Голос тьмы

Во имя любви мы готовы на многое, даже на те пороки, которые раньше казались нам неприемлемыми.

Анатоль Франс

Облачные глубины этим утром не встречали адептов своим привычным спокойствием и безмятежностью. Воздух стал тяжелым, тихий шепот осуждения не прекращался до тех пор, пока почтенный старейшина не бросил взгляд на толпу юношей и девушек, после чего они сразу поутихли. На всеобщее обозрение привели юношу, который теперь сидел на коленях и не осмеливался поднять глаза. На пути сюда, хромая на обе ноги, он все же держался ровно, как и полагается примеру для подражания и гордости клана Гу Су Лань. Однако сейчас гордость почтенного наставника Лань Цижэня была запятнана вопиющим поступком, совершенным не так давно. — Пятьдесят второе правило клана Лань. — Запрещено водить дружбу с порочными людьми. Юноша в белых одеждах, на которых нет ни малейшего пятнышка, казался для многих здесь собравшихся пятном позора. Его считали предателем, лишенным права на слово. — Ты посмел выбросить из головы фундаментальные основы клана! Сможешь ли ты оправдаться перед предками клана Лань? Как никогда раньше, все эти правила сейчас кажутся не более чем глупостью, насмешкой. Разве сами предки не жили так потому что нужно? Потому что жить иначе считалось порочным и неправильным. — Осмелюсь спросить дядю: кто праведен, а кто порочен? Где чёрное, а где белое? — Прекрасно. И это воспитанный мной лучший ученик. Ванцзи, ты разочаровал меня до глубины души. Никакие правила, высеченные на камне, не могут решать, как жить и как поступать. Он бы и рта не раскрыл, если бы вдруг не осознал эту истину. — Я приму любое наказание. И даже когда звучит окончательный вердикт, юноша не колеблется, оставаясь всё с тем же выражением лица, с коим его привыкли видеть все. Отстраненным и беспристрастным. — Тридцать три удара? — Лань Сичень после озвученного вердикта впадает в ступор. Дисциплинарный кнут. Если наказание произойдёт единовременно и беспрерывно. Что же тогда станет с его братом? — Дядя…но не слишком ли это? — мужчина отбросив все правила приличий, встаёт перед старейшиной закрывая собой юношу на коленях. — Дисциплинарный кнут и в удары в таком количестве, это слишком суровое наказание! Однако, Лань Цижэнь остается непоколебим. Игнорируя слова племянника, мужчина лишь отдаёт указание взмахивая рукавом: — Принесите дисциплинарный кнут. — Но дядя! — не унимается мужчина, но замолкает когда позади раздаётся тихое: — Брат. Юноша в чьих глазах ни тени страха, лишь едва заметно мотает головой — «не нужно». У одного взгляд словно у статуи холодный, у другого полный отчаяния и беспокойства. — Сичень, отойди по-хорошему. — приняв в руки дисциплинарный кнут, старик еще долго смотрит племяннику в глаза. — Он ранил тридцать три старейшины нашего клана, и будет справедливо нанести по удару за каждого. Это не учитывая того, что он совершил измену защищая этого негодяя! — на последнем старик взмахивает рукавом едва ли не крича от распирающей злости. — И все же, Ванцзы никого не убил, только ранил. Сейчас, вы собственными руками можете убить его если поступите таким образом. Что тогда? Что тогда дядя?! — Мужчина вдруг повышает голос. Многие, не ожидая такого от главы клана вздрагивают. Привычно спокойный и сдержанный первый нефрит никогда ранее не разговаривал с ним в таком тоне. — Лань Сичень! — Брат! Оба голоса единовременно раздаются, обращаясь к нему. Старик Лань, вскипая от гнева, отдаёт указание убрать раздражающую «преграду» куда подальше. — Позвольте принять часть ударов вместо него, дядя! Я прошу вас! Несмотря на протесты и крики, никто не слушает его. Лишь взгляд полный вынужденного смирения и молчаливой благодарности провожает его, когда двое рослых мужчин