Ради твоего же блага

      Прошла пара отвратных дней, лишенных всякого смысла. В отрешенности серых стен убого покоя палаты, Чифую с отвращением глядел на давно не крашенный потолок. Стойкий запах дезинфицирующих средств стал тьмой, в которой утопали его мысли. Он лежал на своей твердой койке, на которой обнаружилась нежелательная связь со своим собственным телом — жесткость и холод стали ненавистным напоминанием о его текущем состоянии.       «Как Баджи там? Что он делает?», — вопросы бомбили мозг, словно заклинание, своего рода молитва. Они создавали в голове Чифую многоцветный калейдоскоп всевозможных и невозможных прогнозов. Взгляд наткнулся на трещину, и мозг нарисовал, повторяя образ Баджи, — зверя, готового к драке, он выглядел достаточно угрожающе, но в то же время имел свою чарующую привлекательность. Он вновь визуализировал его распущенные волосы, неукротимые, как сам их обладатель, звериный оскал, который ослеплял и отражал отвагу и упрямый дух, до конца сражающийся.       «Рассказал ли он все Тосве?», — с некоторым беспокойством думал Чифую. Вспоминая прохладу руки Баджи, прикоснувшейся к его, и его заражающий смех, который звучал как триумф над бедствиями. Чифую почувствовал, как его сердце утонуло в печали по разорванной связи — он невыносимо скучал.       Воображаемые сцены сталкивались и ломались о стены его сознания, треск их заполнял мозг стекловатой. За этой безмолвной бурей его тело оставалось недвижимым, зажатым между холодными простынями больницы и жесткой поверхностью кровати, его душа каталась на волнах бесконечных надежд и тревог. Он знал, что жизнь уже не такая, как прежде, но едва сдерживалась нотка надежды, внедрившаяся в самую глубь, наполняя сердце неизвестностью будущего. «Еще пару недель, и я его увижу», — билось внутри.       Первые несколько дней в больнице для Чифую были как спиральное путешествие в недра адского мира. Таблетки, которые давала медсестра, занимали его рассудок как инопланетный захватчик, получая все более прочные позиции в его мозгу. Воображаемые холмы становились более крутыми, ухабы на дорогах безумия — более глубокими, а он надеялся, что с каждой дозой его сущность могла найти новые пути и стратегии сопротивления. Сопротивления наваждению Баджи Кейске.       — Ты будешь их пить, Чифую, — вколачивал в его голову Абэ, высокий блондин с лицом, словно вырезанным из льда, когда вначале Чифую выразил протест, сообщив, что ему плохо от них. Он смотрел на врача, как на призрака, многократно пытаясь сфокусироваться на его лице. Видимо, от горькой иронии человечество изобрело эти таблетки, чтобы убить само себя.       — Полюбишь их вскоре, как и все, — говорила одна из медсестер, ее улыбка была как у кошки перед тем, как она дарит тебе «подарок» в виде царапины. Дрожащими пальцами он принимал эту голубую или иногда желтую смерть, бессилие его было очевидно. Он видел, как Абэ наблюдал за каждым его глотком, его глаза были настолько проницательными, что Чифую подумал, что может буквально сгореть от его взгляда.       — Мне не нравится их вкус, — жаловался Чифую, когда мышцы его горла восставали против вторжения. После принятия были неизбежны часы тошноты и слабости.       — Никто не говорил, что они обеспечат удовольствие, Чифую. Они обеспечивают контроль. Разве не этого ты хочешь? — тревожно спросил Абэ, его голос звучал как молитва. Молитва, которую Чифую уже забыл.       И тогда он понял, что сопротивление — это бессмысленно. Эти таблетки опускали на него свой туманный покров, затуманивая разум и выцеживая эмоции, пока он не останется пустым, как оболочка. Но, может быть, это и было его спасением в этом безумном мире, в мире, где Баджи никогда не будет с ним. «Верно?»       Чифую сжимал оболочку таблетки в ладони, стараясь угадать, что это — панацея от боли или основание для новой. Пошатываясь, он, словно марионетка, подошел за стаканом, чтобы выпить свою дозу безысходности. «Баджи», — шептал он, чувствуя, как имя любимого утопает в горьком вкусе лекарства. Мацуно надеялся, что эти таблетки, блестящие словно жемчуг, могут стать безжалостным пламенем, которое сожжет все его чувства дотла, словно никому не нужные старые газеты.       Он пытался уловить эту оболочку забытья, которую ему обещали эти таблетки. «Баджи», — снова стонало в мозгу, словно смеясь над этой нелепой надеждой. Сердце гудело от голода эмоций, жаждущего снова услышать смех капитана или почувствовать прикосновение его руки. «Прости меня, Баджи», — пробормотал он, возвращаясь в палату. Последний остаток надежды покинул его, уступив место вялому безразличию. «Я верил, что могу любить, не становясь слабым…»       В медленном танце таблетка забвения скользила по его горлу, исчезая и забирая с собой воспоминания. Чифую начинал срываться в этой химической заразе, в голове что-то шуршало и гудело, точно затрепетала стая диких пчел. Вот они пикировали в его мозг, трафаретами рисуя немыслимые картины. Он то рвался к свету, яркому и слепящему, но такому чёртовски желанному, то скользил обратно в бездну, где растворялся в темной пустоте.       Желудок тоже не отставал, словно он всю жизнь питался свинцом. Тошнота валом хлынула, выгибая его в ножницы, а потом… потом, словно бесовская карусель, её заменяли галлюцинации. Все вокруг менялось, как под ударом в магический гонг. Стены комнаты качались и пульсировали, словно гигантская живая кишка.       Непонятно, было ли это похоже на кайф. Больше всего это напоминало сумасшедший лабиринт ужаса, но надо заметить, это был единственный способ, которым Чифую мог обмануть себя, маскировать боль своего сердца.       Тогда как веки опускались под весом усталости, его сердце билось в такт разбитым фотонам, которые взрывались в глубине его черепа. Он впадал в забытье, где все существовало и не существовало одновременно. Сон окружал его, словно шальной художник, который рисовал сумасшедшие картины, тихо хохоча.       Забыть. Эта жажда забвения виляла перед ним, как зеленая морская змея. Может быть, смертельно опасная, но, в конце концов, единственная тропинка, ведущая из лабиринта его собственного мозга.

