Пожалуйста, останься

You're slipping slowly from my reach… I… Fall… Without you I’m nothing… Without you I’m nothing at all…

Placebo — Without you I’m nothing

Бомгю устало рассматривает собственные дрожащие руки, задерживая взгляд на содранном чёрном лаке. Мысль о том, что стоило бы обновить цвет, приходит почти машинально, по привычке, как и многие другие мелкие мысли, которые на самом деле ничего не значат. Если говорить начистоту, смысла в этом нет. Новый слой он всё равно начнёт сдирать почти сразу, не замечая момента, когда пальцы снова потянутся к ногтям, к губам, к коже на щеках. Ужасная привычка ковырять всё, до чего можно дотянуться, будь то лак, кутикула, собственные губы или внутренняя сторона щеки, никуда не уходит. Она остаётся с ним как нечто почти родное, как один из немногих способов хоть ненадолго отвлечься от тревоги, которая день за днём сжимает грудную клетку так, будто пытается проломить рёбра изнутри. Утро этого понедельника ничем не отличается от десятков других. Всё происходит почти по одному и тому же сценарию, словно его жизнь уже давно зациклилась на повторяющемся фрагменте. Он так же лениво отрывает своё тело от мягкой поверхности кровати, на которой с куда большим удовольствием остался бы до последнего вздоха. Так же медленно умывается, едва глядя на себя в зеркало, так же натягивает на себя первые попавшиеся под руку вещи, не испытывая ни малейшего интереса к тому, как выглядит со стороны. И так же неспешно направляется в свою излюбленную кофейню, чтобы снова влить в себя дозу кофеина, будто этот горький, горячий напиток способен разбудить его от долгого, вязкого сна, в котором он застрял уже давно. По дороге он, как обычно, останавливается у бездомной кошки, к которой слишком привязался, чтобы делать вид, будто она для него ничего не значит. Она узнаёт его издалека, подходит ближе, трётся боком о его ногу, и Бомгю, присев на корточки, молча высыпает ей корм. В такие моменты внутри всегда неприятно ноет сожаление. Он бы, возможно, забрал её домой, укрыл бы от сырости и холода, налил воды, поставил миску у батареи, позволил бы спать у себя в ногах, но слишком хорошо понимает, что не имеет на это права. Ответственность слишком огромна. Он даже о себе позаботиться не в силах, что уж говорить о ком-то живом, тёплом и зависимом от него. Дверь в кафе оказывается открыта, и Бомгю почти бесшумно заходит внутрь, по привычке сразу оглядывая помещение. Что-то здесь изменилось, но он не сразу понимает, что именно. Лишь спустя несколько секунд до него доходит: музыка. Теперь из колонок льётся непривычный плейлист, совсем не похожий на тот, что сопровождал это место последние годы. Казалось бы, сущая мелочь, едва заметная деталь, но именно она почему-то вызывает лёгкий, почти иррациональный дискомфорт. Будто кто-то незаметно сдвинул одну из вещей в его давно знакомом мире, и теперь вся картина кажется чуть-чуть неправильной. Не до конца понимая причину собственного раздражения, он плетётся к прилавку, без всякого интереса скользя взглядом по уже давно изученной выпечке, словно в этот раз действительно собирается заказать что-то, кроме своего привычного набора. — Доброе утро! Снова эта чересчур жизнерадостная улыбка до ушей. Снова эта интонация, почему-то моментально выводящая из себя. И снова идеально уложенные волосы, которые выглядят так, будто их хозяин потратил на сборы больше времени, чем Бомгю тратит на желание жить. — Здравствуйте, — тихо отвечает он, поднимая усталый взгляд, словно не спал несколько суток подряд. Перед ним опять тот самый незнакомый парень. И опять это необъяснимое раздражение, которое возникает у Бомгю от одного лишь его вида. Как будто сам факт чужой бодрости, живости и этой слишком открытой манеры разговора уже действует на нервы. — Что-то перекусить? — слишком счастливо лепечет голос