Пожалуйста, останься

And I don't want the world to see me,

Cause I don't think that they'd understand.

When everything's made to be broken,

I just want you to know who I am.

«Goo Goo Dolls — Iris».

Вот уже третью неделю Бомгю чувствует себя полностью разбитым. Даже слово «разбитым» кажется слишком мягким, слишком человеческим и аккуратным для того, чтобы описать то, во что превратилось его существование. Его состояние не подходит ни под одно привычное объяснение того, насколько плохо может быть человеку в тяжёлой депрессивной фазе, потому что всё, что он ощущает внутри собственного тела, давно вышло за пределы обычной усталости, тоски или апатии. Это было что-то куда более мерзкое, вязкое и беспощадное. Порой ему казалось, что собственная кожа натянута на нём неправильно, будто она чужая, будто её хочется содрать с себя вместе со всеми нервами, мышцами и памятью, только бы перестать чувствовать это гнилое, удушающее отвращение к самому себе. Хотелось выть, не сдерживаясь, захлёбываясь воздухом, как раненый зверь, которого загнали в угол и оставили умирать медленно, без права на помощь и без надежды на спасение. Каждый день его терзают беспощадные мысли, с методичной жестокостью вырывающие из него всё то немногое, что когда-то ещё казалось живым и цельным. Они не просто приходят — они вгрызаются, рвут, перекраивают его изнутри, оставляя там, где когда-то было сердце, только воспалённое, кровавое месиво. Он задыхается. Задыхается от тяжести, что наваливается на плечи с самого пробуждения, от внутреннего шума, от невыносимой усталости, от самого факта собственного существования. Иногда это ощущается почти физически: будто кто-то встал коленом ему на грудную клетку и с ленивым безразличием давит всё сильнее, наблюдая, как он постепенно теряет способность сделать полноценный вдох. В такие моменты хочется упасть на колени прямо посреди комнаты, впиться пальцами в собственные бёдра, согнуться пополам и умолять о пощаде хоть кого-нибудь, кто способен был бы это прекратить. Вот только ни в какие высшие силы он никогда не верил. Не потому, что был особенно принципиален, не потому, что любил спорить о религии или считал себя умнее других, а потому, что сама мысль о добром, всемогущем создателе звучала как издевательство. То, насколько ему мерзко существовать, не походило на то, что могло быть создано с любовью, смыслом или замыслом. Всё внутри Бомгю ощущалось как ошибка, как бракованная версия чьего-то изначально испорченного плана. Люди, которые верят, обычно делают это от отчаяния, от желания опереться на что-то невидимое, но великое. Только Бомгю в своём отчаянии давно уже не искал опору. Он просто тонул, и даже мысль о том, что кто-то сверху за этим наблюдает, вызывала не утешение, а глухую, упрямую злость. Он прекрасно помнит тот день, когда впервые обнаружил на себе чёрные пятна, которые, к сожалению, никто, кроме него, не видел. Сначала ему показалось, что дело в освещении, что это игра теней, банальная усталость глаз или последствия бессонной ночи. Потом он подумал, что, наверное, просто сходит с ума. Стоял перед зеркалом, всматривался в собственные руки, в шею, в ключицы, в бледную кожу на рёбрах и видел на ней уродливые, расползающиеся метки, похожие то ли на синяки, то ли на следы внутреннего гниения, которое наконец решило проступить наружу. Он тогда долго тёр кожу, почти до боли, до красноты, до раздражения, словно надеялся, что если приложить достаточно усилий, то эти пятна исчезнут. Но они не исчезали. И с каждым днём казались всё реальнее, всё страшнее, всё ближе к тому, чтобы однажды покрыть его целиком. Его руки, в которых едва находятся силы держать телефон или стакан с кофе, постоянно мелко дрожат, и этот тремор давно уже перестал быть чем-то незаметным для окружающих. Пальцы подводят его в самые обычные моменты: когда нужно напечатать сообщение, застегнуть пуговицу, поднести ложку ко рту, провести картой по терминалу. Каждый раз, когда кто-то замечает это и с осторожной вежливостью спрашивает, всё ли в порядке, Бомгю улыбается. Ярко, легко, почти безупречно. Настолько уверенно, что никто не имеет права усомниться. Он говорит, что это побочные действия препаратов, которые прописал врач, говорит спокойно и буднично, будто обсуждает прогноз погоды или цену на кофе. Но это ложь. Ложь, в которую ему самому уже почти удобно верить, потому что настоящая причина звучала бы слишком уродливо даже для него. Руки трясутся от слабости, от