***

      Первая неделя в больнице для Чифую была полна тумана, состоящего из сонного забытья и ненастного осознания. Его разум ушел на отдых, передавая управление своего тела в руки этого не менее, он был уверен, сумасшедшего Абэ. Таблетки, казалось, вывернули его мир наизнанку — границы между сном и явью были стерты, его дни и ночи слились в одно бесконечное пребывание в полудреме.       Он почти ничего не ел, но Абэ, похоже, мало волновало состояние его аппетита. Всё, что его интересовало — это удостовериться, что Чифую не откажется от своей дозы таблеток, подаваемых ему на серебристом подносе. Врач следил за каждым движением Чифую, пристально наблюдая за тем, как тот глотает таблетки. Раз за разом, раз за разом.       Чифую витал в ныряльном колоколе своего сознания, лишь изредка выплывая, чтобы взять глоток реальности перед тем, как позволить таблеткам снова утащить его на дно. Боль, которую он ощущал, заглушалась ими, порождая редкие моменты комфорта в его искаженной реальности. Но не всегда они могли заглушить его пробудившуюся отчаянную тоску по банде, по Баджи…       Раны заживали на его теле, но таблетки отобрали последние крохи внимания к деталям действительности. Покрывшийся коркой разрез на локте уже не болел, но Мацуно не находил в себе сил даже обратить на это внимание. Его кожа, обычно такая чуткая, лишилась всех ощущений, перестала реагировать на прикосновения. Губы были изжеваны в неконтролируемых приступах галлюцинаций. Он уже не понимал разницы между холодом и теплом, болью и удовольствием.       Мир вокруг исчез, став всего лишь серым туманом, равнодушным, как теперь он сам. Все цвета потускнели, все звуки стали однообразны. Еда утратила вкус, а жизнь — смысл. Он превратился в пустую оболочку, внутри которой уже не было души, только механизм, выполняющий свои функции.       Он забыл, какой вкус у радости, и как пахнет счастье. «Как пахнет Баджи? Его волосы… Я ведь помнил». Ему стало все равно, живет он или умирает, время потеряло значение. Но это не была смерть — это было что-то хуже. Душа постепенно превращалась в пепел, который рассеивался по ветру, и он совсем был не в силах собрать его обратно.

***

      Между холодными, белыми стенами больницы каждый день для Чифую начинался и заканчивался одним и тем же образом, как книга без сюжета, которую он был вынужден читать снова и снова.       Вторая неделя его пребывания в больнице прошла без видимых изменений. За окном сменялись дни и ночи и не жалели никакого света на его палату. Внутри него была пустота, как будто все его чувства и мысли развалились на части, оставив его с гулким эхом забытых эмоций.       Врачи приходили и уходили, осматривали его, говорили на медицинском жаргоне, который он почти не понимал. «Стабильное состояние», «прогресс», «реабилитация» — эти слова казались ему такими отстраненными и бессмысленными. Было все равно, заживут ли его раны или нет, потому что даже на второй неделе он чувствовал, как его душа продолжала кровоточить. Все вокруг казалось бесцветным и безвкусным. Обеды, которые ему подавали, были одним из немногих разнообразий его дней, но даже они не лезли в глотку. Белое картофельное пюре, белый хлеб, белое молоко. Иногда он думал, что больница пытается засосать в себя все цвета жизни.       Другие пациенты приходили и уходили из палаты. Некоторые оставались на ночь, некоторые — на несколько дней. Но он был там постоянно, как белая скала, опустошенная рекой времени. Чифую молчал, слушал их разговоры, их смех, их стоны. Он чувствовал, как каждый новый пациент оставляет в нем свой след, как отпечаток пальца на пыльном стекле. Но это ничего не меняло — для него они все были только прохожими в его безучастности к миру.       Во вторую неделю его пребывания в больнице Чифую посетило одно чувство, которое все же могло бурлить в глубинах его изнуренного сердца, — апатия. Это был щит вокруг него, как бархатный покров, эфемерный и ядовитый, оставляя его неподвижным и отстраненным от всего вокруг него. Он закутался в него, будто в единственное спасение от острых краев его разбившегося мира.