Ради твоего же блага

      Еще одна бойня с бандой Икебукуро завершилась, но для Чифую вечер еще не закончился. Потрясающее ощущение адреналина все еще дрожало в жилах парня, когда он брел по живописным улочкам ночного Токио. Свет фонарей давал небольшую, но хоть какую-то видимость, делая его тень смутной и озорной. Бетонные огромные высотки, словно дремлющие гиганты, стояли в безмолвном контрасте с этим хаосом, что он только что пережил. Ослепительная боль испепеляла все его мысли, когда он шлепал по улицам ночного Токио, леденящий ветер злорадно стаскивал с его израненного тела последние остатки тепла — октябрь крал остатки лета.       Под глазом у Чифую поблескивал свежий синяк, дар бойца Икебукуро — этим почетом ты мог похвастаться лишь если сумел выстоять в драке с ними. Из разбитой губы капало несколько капель крови, упорно обводя его подбородок и оставляя меланхоличный след на асфальте. Он не жаловался. Боль была лишь напоминанием о том, что он сделал свое дело, что он сумел защитить капитана.       В голове парня крутились воспоминания: о сегодняшней бойне, о Баджи, о том, как тот уклонился от удара, о том, как волосы капитана растрепались в этот момент. И о том, как он в пылу боя не заметил готовящийся удар от другого противника, который как сыкло нападал сзади. Хорошо, что Чифую не сводил глаз с друга. Капитан первого отряда остался невредим, Чифую помог ему уйти от удара. Конечно, ценой фингала, но в груди было так тепло.       Под светом уличного фонаря Мацуно остановился, оперевшись спиной о прохладный столб. Тусклый свет был его единственным компаньоном в этом тихом уголке города. Его сердце сжималось в груди, наполняя глаза неожиданно теплыми слезами. Это ведь была не просто забота о товарище? Парень осознал это давно, гребаная любовь. Неразделенная, слепая, упрямая — и Чифую считал ее своим проклятием.       — Блять…       Тяжелый вздох прорезал ночную тишину, и блондин снова рванул вперед, покидая защиту уличного фонаря. Домой он шагал долго, но шаги были твердыми, он знал, что сделал все, что мог, и эта мысль успокаивала его. Влюбленность, так ли она нужна в их мире?       Глыба железобетона, показавшаяся впереди, лишь подчеркивала его прохладное одиночество. Чифую поежился, то ли от холода, то ли от вида сиротливой многоэтажки, что являлась его домом.       К черту лифт. Лестница в убогом подъезде казалась ему бесконечной, единственным светлым пятном в эту ночь было лицо Баджи, которое он видел в своих мыслях, как факел в ночи. Волосы, растрепанные и длинные — волны вечной темноты. Оскал, отталкивающий и притягивающий одновременно, клыки — зазубрины обнаженных чувств. Глаза, глубокие и темные — сгусток непостижимого хаоса и одновременно уверенности, которой Чифую всегда так завидовал. Как он был таким бесстрашным? Баджи Кейске, его капитан, его друг, его божество.       Подъем по лестнице становился все сложнее и сложнее, но образ вспыхивал ярче и ярче. Счастливые моменты, когда они разделяли смех, когда все вокруг было океаном тепла, когда ощущение их взаимного притяжения было самым настоящим. Вспоминая тепло руки, когда они обменивались рукопожатиями, Чифую почувствовал соленый привкус — он кусал губу, чтобы справиться с болью в сердце.       Парень ввалился в дом, стараясь быть как можно более тихим, босыми ногами по деревянному полу, избегая скрипучих дощечек. Фонарь на улице одолевал мрак окна, бросая мягкий свет на потертую мебель и подергивающиеся занавески.       Внезапно за спиной Чифую щелкнуло выключателем, и мягкий свет потолочного плафона вонзился в его покрасневшие от усталости глаза. Перед ним стояла его мать, лицо осунувшееся, круглые влажные глаза наполнялись слезами и, кажется, не в первый раз за вечер.       — Ты снова дрался? Милый мой мальчик, что с тобой происходит? — грустным упреком прозвучал ее голос.       — Все в порядке, мам, — машинально прокашлял в ответ Чифую, мягко усмехаясь, стараясь казаться спокойным и уверенным.       Но мать казалась иначе настроенной. Печаль в ее глазах сменилась резкостью, взгляд стал более проницателен. Нежность в голосе исчезла, уступая место ледяному тону.       — Сядь. — Прозвучало приказное, почти неузнаваемое от нее. Чифую почувствовал, как мама почти что отшвырнула его на старое винтажное кресло этим словом.       — Твой отец и я, несмотря на все наши разногласия, пришли к единому решению. Боюсь, тебе это не понравится.       В животе моментально связался неприятный узел тревоги, в глазах можно было заметить панику, парень весь сжался в ожидании.       — Мы решили отправить тебя в психбольницу.       В голове резко замерзло, он буквально ощутил как мозг покрыло коркой льда, ни мысли не протиснуться. Он вгляделся в глаза матери, ища там признак шутки, но увидел только решительность. Его поджилки взбухли, охваченные неожиданной яростью и страхом. Какую еще нахрен психбольницу? Это не могло быть правдой. Он нахмурил брови, сжал кулаки и возразил:       — Вы что, сошли с ума? Почему вы так поступаете со мной? Я не сумасшедший! — резко прокричал Чифую, едва успела мать выговорить своё намерение. Его голос, словно призрак, вырвался из его истерзанного горла, затряс жилище, искоса глядя на мать, одну и единственную опору этого безумного мира.       Его взгляд бросался из стороны в сторону. От стены к стене, от семейного портрета к зеркалу на противоположной стороне комнаты, вглядываясь в его бушующее отражение — обезображенное змеиными мазками крови лицо.       — Все будет хорошо, — мягко проговорила мать, постепенно возвращая свой привычный тон. — Эта больница… для твоего же блага. Для твоего спокойствия.       Но Чифую лихорадочно встряхивал головой:       — Нет, нет, нет! Я в порядке, мам. Да, я подрался. Да, я неправильно поступил, — он движением руки раскрыл форму, показывая израненную грудь во внезапном порыве, с каждым словом обнажая на белой свежести кожи выступали шрамы и синяки. — Но это моя ошибка, моя война, и я буду стоять до конца!       Мать просто смотрела на него своими стеклянными, прозрачными глазами, полными любви и горечи.       — Это не твоя война, Чифую, — тихо произнесла она. — Это не твоя борьба. Ты не обязан жертвовать собой. Ты заслуживаешь лучшего.       — Я… — Чифую уже не знал, что сказать. Его губы, разорванные как будто ножом, выдавали лишь беззвучные стоны. Его мир, видимо, уже перевернулся.       Боль и огорчение в глазах матери ранили хуже кулаков. И он закричал. Кричал ужасные слова, бросал их словно ножи, резал ими, губил. Он выплеснул свою ярость и боль на нее, дико и безудержно, но ее взгляд оставался таким же грустным, мягким, но полным решимости. Боль в нем была почти невыносимой.       — Все наладится, мой мальчик. Тебе обязательно станет лучше.       Чифую поймал себя на мысли, что плачет — его собственные слезы горят на щеках. Он смотрел на мать, но мир вокруг них расплывался. Боль, страх, ярость — все это боролось в нем, раня, как вихрь клинков.

***

      Со скрежетом реальности в ушах Чифую медленно пробуждался от бесконечного темного кошмара, который другие могли бы назвать «сном». Его тело было разбито, словно его отхреначили тысячей кирпичей. Это была цена за воспоминания о вчерашнем дне, каждую секунду которого он прокручивал в своей голове перед сном снова и снова, как старую пластинку с грустной мелодией. Баджи, его волосы, звериный оскал, отблеск благодарности во взгляде.       Сквозь болезненную дымку забытья Мацуно заметил тяжелое дыхание небольшого комочка рядом с ним. Пик Джей — единственное живое существо, к которому мог приткнуться Чифую в этом мире, невозмутимо спал рядом. Свет мягко струился через трещины в старых шторах, освещая золотые зрачки кота. Разбудив его своим движением, Чифую почувствовал глубокий укор со стороны Пик Джея за сорванный дрем.       Сон парня был тяжелым и неублажимым, словно бесконечная модная тусовка в углу его сознания, после которой обязательно наступает неделя длительного похмелья и отходов. «Может быть, это будет обычный день», — подумал он, садясь на кровати. Никогда ранее Чифую не чувствовал себя столь отчужденным от собственного тела, от собственной жизни. Он был убит и перемолот этим нелюдским решением, брошенным ему матерью. И был нещадно сожран собственной безответной любовью с острыми как бритва зубами. Глоток воздуха застревал в груди, словно зажатый в тисках грудной клетки.       