истощения, от холода, который не исчезает даже в тёплом помещении и который будто пробрался под кожу, осел где-то внутри костей и остался там навсегда. Он мёрзнет так, словно его давно уже нет среди живых, словно кровь в его венах течёт слишком медленно, чтобы действительно согревать. При этом всё его тело буквально сгорает от ненависти к себе, и в этом было что-то особенно жестокое — одновременная ледяная пустота и внутренний жар, от которого хотелось лезть на стены. Но никто, кроме самого Бомгю, об этом никогда не узнает. Да он и не хочет, чтобы узнал. Не хочет, чтобы это перестало быть чем-то тайным, чем-то почти запретным для чужого понимания. Потому что если выпустить это наружу, придётся признать, что внутри него действительно что-то давно и безнадёжно сломалось. А какой в этом вообще толк? Что люди могут сказать ему? Какие правильные слова подобрать, чтобы всё это хоть на секунду стало меньше? Что они могут сделать, если даже сам он не может себе помочь? Кто вообще способен спасти его от бледного, измученного, до тошноты жалкого парня в зеркале, которого он сам уже с трудом признаёт собой? Кто вытащит его из этой вязкой тьмы, если он сам давно перестал искать выход? Никто. И чем чаще он об этом думает, тем меньше в этом слове звучит боль и тем больше — усталое, окончательное принятие. Никто, чёрт возьми, не сможет сделать даже шаг в сторону какой бы то ни было точки спасения. Потому что Бомгю в этом уже давно не нуждается. Или, может быть, нуждается где-то на самом дне, в той своей части, которая ещё не умерла окончательно, но сил признать это у него уже не осталось. Внешне же всё выглядит просто: он сдался. Он сдался своему дрожащему голосу, который порой предательски ломается даже на самых обычных словах. Сдался уничтожающим его мыслям, что приходят волнами и не оставляют ему ни малейшей передышки. Сдался бесконечному потоку слёз, когда остаётся один в своей полупустой квартире, где даже тишина кажется слишком тяжёлой. Сдался депрессии, поглотившей его без остатка, без права на возвращение к тому, кем он был раньше. Он не может нормально питаться, потому что каждый брошенный на еду взгляд вызывает тупую, подкатывающую к горлу тошноту. Еда теряет вкус ещё до того, как оказывается у него во рту, а мысли о необходимости что-то жевать, глотать, переваривать кажутся чем-то утомительным и бессмысленным. Из-за этого Бомгю выглядит не просто ужасно — он выглядит так, будто в нём не осталось души. Будто её не выбили из него в каком-то особенно жестоком эпизоде жизни, а будто её там никогда и не было. Прошло две недели с момента, как он перестал принимать антидепрессанты и нейролептики, прописанные психиатром. Две недели с того дня, как он окончательно понял, что пихать в себя эту дрянь бесполезно. Никакие таблетки не помогают. Ни одна. Ни те, после которых он спал по четырнадцать часов и всё равно просыпался разбитым. Ни те, от которых тошнило так, что казалось, будто организм протестует против самой попытки жить дальше. Ни те, что обещали выровнять фон, вернуть вкус к жизни, снизить тревогу, стабилизировать состояние. Сколько препаратов он сменил? Сколько раз цеплялся за чужие уверенные голоса, за схемы лечения, за обещания, что нужно просто немного подождать, потерпеть, дать времени шанс? Сколько раз пытался подобрать то, что начнёт по-настоящему спасать его измученную, обессиленную душу? Люди любят повторять, что никто не сможет спасти человека, если он сам не сделает первый шаг к лучшей версии себя. Какая удобная, аккуратная, ободряющая ложь. Какой красивый пиздёж, придуманный теми, у кого на этот первый шаг хотя бы есть силы. Но те люди, у которых не хватает сил даже на то, чтобы поднять себя с кровати, у которых в груди вместо сердца зияет дыра, у которых каждый новый день ощущается как наказание, не имеют ни капли ресурса на то, чтобы героически брать себя в руки и становиться лучшей версией себя. Им бы просто пережить очередное утро. Просто пережить душ, дорогу, чужие голоса, необходимость отвечать, дышать, двигаться, существовать. Как никто другой, Бомгю знает это слишком хорошо. Он живёт так уже несколько месяцев. Точнее, не живёт — существует, тянется из дня в день, будто кто-то забыл отключить в нём базовые функции. Перед последним депрессивным эпизодом он искренне верил, что справится со своим дерьмовым состоянием. Верил, что все таблетки, которые он глотал каждый день, в конце концов обязательно повлияют на самочувствие. Он