bones

Он вздрагивает и инстинктивно тянется к набедренной кобуре под рясой, когда ощущает прохладные ладони на талии. Годжо — пахнет талой землёй, утренней прохладой и лесом, утыкается носом в загривок, жмётся грудью к плечам и будто кольцами змеиного хвоста обвивает тело, парализуя. — Под взглядом Господа Всевышнего, как так можно? — Сугуру прячет нервозность за улыбкой. Это первый раз, когда чужое хамство и попытки во флирт пробивают потолок. — За сто лет не научился, что людей без спроса лучше не трогать? — Если нельзя, но очень хочется, то можно, — дыхание еле тёплое касается шеи под воротником. — Да и если сны не действуют, то… Предложение про исповедальню все ещё в силе? Яркие солнечные лучи пронзают витражи церквушки, отбрасывают радужные блики на распятие Христа. Гето закрывает глаза и говорит себе… Плоть слаба. Гето говорит, что сдохнуть от лап непонятной твари, потому что на эту самую тварь у него не фигурально стоит так что орехи колоть можно, глупо. Менее странно было бы сдохнуть от рук Тоджи. Менее позорно было бы получить пулю в лоб… Сатору прижимается губами к местечку за ушком. Ласково, бережно, ненавязчиво, поглаживает грудь сквозь плотную ткань рясы. Он не говорит ровным счётом ничего, лишь играет на контрасте. Сугуру сдувает тёмную прядь со лба и считает до десяти не помогает. — Мужеложство грех, — отчаянная попытка возвать к разуму, хотя бы к своему. Сатору — перелив музыки ветра, смех на ухо, когти скребущие чёрную рясу и ладони, что накрывают руку поверх кобуры. — Грех, — не отрицает он. — Но я и так мёртв и горю в огне, стоя на этой земле. Хуже точно не будет. Ну же, падре, ты сам на меня наяриваешь по ночам. И так охотно таешь в моих руках. Я не укушу без разрешения. — Думаешь, я на это куплюсь? — Гето откидывает голову на чужое плечо. Опасно обнажённая шея, кадык дёргается вверх вниз. Взгляд Годжо за тёмными очками непроницаем. — Так ты уже, святой отец, — пальцы касаются паха, обводя возбуждённый член под слоями рясы. Плоть слаба. И Гето тоже. Он неправильный священник. И если на то пошло, не священник вовсе. * Сатору толкает его в кабинку исповедальни, та темная, тесная и маленькая до неприличия. Колени подкашиваются, а Гето обрушивается на скамью с шумом, будто груда костей. Дороги назад не предвидится. Он буквально задыхается и последний кусочек света, что пробивается сквозь темень кабинки, меркнет, перед тем, кто падает перед ним на колени. Годжо… нескладный и слишком высокий для этого маленького пространства, отчаянно ловящий момент и понимающий, в келью не пустят, но хотя бы так, свое он получит. Ладони шарят под рясой, бесцеремонно задирая эти миллионы слоев юбок. Гладкая щека жмется к коленке, а Сугуру чувствует будто ему снова шестнадцать и его пубертат цветет на манер сакуры за окном. — Хватит выглядеть таким довольным. — Когда я буду с твоим членом во рту тоже так будешь звучать, святой отец? — Сатору его откровенно дразнит. Улыбкой, ясным взглядом, каждым касанием. Он будто знает тело Гето и брал его не раз, хотя… будто, абсолютно не то слово, которое сейчас уместно. Годжо его знает. Годжо его навещал во снах вот уже слишком давно. Годжо его к себе приучил за все это время. Поэтому они здесь. Плоть слаба. Гето не священник. А Сатору просто умник, который за сто (а может и больше лет) с хреном лет научился добиваться своего любыми грязными способами. — И что же это? Падре? Вели проповедь и без трусов? Я в ужасе, — откидывая полу рясы мурлычет это проклятие человечества. — Или это все для меня? — С кем не бывает, — пятка давит на чужой пах. — Хочу ли я знать, почему у того, кто мертв так крепко стоит? Годжо качает головой, со смехом утыкаясь лбом в бедро и обдает теплым дыханием возбужденную плоть. Он прикрывает глаза, ведет носом от основания до головки, а потом неспешно и аккуратно обхватывает ее только губами. На манер излюбленных леденцов, посасывая размеренно и игриво обводя языком уретру, дразня ее. Разнузданный. Ленивый. Слишком поглощенный шоу, которое устраивает. Его температура тела ниже, чем у человека и это почти не ощущается сейчас, когда губы плотным кольцом смыкаются у основания, а сам Сатору з а м и р а е т. Он не дышит, не двигается, лишь сглатывает и стенки горла сокращаются вокруг ствола. Гето запрокидывает голову наверх, негромко постанывая. Он зажимает себе рот ладонью, чтобы не звучать слишком громко. Он не знает чего боится, но эхо тут звучное, яркое и моментально станет понятно кто и чем здесь занимается. В принципе. Звук глубокой глотки отдается эхом только в его голове, вместе со звуком отчаянно бьющегося сердца. Гето плавится, упираясь затылком в стену и шире разводя ноги. Длинные когти царапают кожу бедер, задевая портупею кобуры. Сатору — синева во взгляде, бесконечная похоть, выцеловывает кожу на внутренней стороне бедер, прикусывает и оставляет созвездие засосов, помечая собой. — Если бы ты только разрешил, — шепот шелеста шелка по коже. — Если бы только позволил… Я бы прижался ртом к бедренной артерии. Оставил бы яркий след на тебе. Я бы пометил тебя, человек. Показал бы насколько укус может быть… Сугуру бережно касается контура розовых тонких губ, размазывая слюну и предсемя. Его безумие — бескрайнее сумасшествие. Он заигрывает со смертью так долго и бесконечно, что уже разучился понимать где нужно остановиться. Он заигрывал с Сатору Годжо слишком долго, что прекратил ощущать опасность от него. Он… — Так кусай, — блаженный стон. — Покажи мне. Плоть слаба. И Гето Сугуру тоже… Острые клыки прокусывают смуглую кожу.