за кассой, едва Бомгю успевает озвучить свой заказ, состоящий из кофе и ничего больше. Просто крепкий латте на кокосовом молоке. Как и всегда. — Нет, спасибо. — Быть может, десерт? Чужой взгляд задерживается на нём чуть дольше, чем следовало бы, и от этого становится неловко. Бомгю отводит глаза, едва заметно качнув головой. — На вашей карте вновь появился подарочный кофе. Видимо, старые бонусы. Можете ждать свой напиток у стойки слева. — А… Д-да, спасибо, — с заметным недоверием буркает он и отходит в сторону, наблюдая за тем, как всё тот же слишком живой парень возится с кофе-машинкой. Делает он это как-то не слишком уверенно, будто ещё не до конца освоился с чужой работой, и Бомгю невольно думает о том, как его вообще могли оставить здесь одного. Пока он следит за чужими движениями, не замечает, как в зал заходит Кай — парень, работающий здесь уже не первый год, с которым у Бомгю иногда даже получается обменяться парой слов. — Чхве Ёнджун! — восклицает тот почти с порога. — Ты здесь даже не… О, Бомгю-хён, доброе утречко! — он расплывается в своей квадратной, дружелюбной улыбке и машет ему рукой. — А ты, дурачок, скоро получишь нагоняй от отца. Перестань делать мою работу и вали в офис! — Надеюсь, этот кофе взбодрит вас, — тихо проговаривает Ён, передавая стакан прямо в руки темноволосого. А затем, будто собравшись с духом в последнюю секунду, добавляет: — И… ты очень красивый. Слова звучат так внезапно, так просто и так неуместно для обычного утра, что Бомгю на мгновение буквально теряется. Кончики его ушей мгновенно заливаются краской. — С-спасибо… — выдыхает он и, схватив напиток, почти тут же вылетает из кафе. Не каждый день ему делают комплименты красивые, пусть и раздражающие, парни. Сердце недовольно ёкает, будто напоминая, что, как бы сильно он ни пытался убедить себя в обратном, он всё ещё остаётся живым человеком. Не до конца мёртвым внутри. Не настолько опустошённым, чтобы совсем перестать реагировать на чужие слова, на неожиданное внимание, на короткий, почти нелепый всплеск смущения. Он совершенно не ожидал, что тот самый Ёнджун, ворвавшийся в его утро как какой-то ураган из чужой, слишком насыщенной жизни, внезапно скажет ему нечто подобное. И как на это вообще реагировать? Что делают люди в такие моменты? Что отвечают? Как смотрят? Как потом продолжают день, будто ничего не произошло? Бомгю не находит себе места, до самого офиса терзая сознание этими вопросами, и в итоге добирается до работы почти на автопилоте, едва ли замечая дорогу. Весь день он получает замечания и кучу правок от начальника, снова опускает голову, снова выслушивает недовольство и обещает всё исправить к завтрашнему дню, даже не сомневаясь, что действительно попытается. Вот только сосредоточиться никак не выходит. Тот случайный комплимент не желает исчезать из головы ни во вторник, ни в среду, ни в другие последующие рабочие дни, в которые он, подобно пугливому коту, так ни разу и не заходит в кафе. И дело вовсе не в неловкости. Не в том, что кто-то вдруг обратил на него внимание. Не в том, что красивый парень оказался достаточно смел, чтобы сказать вслух то, что другие, возможно, просто думали про себя. Дело в страхе. В тягучем, липком, затягивающем в своё болото испуге, который пробирается в вены и циркулирует вместе с кровью, не оставляя ни одного спокойного вдоха. Бомгю боится даже малейшего сближения с кем-либо. Боится так сильно, что это почти граничит с физической болью. Он не хочет этого. Не хочет впускать никого ближе, не хочет, чтобы кто-то задерживался рядом дольше положенного, не хочет привыкать к чужому голосу, к чужому присутствию, к чужой заинтересованности. Всё его нутро начинает биться в агонии всякий раз, когда он вновь представляет, как названный Ёнджуном широко улыбнётся и заговорит с ним так, будто имеет на это право.