старался. Правда старался. Улыбался людям, выходил из дома, отвечал на сообщения, держал себя в руках, пытался поймать себя на маленьких приятных вещах, которых советуют замечать в периоды, когда тебе плохо. Иногда ему даже казалось, что стало чуть легче, что, может быть, он и правда сможет выбраться. Он искренне радовался каким-то мелочам, смеялся в подходящие моменты, делал вид, что возвращается к жизни. Только вот главная проблема не исчезала ни на секунду. Бомгю не чувствовал себя живым. Он ощущал себя красивой оболочкой без души, которая просто исправно выполняет функции, прописанные с самого рождения. Встать. Умыться. Одеться. Ответить. Сделать работу. Улыбнуться. Сказать, что всё нормально. Вернуться домой. Лечь. Снова встать. Как будто вся его жизнь давно превратилась в механическую последовательность действий, за которыми не стояло ничего настоящего. Он существовал, но никогда не жил. Что такое счастье? Иногда этот вопрос возникал у него так же отстранённо, как если бы он пытался вспомнить значение слова из чужого языка, который когда-то учил, но давно забыл. Кажется, ему никогда не узнать всех прелестей жизни. Первая любовь? Разбила его сердце вдребезги, причём настолько основательно, что он до сих пор иногда ощущал внутри себя хруст тех осколков. Дружба? Он искренне старался быть идеальным другом, внимательным, нужным, тёплым, но всё, что у него в итоге получалось, — это показывать агрессию, закрываться, отталкивать дорогих людей, а потом извиняться снова и снова, пытаясь выскрести из себя весь накопившийся за годы яд. Хобби? Он слишком быстро терял интерес ко всему, за что брался. Сначала загорался, вцеплялся обеими руками, будто наконец нашёл что-то своё, а потом так же быстро остывал, оставляя после себя только чувство вины за очередное незавершённое увлечение. Работа? Порой ему казалось, что нет никого более ужасного в работе, чем он сам, потому что даже когда он делал всё правильно, внутри всё равно оставалась уверенность, что он недостаточно хорош, недостаточно собран, недостаточно живой для того, чтобы существовать среди других людей. Будущего он не видел вовсе. Не в том смысле, что не любил строить планы, а в том, что сама попытка представить себя через пять или десять лет вызывала тупой, липкий страх. Он не мог вообразить, с кем будет, где будет, кем станет, что вообще станет с этим телом, с этой головой, с этим сердцем, если оно у него ещё есть. У него никогда не появлялось тёплой, мечтательной улыбки во время разговоров о светлом будущем, потому что это самое будущее пугало его до дрожи. Каждый чёртов раз, когда его спрашивали, чем он планирует заниматься дальше, где хочет жить, мечтает ли о семье, Бомгю глупо, отрепетированно улыбался и отвечал, что живёт одним днём и не хочет ничего планировать. Люди охотно верили в эту версию. Им нравилось думать, что он лёгкий, свободный, беззаботный, что он плывёт по течению и с интересом открывает все двери для приключений, перемен и чего-то нового. Вот только у него не было никаких дверей. Ни одной. Только пустота, в которую он смотрел уже так долго, что она стала казаться чем-то почти родным. У Чхве Бомгю было только отчаяние, больно бьющее прямо в сердце, и мерзкое отражение в зеркале, напоминающее ему живых мертвецов из какого-нибудь тупого фильма ужасов, которые он смотрел по ночам, чтобы хоть чем-то забить голову. Иногда он задерживал взгляд на собственном лице дольше, чем стоило, и ему становилось по-настоящему страшно от этой прозрачной бледности, от впалых теней под глазами, от пустоты в собственном взгляде. Он никогда не был живым человеком. Эта мысль не приходила внезапно, не пронзала его как откровение — она медленно и последовательно оседала внутри, превращаясь в нечто бесспорное. И теперь она давила на черепную коробку с каждым днём всё сильнее. Хотелось просто закончить всё, обрубить, остановить, выйти из этого нескончаемого мучительного круга, но ему никогда не хватало смелости на этот шаг. Поэтому он, будучи пустой оболочкой с наигранными эмоциями и выученными реакциями, продолжал скитаться по земле, будто по инерции ожидая собственного конца. Этот Чхве Бомгю был самой жалкой версией себя из всех возможных. И если где-то действительно существует мультивселенная, если есть хоть один другой Бомгю, у которого получилось прожить свою жизнь иначе, не сломаться так рано и так глубоко, то он хотел бы только одного — чтобы тот, другой Бомгю, был счастлив за двоих.