Его руки влажные от пота, чувства разбросаны по всему его телу, сердце начало биться как бешеное. Ему не нравились мысли о больнице, госпитализации. Все эти медицинские процедуры сводили его с ума натурально, не только в голове его матери. Они наполняли его нутро страхом. На лице не было никакого выражения, но его внутренний мир кричал от страха.       Парень посмотрел на своего кота, погладил его мягкое теплое тело. Кот громко мурлыкнул, прикрыл глаза от удовольствия, и тогда Чифую почувствовал небольшой приток радости. Но это только на мгновение отстранило его от страха. Несмотря на теплую мягкость кота под его ладонью, Чифую дрожал от внутреннего холода.       Он не хотел в больницу. Ему не нравилась та тишина, эти стены, белые лабораторные халаты врачей. В больницах он чувствовал себя оглушенным. Он не хотел туда идти, неужели это так сложно понять?! Ему не хотелось отдавать себя на растерзание стерильному миру больничной палаты, где все пронизано запахом антисептика, а эхо безумных снов превращается в реальность.       Он чувствовал себя одиноким и брошенным, расколотым между непослушанием родителям и собственным страхом. Он продолжал гладить кота, пытаясь успокоить свое сердце, но это едва ли помогало. Это ошибочная утеха, которую он предлагал себе. Как полудикое животное, согнутое в углу, оставленное один на один с огромной страшной тенью, которая шептала, что ничего не сделает с ним.       Вся эта ночь была одним бесконечным снарядом, который, медленно раскручиваясь, летел прямо в Чифую, а это утро было воронкой от взрыва. Он знал, что вся эта чертова яма группировок разрушительна. Но влетел прямо в нее, как комета, и сейчас за считанные минуты потерял все, что когда-либо имел. Банду, Баджи — все они были утеряны где-то в этой черной бездне. Неужели кто-то будет с ним общаться после психушки?       9:02. Время было таким неумолимым. Чифую вдруг с ужасом понял, что минуты свободы сочтены. Эта мысль была холодна и горька, как остывший черный кофе без сахара. В глубине души он всегда знал, что кто-то в итоге придет за ним. Он знал, что кто-то будет лезть своими грязными руками в его душу, выявлять его изъяны, вырывать наружу то, что он так тщательно пытался спрятать. Кто-то обязательно захочет его исправить, ведь он сам чувствовал себя неправильным. Может, это к лучшему? Вдруг это… пройдет?       Вот-вот зайдет мать — он слышал за дверью сухое шарканье ее тапочек по полу. Часы на его телефоне просто замерли, оставляя где-то Баджи в безопасности сумрака сна. Но нужно было попрощаться, иначе он не мог и дрожащими пальцами он крепко сжал мобильный.       Силы медленно покидали его тело, когда он набирал номер Баджи. Он знал, что, может быть, это будет последний раз, когда он услышит его голос. Когда я смогу вернуться? Секунды становились вечностью, пока он слушал гудки в своей трубке, каждый из которых был для него как удар молотка по груди.       Вдруг гудки прекратились, и его уши заполнил сонный и недовольный голос Баджи:       — Какого черта так рано звонишь, Чифую?!       — Баджи… — звуки, тихие и полные отчаяния, вырвались из его рта.       Баджи, услыша голос друга, буквально мог представить его там, с лицом бледным от ужаса, и глазами, полными страдания. Он почти физически мог почувствовать это отчаяние в голосе друга. Чифую это понял без слов капитана.       — Баджи, — голос Чифую был хриплым и низким, словно он внезапно постарел, — меня забирают в больницу.       Слова повисли в воздухе, как неизвестный вердикт. Мацуно слышал, как на другом конце провода Баджи переводит дыхание. Была ли там пауза? Или просто показалось?       — Чифую… — Баджи замялся, и Чифую уловил нотку неуверенности в его голосе. Он закрыл глаза и приготовился к удару, но ответ был неожиданным: — Это из-за того долбоеба? Я его прикончу нахрен.       — Нет, — Чифую даже смог улыбнуться в трубку от такой реакции капитана, — так нужно, родители так решили.       На какие-то мгновения в трубке снова повисла тишина.       — Чифую, будь сильным.       Мацуно на секунду замолчал, но продолжал мягко улыбаться, блеск решимости отразился в его глазах, будто он принял свою судьбу и теперь взялся за груз этой новой реальности.       — Буду, — тихо произнёс он. — Шрамы только делают нас сильнее, верно?       