* * *

Субботние лучи солнца, пробивающиеся сквозь окно, заставляют его недовольно морщиться от прерванного сна. Свет кажется почти оскорбительным в своей настойчивости, слишком ярким, слишком тёплым для человека, который хотел бы просто исчезнуть обратно в темноту. Бомгю нехотя поднимается с кровати и тяжело вздыхает, прекрасно понимая, что больше уснуть уже не сможет. Организм, будто назло, выталкивает его в новый день, даже не спросив, нужен ли тот ему вообще. Лениво добравшись до кухни, он заваривает себе растворимый кофе, от одного запаха которого хочется блевать, и берёт в руки телефон, решая потратить очередное утро на бессмысленное пролистывание видео в тиктоке. Ему давно уже ничего не интересно, но эта механическая прокрутка хотя бы создаёт иллюзию занятости, иллюзию того, что время не просто давит на него своим пустым весом. Вот только стоит разблокировать экран, как на нём всплывает новое сообщение от незнакомого номера. 08:46 unknown: спишь? Бомгю несколько секунд тупо смотрит на экран, а затем хмурится. 08:52 bg: кто это? Ответ приходит почти мгновенно. 08:53 unknown: Ёнджун, бариста из кофейни. я просто хотел узнать, почему ты больше не приходишь? Ах, точно. Бариста. Он удалил переписку, потому даже не подумал, что этот надоедливый снова напишет. 08:54 bg: я был занят. Он врёт. Врёт легко, почти без внутреннего сопротивления, хотя сам прекрасно знает, что это не занятость держала его всю неделю подальше от кофейни. Он отчаянно сбегал от этого парня, избегал даже случайной возможности снова столкнуться с ним взглядом, услышать его голос, почувствовать на себе это непрошеное внимание. Но Ёнджун будто выломал замки всех дверей и теперь нагло врывался в его личное пространство, влезая туда, куда его никто не приглашал. И всё же какого хрена он вообще полез писать на номер, который Бомгю оставил тогда ради дурацких бонусов? yj: вот как. я рад, что с тобой ничего не случилось. прости за беспокойство. Бомгю так ничего и не отвечает. Снова. Только запускает пальцы в отросшие пряди волос и тяжело вздыхает, чувствуя, как в голове начинает нарастать тупая пульсация. Ну и что это было? Будто без того его мысли не были забиты черти чем. Не хватало ещё одной боли в висках в лице слишком настойчивого бариста, который по какой-то неясной причине решил, что имеет право беспокоиться о нём.