* * *

Новый день не приносит ничего хорошего. Утро, как и все предыдущие, начинается не с желания встать, а с тупого, тяжёлого осознания, что он снова проснулся. Бомгю еле поднимается с кровати, чувствуя, как тело сопротивляется каждому движению так, будто всю ночь его били, ломали и собирали обратно неправильно. Простыни ещё хранят слабое тепло, подушка пахнет чем-то знакомым и сонным, и мысль о том, чтобы просто остаться здесь навсегда, кажется почти соблазнительной. Но он напоминает себе почти чужим голосом, будто разговаривает не с собой, а с кем-то посторонним, что появиться на работе — это обязанность, а не прихоть. Как бы сильно он ни хотел пролежать в кровати до самой смерти, права на это у него не было. Он заставляет себя подняться, выбрать из шкафа более-менее приличную одежду, не слишком мятую и не слишком кричащую о том, что её хозяин давно перестал заботиться о себе по-настоящему. Лениво умывается, глядя в зеркало с таким выражением, будто перед ним стоит кто-то чужой и неприятный. Потом тщательно замазывает тёмные круги под глазами, нанося несколько слоёв тонального крема, чтобы никто не задавал лишних вопросов, не всматривался слишком внимательно, не замечал, насколько на самом деле всё плохо. Последним движением мазнув красной помадой по губам, он придаёт лицу хоть какое-то подобие живости. Красный цвет выглядит почти насмешкой на фоне этой бледности, но без него было бы ещё хуже. С этим жалким, наскоро собранным образом человека, у которого всё относительно нормально, Бомгю выходит из дома. На улице так же противно, как и последние несколько дней. Моросит мелкий, липкий дождь, который не льёт всерьёз, но всё равно умудряется забраться за воротник и испортить настроение ещё сильнее. Ветер неприятно развевает его волосы, заставляя ёжиться от холода и машинально втягивать голову в плечи. Дороги забиты машинами, сигналящими без конца с таким остервенением, будто весь город с самого утра ненавидит друг друга и не пытается этого скрывать. Шум, сырость, серое небо, бесконечная спешка незнакомых людей — всё это поднимает в нём новую волну раздражения на внешний мир. Хочется развернуться и пойти обратно, забраться под тёплое одеяло, закрыть глаза и спать. Спать долго, тупо, без снов, без мыслей, без необходимости снова вставать. Но суровая реальность даёт ему очередную пощёчину, вырывая из мечтаний о сладком сне и толкая вперёд. По дороге он, как и в каждый рабочий день, заходит в излюбленную кофейню, чтобы в очередной раз влить в себя дозу кофеина, которая хотя бы на несколько часов позволит не сдохнуть от недосыпа и внутренней опустошённости. Это уже давно ритуал, не имеющий ничего общего с удовольствием. Просто точка на маршруте. Просто привычка, за которую удобно держаться, когда внутри всё остальное рассыпается. — Доброе утро! Его встречают улыбкой настолько яркой, что Бомгю хочется надеть солнечные очки, даже несмотря на серый дождливый день за окном. Он едва заметно морщится и почти сразу чувствует вспышку раздражения. И какого чёрта на месте нет его любимого бариста, чей взгляд обычно ясно давал понять, что все люди, заходящие в это кафе, вызывают у него в лучшем случае утомлённое омерзение? В этом парне была хотя бы честность: он не пытался сиять, не лез с лишними вопросами, не делал вид, будто рад каждому посетителю. И потому Бомгю предпочитал именно его. — Здравствуйте, — устало отвечает он и скользит взглядом по фигуре новенького. Тот действительно в довольно хорошей форме, и это отмечается почти автоматически, против воли: широкие плечи, узкие бёдра, проступающие на тыльной стороне ладоней вены, уверенная осанка