Баджи усмехнулся в трубке, и Чифую ощутил, словно они все еще были бок о бок на улицах Токио, а не в какой-то иной, странной реальности.       — Я буду навещать, обещаю, — тихо сообщил Кейске.       — Я не уверен, что там разрешены визиты, — ответил Чифую, в его голосе послышался оттенок усталой иронии. — Но я обязательно узнаю. И если что, позвоню.       От этого обещания веяло тоской, оно было словно мокрый пес, одиноко свернувшийся в углу помойки.       — Знаешь, Баджи… Я буду скучать, — его сердце переполнилось страхом и надеждой одновременно. Словно длинный затяжной вздох это вырывалось из глубины его души.       — По Тосве, — быстро добавил он, наверное, слишком быстро, чтобы прикрыть свое смущение и предотвратить недоразумение. Будто стараясь доказать, что он говорил о тоске по их прогулкам, по дракам, по привычному и привычкам, а не по тому, кто был на другом конце трубки.       — Будь уверен, мы тоже по тебе будем скучать, Чифую. Ты всегда будешь частью нас, — произнес Баджи, пытаясь придать уверенности себе и своему другу одновременно. Но оба понимали, что разговор близок к завершению, и Мацуно ненавидел этот факт.       — Я обязательно позвоню… если получится, — снова обещал Чифую, прежде чем разговор оборвался, оставляя пустоту и ошеломляющую тишину на своем месте. Еще одно обещание, такое же тоскливое, как нетронутая миска с вкусной едой возле пса.       Он протер глаза, которые стали влажными, и поднялся, видя свою мать, стоящую в дверях его комнаты.       — Пора, Чифую, — ее голос был тверд и ненавязчив.       — Я не хочу идти, — с полным безразличием в голосе возразил Чифую, потирая свое скованное тело.       — Чифую, ты… — она начала, но замялась. Госпожа Мацуно знала, что ее сын был упрям как осел, но дело было важное.       — Мам, я хочу остаться здесь. Я не нуждаюсь в психушке. Я могу стать лучше и без этого, — продолжал Чифую, смотря на свою мать с обнадеживающими глазами.       Она улыбнулась притворной улыбкой и кивнула:       — Чифую, ты всегда так говоришь. Но мы не можем рисковать больше. Ради твоего же блага.

***

      Блики утреннего Токио зарывались в пытливые глаза Чифую, перебегая от светлых огней реклам на небоскребах до темноты улочек в тенях бетонных гигантов, до которых не добиралось солнце. Переплетение света и тьмы, звеньев огромной неразорванной цепи, образующей текучий ландшафт метрополиса.       — Не бойся, сынок, — нежно проговорил его отец, опасливо вглядываясь в обмотанное в бинты лицо Чифую, пока машина качала их по ямам городских улиц. — Мы делаем это ради твоего же блага…       В голове Чифую кипела каша из гнева и обиды. «Ради твоего же блага», — эти слова он слышал уже в третий раз за утро, и они звучали просто бессмысленно. Они как эхо отражались в пустой комнате его разочарований. Почему все решают за него? Почему все думают, что знают, как будет для него лучше? Это раздражало гораздо больше, чем бессонные ночи и одиночество. Он почувствовал горький запах предательства. Родители прятались за своими словами, не видя, что причиняют еще большую боль. Да и что они знают о его боли? Он ощутил горькую желчь в горле и проглотил ее, как горькую пилюлю реальности. Их жалость ему не нужна. Мальчишка вздохнул, смотря на мелькающие мимо картины города. Где-то там, где зажигаются неоновые огни, его друзья сейчас, возможно, наслаждаются весельем и юной свободой. А он, обозленный, раненый и одинокий, движется к страху, который ждет его внутри белых стен больницы.       — Я знаю, пап, — проблеял Чифую, усталость залегла на его голос дымкой. — Я знаю…       Мир за окном превратился в размытую карусель — все изменилось, и с каждым километром, который они проезжали, его старая жизнь становилась все дальше.       Отец помолчал, глядя на дорогу.       — Чифую, ты понимаешь, правда? Это… Это не навсегда. Я хочу, чтобы ты знал, что мы тебя любим…       Глаза Чифую неподвижно смотрели на плавно меняющийся городской пейзаж, он даже не думал повернуться к отцу. Токио — увидит ли он этот город, еще оставаясь собой? В сердце зиял разрыв, но он не позволил слезе упасть. Он устал, но он сражался, и теперь ему остается только смотреть в окно и видеть, как мир, которым он руководил вместе с Баджи — исчезает позади.       — Я знаю, пап. Я знаю, — повторял он тихо.