* * *

Около четырёх часов Бомгю сидит на диване так неподвижно, будто прибил себя к нему гвоздями. На экране идёт какая-то мелодрама, герои страдают красиво, плачут красиво, мирятся красиво, а затем так же красиво приходят к своему выстраданному счастью. Он смотрит на всё это пустым взглядом и лишь изредка усмехается, когда сюжет становится слишком наигранным. Разве так бывает в жизни? Разве всё действительно может сложиться именно тогда, когда нужно? Разве можно просто поговорить, признать свои чувства, сделать правильный выбор — и после этого всё начнёт налаживаться? Бред. Бомгю в подобное не верит. По себе знает: если тебя сжирает депрессия, она не отпускает красиво. Не даёт драматичного катарсиса, не ведёт тебя к свету под музыку, не дарит внезапного облегчения после слёз. Она просто жрёт. Медленно, упрямо, день за днём, как жадный зверь, цепляясь за последние остатки жизненных сил. Именно так она сжирает и его. — Жить как-то… не хочется, — говорит он куда-то в пустоту, выдыхая сизую струю дыма после затяжки вишнёвым чапманом. Он ненавидит сигареты. Ненавидит их запах, горечь во рту, ощущение липкой сухости после каждой выкуренной. Но всё равно отчаянно скуривает пачку за пачкой, будто без этого окончательно утонет в собственном состоянии. И, возможно, утонул бы. Возможно, добровольно шагнул бы в этот омут с головой, если бы не знал слишком хорошо: для решительных поступков он слишком слаб. На сколько его ещё хватит? Сколько ещё он будет вот так бездарно прожигать собственные годы, каждый раз мечтая только об одном — лечь в кровать, закрыть глаза и больше никогда их не открыть? Сколько ещё это чувство, сжимающее его будто тисками, будет преследовать его по пятам? Он устал. По-настоящему, до последней клетки, до ломоты в костях, до ненависти к собственному дыханию. Откровенно заебался от кошмара, который давно уже не приходит по ночам, а просто живёт вместе с ним. Бомгю просто не хочет жить. Это осознание не сваливается на него внезапно. Не пронзает как молния. Оно давно зреет внутри, медленно обрастая конкретикой, тяжестью, пугающей ясностью. И теперь, снова обдумывая возможность собственной смерти, он вдруг ловит себя на мысли, что перестал по-настоящему бояться этих представлений. Мысли о том, что всё можно прекратить, больше не кажутся ему чем-то немыслимым. И именно это бьёт по голове сильнее всего. Он долго смотрит в потолок уже лёжа на холодном полу ванной, чувствуя, как спина постепенно мёрзнет от кафеля. Рядом валяются вещи, которые не должны были бы лежать рядом друг с другом, а в ушах играет любимая Placebo — «Without you I’m nothing». Музыка наполняет пространство густой, вязкой тоской, как будто и без того тяжёлый воздух становится ещё плотнее. Хватит ли у него смелости на этот раз? Или психика, как и прежде, в последний момент снова взбесится, подкинет панику, страх, животный ужас перед самой границей? Сколько раз такое уже было? Каждый раз всё заканчивалось одинаково: отчаянная попытка, надежда не проснуться утром, а потом — тело, скрученное на полу, рвота, дрожь, бессилие и страх, который снова оказывался сильнее. Но не сегодня, верно? Сегодня всё должно измениться. По крайней мере, он отчаянно пытается в это поверить. Он сидит на краю собственного срыва, задыхается от слёз, от страха, от боли, накопленной за месяцы, за годы. Ему страшно. Страшно до истошного крика, который гулко отражается от стен запертой ванной. До искусанных до мяса губ и щёк. До неконтролируемой тряски по всему телу. До истерики, которая наконец накрывает его огромной, разрушительной волной. Хочет ли он умирать на самом деле? Нет. Если вытащить из него самую честную, самую оголённую правду, ответ будет именно таким. Он не хочет смерти как таковой. Он хочет, чтобы прекратилось то, что с ним происходит. Хочет, чтобы закончилась эта боль. Чтобы заткнулось одиночество, которое воет где-то под рёбрами раненым зверем. Чтобы исчезло отвращение к себе. Чтобы перестало быть так тяжело. Но всё это давно спуталось в один тугой узел, и теперь ему кажется, что единственный способ разрезать его — исчезнуть самому. Он ведь пробовал вылечиться. Правда пробовал. Пил разные препараты, пытался