человека, привыкшего занимать собой пространство без малейшего смущения. Вероятно, вечерами он ходит в спортзал и вообще принадлежит к тому типу людей, которым нравится жить в собственном теле. От этой мысли почему-то становится ещё неприятнее. — Латте на кокосовом молоке, пожалуйста. — Покрепче или помягче? — не прерывая зрительного контакта, парень чуть склоняет голову вбок и продолжает улыбаться так, будто искренне рад одному только факту этого разговора. Бомгю уже на этом моменте хочется наплевать на чёртов кофе и просто уйти. Слишком живой. Слишком бодрый. Слишком настоящий для этого утра. — Покрепче. — Хотите добавить сироп? У нас много разных вкусов. — Нет. — Желаете взять что-то на десерт? В нашем меню появились весенние новинки. Например, мятно-шоколадный торт, который буквально тает во рту. — Нет, спасибо, — от одного только упоминания мятно-шоколадного десерта лицо Бомгю заметно кривится. Как вообще можно добровольно есть подобную дрянь? Ему почти хочется спросить это вслух, но сил на язвительность нет. — Продиктуете ваш номер телефона, чтобы я начислил баллы за покупку? — Не нужно, спасибо, — чувствуя, как раздражение начинает медленно, но уверенно подниматься, он неосознанно раздирает пальцы, срывая кожу у ногтей. Движение привычное, почти рефлекторное, давно ставшее частью его тревоги. Он и сам замечает это только спустя пару секунд. Только вот его отказ, как назло, не срабатывает. Под пристальным, почти слишком внимательным взглядом новенького он всё же диктует номер, чувствуя себя так, будто ему удалось не избежать, а лишь отсрочить что-то нежелательное. — У вас были накоплены баллы, так что кофе будет бесплатным. Как только он будет готов, можете забрать его на стойке слева, — сообщает парень всё с той же безупречной, приторно-жизнерадостной улыбкой, от которой Бомгю с радостью заклеил бы ему рот скотчем. Но всё, на что его хватает, — это молча отойти в сторону, дождаться стакана с кофе и почти сбежать из этого места, которое вдруг стало каким-то слишком живым, шумным и наполненным чужой энергией. — Ёнджун! Ты какого хера за кассой делаешь? Проваливай отсюда, пока отец не заметил, что ты работаешь за меня. Тебя в офисе ждут. Бомгю уже выходит, а потому слышит это только краем уха, не оборачиваясь. За стойкой появляется блондин ростом чуть выше самого Ёнджуна, с тем самым выражением лица, в котором сочетаются добродушие, усталость и привычка разруливать чужой хаос. Он кивает в сторону выхода из кафе, будто прогоняет не сотрудника, а беспокойного ребёнка, который опять полез не в свои дела. — Слушай… — задумчиво вздохнув, брюнет прикусывает губу. — Часто тот паренёк заходит сюда? Такой… бледный, угрюмый, волосы достают до плеч. — Ты про Бомгю? — блондин сразу понимает, о ком речь. — Он наш постоянник. Каждый день приходит, как по расписанию: в десять утра по будням и в шесть вечера по выходным. Иногда зависает тут до самого закрытия, работая на удалёнке. — Вы знакомы? Общаетесь? — Ёнджун переводит взгляд на друга, и в этом взгляде уже читается не праздное любопытство, а самый настоящий интерес. — Типа того, — блондин задумчиво хмыкает и пожимает плечами. — Крайне редко, но он приходит в хорошем настроении, и мы обмениваемся парочкой фраз. А обычно он отстранённый и уставший. Но если приходит с другом, то на всё кафе ржёт, как конь. — Кай, — опустив ладони на чужие щёки, брюнет крепко целует друга в лоб, отчего тот тут же корчит лицо, — ты лучший сталкер на всём свете. — Какой нахуй сталкер?! — вскрикивает тот, осознав сказанное, уже в спину уходящему Ёнджуну. — Я просто наблюдательный… Но Ёнджуну глубоко насрать на всё, что там выкрикивает