оттаскивают главу клана в сторону. — Нарушение правил клана. Меч направленный против своих же старейшин. Ты готов принять наказание? Стоит лишь произнести решительное «готов», как с юноши стягивают верхнее одеяние, запихивая в рот кляп. Первый удар безжалостно рассекает воздух, оставляя на некогда идеальной спине глубокий порез. Но он не смеет проронить и звука, сжимая кулаки так сильно, что кажется, они вот-вот хрустнут. — Нарушение правил клана. Второй удар, еще сильнее первого также сильно впивается в спину оставляя кровавый порез. — Неуважение к старшим. — все также холодно и жестоко. Невыносимая боль охватывает мужчину. И это только второй удар. Глаза, полные сожаления, направлены на него. Но он не видит их, его спина прямая, точно как стебель бамбука, сгорблена. Голова низко опущена. Едва ли он успевает сделать вдох, как его вновь охватывает волна боли. Третий удар. — Дружба с порочными людьми. На третьем ударе голос подрагивает. Зубы сжимают ткань во рту сильнее. От усиливающейся боли не хочется жить, но он не показывает свою слабость. Следом наступает четвертый, пятый, шестой удар… Мучительный стон вырывается из горла. Едва ли он выдержит всё это, не издав ни звука. Даже Лань Цижэнь начинает понимать это, удары становятся менее интенсивными, но все такими же обжигающе острыми. Седьмой, восьмой, девятый удар… Слезы начинают скатываться по щекам. Кровь неудержимым потоком вырывается из горла. Мужчина, олицетворяющий саму сдержанность и терпимость, начинает кричать, хоть и не так громко, сдерживая крики настолько, насколько это вообще возможно. Еще три удара кнута происходят единовременно. Постыдные всхлипы вырываются из горла. Его лицо становится сокрушенным и искаженным от боли, мускулы щек и челюсти напрягаются, создавая маску неописуемого страдания. — Ааааааа…! — вопль, который разрывает тишину, словно нож пронзает плоть. Сквозь сжатую ткань уже давно пропитанную кровью раздается мучительный крик, больше похожий на мычание. По толпе проходит дрожь. Юноши и девушки вздрагивают от этого крика. Некоторые, съежившись, опускают головы, словно в страхе, что и их коснется та же участь за малейшее непослушание. — Дядя!.. прошу вас…остановитесь. — взывает глава клана, но вместо того чтобы остановиться, «палач» лишь усиливает удары, желая покончить со всем этим как можно скорее. Как бы силен ни был человек, он остается человеком. Даже второй нефрит клана Лань не в силах удержать рвущиеся наружу крики. Внутренний голос говорит держаться достойно, несмотря на боль, несмотря ни на что, быть сильным. Но разве способен человек быть каменным изваянием? Пот стекает со лба, застилая глаза. Слезы бегут сами собой, перед глазами вспыхивает образ некогда беззаботного юноши. В его глазах блеск, а на губах улыбка. Но и он обращается в пыль, когда тьма захватывает все на своем пути. Тридцать третий удар, самый жестокий из всех, заставляет юношу выгнуться от боли. Однако он уже словно не чувствует её. Тридцать три удара дисциплинарным кнутом нанесены в одночасье. Наказание приведено в действие. Последний удар после которого все замирает. Тишина настигает всех вокруг, словно мир затаил дыхание. Ни единого звука, ни малейшего шороха. Наступает момент абсолютного безмолвия. Юноша на коленях, окровавленный, словно теряя искру жизни, медленно закрывает глаза, падая на пол. И лишь тогда из рук «палача» подает на пол дисциплинарный кнут. — Ванцзы! Лишь тогда Лань Сиченя наконец отпускают, и он подрывается к нему. Мужчина с трясущимися руками падает на колени перед умытым в собственной крови бессознательным юношей. Слезы бурным потоком начинают литься из глаз. Плевать на сдержанность и лицо перед другими. Сейчас это не имеет значения. — Лекаря… Позовите лекаря!