заняться собой, ходил к разным психологам, цеплялся за чужие слова и за собственные слабые надежды, но всё, что происходило с ним дальше, только становилось сильнее, беспощаднее, будто сама болезнь лишь злилась на каждую попытку сопротивления и в ответ давила ещё жёстче, ещё глубже, ещё больнее. Сколько боли вообще способен выдержать человек? Бомгю сотни раз задавался этим вопросом, рыдая в подушку, захлёбываясь тревогой и безысходностью, чувствуя, как его ломает изнутри чем-то, для чего у него даже не осталось точного названия. Сколько ещё он смог бы протянуть, прежде чем окончательно сойти с ума? И прямо сейчас, сидя на полу ванной и ощущая, как реальность начинает плыть, он понимает только одно: больше не может. Если судьба и правда преподносит человеку лишь те испытания, которые он способен выдержать, то на его счёт она проебалась самым жестоким образом. Достав из кармана пачку вишнёвых сигарет, он закуривает и откидывается спиной на бортик ванны. Глубоко затягивается, пытаясь хотя бы дымом заполнить ту чёрную, рваную пустоту, которая давно разрослась внутри. Как же он, блять, устал. И что ему вообще терять? Работу, на которой он получает гроши? Квартиру, насквозь пропахшую сигаретным дымом и одиночеством? Жизнь, о которой и вспоминать-то толком не хочется, потому что в ней слишком мало того, по чему можно скучать? А будет ли его кто-нибудь оплакивать? Эта мысль почему-то кажется сейчас почти смешной. Не печальной даже, а именно нелепой. К счастью или к сожалению, у него есть лишь один человек, которого действительно можно назвать близким. Кан Тэхён — сильный. Настолько сильный, что Бомгю иногда ненавидит его за это с той же силой, с какой любит. Тэхён обязательно сделает глубокий вдох, медленно выдохнет и пойдёт дальше, понимая, что уже ничего нельзя исправить. Он давно готов к смерти друга, потому что не раз уже вытаскивал его буквально с края. Он видел достаточно, чтобы понимать: однажды это действительно может случиться. И всё равно умолял Бомгю подумать хотя бы о нём, роняя слёзы на чужие ладони, которые сжимал так крепко, словно одними пальцами мог удержать его здесь. Но Бомгю эгоист. Или, по крайней мере, сейчас ему хочется так думать о себе. Всё, что его волнует, — это собственная боль, которую не с кем разделить. Боль, с которой он не справляется и, кажется, уже не справится. — Я смог, Тэхённи, — судорожно выдыхает он, и голос звучит так, будто исходит не из него, а из какого-то далёкого, поломанного пространства внутри. А затем вдруг раздаётся громкий смех, заполняющий собой ванную комнату. Бомгю смеётся почти истерично, вытирая тыльной стороной ладони слёзы, которые льются без остановки. В этом смехе нет ни радости, ни облегчения — только окончательно треснувший рассудок, только переизбыток боли, который уже не помещается внутри и потому вырывается наружу в самой уродливой форме. — Я просто хотел жить, Тэхённи… — захлёбываясь слезами, шепчет он уже совсем разбито. — Я просто хотел быть живым, но всё, что мне оставалось, это… это… Прости меня… Тэ… прости, я больше не выдержу, я не справился… Он смотрит на свои руки, на следы старых повреждений, на татуировки, которыми когда-то пытался прикрыть прошлые попытки спрятать от самого себя собственную боль. И от этого становится только хуже. Когда он успел пасть так низко? Когда его жизнь успела превратиться в это? — Кай, наверное, будет чертовски рад больше не видеть мою угрюмую рожу в своём кафе… А ты… Тэхён-а… Я, понимаешь, просто избавляю тебя… — голос срывается, становится всё тише, всё неразборчивее. — От главной проблемы, которая преследует тебя. От себя. Но я… Блять, я правда хотел быть счастлив, Тэ… Сознание уже плывёт. В теле почти не остаётся сил, эмоции выжгли его изнутри, как и истерика, как и всё то, что он переживал слишком долго. Даже держаться за собственные мысли становится тяжело. Всё вокруг начинает тонуть в вязкой, мутной тьме. — Это просто… усталость, — последнее, что он произносит, прежде чем окончательно провалиться туда, где нет ни тревоги, ни одиночества, ни боли. Только тишина и то внутреннее спокойствие, о котором он мечтал так долго, что перестал верить в его существование.