ему вслед друг. Мысли его уже давно ушли в другую сторону. Он думает о чужом усталом взгляде, в котором совсем не было жизненных искр, о разодранной коже на пальцах, на которую невозможно было не обратить внимания, о бархатном голосе, неожиданно мягком для такого раздражённого, закрытого человека. В этом парне было что-то, от чего невозможно было просто отмахнуться и пойти дальше. Что-то, цепляющее не внешностью даже, хотя и она была слишком заметной, а какой-то внутренней трещиной, которую хотелось рассмотреть поближе. Ему хотелось увидеться с ним снова, утащить его в свои сети, разговорить, развернуть к себе, понять, что скрывается за этой отстранённостью, за этим мрачным выражением лица, за этим ощущением человека, будто бы давно отгородившегося от всего мира. Это стало навязчивой идеей буквально с первой секунды, как брюнет с уставшим взглядом вошёл в кафе. С Ёнджуном такое впервые. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного к незнакомому человеку. Не просто мимолётный интерес, не банальное желание познакомиться с симпатичным парнем, а почти физическую тягу подойти ближе, зацепить, задержать на себе его внимание хотя бы ещё на несколько минут. И, что удивительно, это не пугало его ни капли. Напротив — будило азарт, любопытство и то особенное, острое возбуждение, которое появляется всякий раз, когда мир вдруг подбрасывает нечто неожиданное. «Разве у этого кафе есть приложение?..» — запоздало проносится в мыслях Бомгю, когда он садится за рабочий стол, открывает нужную программу и делает глоток горячего кофе. Напиток обжигает язык, но даже это ощущение кажется каким-то далёким, притуплённым. Он хмурится, пытаясь вспомнить, действительно ли раньше оставлял номер ради каких-то баллов, или его только что слишком ловко втянули в разговор, на который у него не было ни сил, ни желания. Впрочем, размышлять об этом долго он не хочет. Рабочий экран светится перед глазами, в висках неприятно пульсирует усталость, а мир снова медленно сужается до привычного набора задач, которые нужно просто пережить.

* * *

8:28pm unknown: спишь? Бомгю нажимает на новое уведомление и несколько секунд тупо смотрит на неизвестный номер, не сразу соображая, что вообще происходит. Телефон тяжело лежит в ладони, экран режет глаза вечерним светом, а сам вопрос вызывает мгновенное раздражение одним только фактом своего существования. «Это ещё кто?» — думает он, ощущая, как внутри уже поднимается знакомое недовольство. Чужое вторжение в его личное пространство почти всегда ощущается именно так: как нечто навязчивое, неуместное и заранее утомительное. Он лениво, без всякого интереса набирает ответ. 8:30 bg: кто это? и кто слил мой номер? Ответ приходит почти сразу, будто человек по ту сторону экрана только и ждал, когда он откроет чат. 8:30 unknown: утром я принял твой заказ. латте на кокосовом молоке. Бомгю хмурится сильнее. В памяти тут же всплывает приторно-яркая улыбка, слишком внимательный взгляд и раздражающе живой голос. 8:35 bg: тот самый бариста? зачем пишешь? На этот раз пауза дольше. Достаточно длинная, чтобы Бомгю успел раздражённо отложить телефон, подумать, что на этом всё и закончится, и уже почти перестать об этом думать. 8:42 unknown: меня зовут Ёнджун, рад знакомству! в общем… не хочешь сходить куда-нибудь завтра вечером? Бомгю сильно хмурится, чувствуя, как внутри моментально поднимается тяжёлая волна усталого раздражения. Он несколько секунд просто смотрит в экран, будто сам вид текста может измениться, стать менее навязчивым или менее нелепым. Потом убирает телефон в сторону, не отвечая. Конечно, только надоедливых парней ему ещё не хватало.