И хихикает абсолютно глупо, по мальчишески, щелкая Гето по носу. — Не делай такое сложное лицо, святой отец. Все живы, никто не умер… почти. Сугуру делает вдох, инстинктивно готовясь к очередной волне боли, но ничего нет. Будто парой часов ранее избили до смерти изуродовали мачете далеко не его. Зелень часов мигает неоновым два сорок пять. Глаза отвратительно печет. — Я теперь?.. — О, нет. Я бы никогда не обратил никого без его согласия. — Где-то я это уже слышал, — Сугуру чувствует, что круг замкнулся и превратился в точку. Его сердце, все еще стучит. Он все еще дышит. Он все еще человек. — Что могу сказать? Я фанат активного согласия, — Сатору целует его в лоб, будто младенца или мертвеца. Ни тем, ни тем он не являлся. К счастью. — Отдыхай, падре. Новый день, новые решения проблем. Обещаю скромно посторожить твой сон. Гето неспешно моргает. Раз. Два. Три… Годжо Сатору обнимает его и продолжает гладить по спине и волосам, нашептывая истории на давно мертвом языке.