* * *

Направляясь к месту встречи со своим давним другом, Ёнджун включает в наушниках полюбившуюся Placebo — «Soulmates» и в такт едва заметно качает головой. В кармане лежит полупустая пачка сигарет, из которой он ловко вытаскивает одну, нервно прикуривая на ходу. На лице у него то самое выражение, которое кричит без слов: «Не подходи, ебанёт». Окрашенные в чёрный волосы слегка треплет прохладным ветром, и он ёжится, сильнее запахивая на себе одежду. С самого утра всё идёт через жопу. Сначала коллега в офисе устраивает отвратительный скандал, обвиняя стажёра в воровстве. Затем, даже когда обнаруживает свой кошелёк в кармане собственного пиджака, всё равно умудряется довести ситуацию до драки, продолжая срывать злость на всех вокруг, словно весь мир персонально задолжал ему спокойствие. И, казалось бы, на этом уже можно было бы остановиться, но день будто специально решил проверить Ёнджуна на прочность. Отец, разгневанный по какой-то неясной причине, врывается к нему в кабинет и, одним движением смахнув со стола всё, что на нём лежало, принимается обвинять его в чужой ошибке. За что именно — не объясняет толком даже сам. Ёнджун только и успевает стиснуть зубы, потому что иначе, кажется, врежет кому-нибудь прямо на месте. Позже, когда он выходит на обед, в него буквально влетает какая-то девушка и выливает на него два стакана холодного кофе, окончательно убивая идеально белую рубашку. В тот момент Ён уже всерьёз думает, что его, вероятно, сглазили. Он матерится так громко, что на него оборачиваются, не слушает чужие сбивчивые извинения и быстрым шагом уходит к машине, мысленно посылая этот рабочий день к хуям. Разумеется, на этом всё не заканчивается. Именно сегодня в его машину врезается пьяный мужик, умудрившийся уснуть за рулём. К счастью, удар приходится по фарам, так что после короткой, злой и изматывающей разборки Ёнджун вызывает такси и добирается домой уже без новых происшествий. — Блять, да вы издеваетесь, — массируя висок пальцами, бросает он в пустоту, когда переступает порог квартиры и замирает от увиденного. Внутри творится беспорядок. Замок взломан, вещи разбросаны так, будто по комнатам прошёлся ураган. Всё выглядит настолько нелепо, что первое, о чём он успевает подумать: «Сегодня, блять, точно не первое апреля?» Именно в этот момент ему звонит друг, уговаривая выбраться и немного развеяться. И, возможно, стоило бы вызвать полицию, заняться квартирой, довести хоть что-то до логического конца, но Ёнджун настолько не в себе, что чувствует: ещё хоть капля потраченных нервов, и он действительно кого-нибудь убьёт. Поэтому он просто собирается, приводит себя в порядок, проверяет сейф и, убедившись, что хотя бы самое важное не тронуто, едет на встречу. Морщась от прохлады, он идёт по улице, думая, что череда неудач наконец закончилась, и резко останавливается, будто его со всего размаха ударили в грудь. Громкие голоса. Толпа. Испуганные лица. Скорая. И знакомое лицо среди всего этого. Бомгю. «Soulmates never die», — звучит в наушниках, и в ту же секунду весь мир вокруг словно перестаёт двигаться. — Тэхён… Что… — Хён… Блять, хён, это мой… Блять… — парень опускает голову ему на плечо, как только Ёнджун подходит ближе и заключает его в объятия. — Что с Бомгю? — тихо, но резко перебивает Ён, машинально проводя ладонью по чужой спине. — Самоубийство, — еле выговаривает Тэхён дрожащим голосом, будто каждое слово раздирает ему горло изнутри. — Он наглотался таблеток и… Я зашёл к нему по чистой случайности… Я просто… Я… Блять, ему было настолько плохо, а меня не было рядом… Бомгю… Он… Насколько плохо ему было? Мне так жаль… — Soulmates never… die… — едва слышно повторяет Ёнджун за голосом в наушниках, прикрывая глаза. Как же, чёрт возьми, эта песня попадает прямо в сердце. — Хён, — через всхлипы зовёт Тэхён ещё несколько раз, но Ёнджун будто перестаёт существовать здесь полностью. В какой-то момент исчезает всё: толпа, свет фонарей, сирена, влажный воздух, даже собственное дыхание. Остаётся только это имя. Бомгю. Ёнджун медленно выпускает младшего из объятий, затем берёт его за руку и тянет за собой в неизвестном направлении, будто если начнёт двигаться, то не развалится прямо на месте. Тэхён ничего не спрашивает. Лишь пытается остановить поток слёз, не замечая, что по щеке старшего тоже катятся солёные капли. А в наушниках едва слышно звучит:

And if I only could,

Make a deal with God,

Get him to swap our places.