Пожалуйста, останься

I feel the waves crash down inside And they pull me under

Remy Zero — Save me

Бомгю переступает порог дома и впервые за весь день позволяет себе расслабленно выдохнуть. Мысли сразу тянутся к простым, почти спасительным мелочам: к большой кружке горячего чая, к сладким булочкам из пекарни неподалёку от университета, которые он успел полюбить всем сердцем, и к новым сериям сериала, который начал смотреть пару недель назад и в который неожиданно втянулся сильнее, чем хотел бы признать. Сегодня он рассчитывал на заслуженный отдых. Учебная неделя наконец закончилась, впереди маячили две недели передышки от всех этих мозгоебливых преподавателей, которым, как ему искренне казалось, больше нечем заняться, кроме как дёргать его снова и снова. И сколько бы он ни старался, сколько бы сил ни вбухивал в учёбу, всё всё равно неизменно шло коту под хвост. И причина у этого, по его мнению, была до смешного простая: его не любили. Ни один преподаватель, встречавшийся ему на пути, не испытывал к нему и капли симпатии. А таких людей было много. Слишком много. Вечные переезды, смены учебных заведений, новая обстановка, новые лица, новые правила — всё это не давало ни малейшего ощущения стабильности. Никакого спокойствия, никакого дома, никакой почвы под ногами. — Ай, нельзя так делать, Черныш! — громко вскрикивает Бомгю, заметив маленького чёрного котёнка, который успел забраться на кухонный стол и с энтузиазмом рассыпал сахар и специи по полу. — Что ты… Боже, ты такой… маленький непослушный чертёнок. Я даже наказать тебя нормально не могу, ты же не понимаешь, что творишь. Он ворчит себе под нос, подхватывая котёнка на руки и пересаживая его в кресло, а тот, будто в ответ на упрёки, лишь довольно мурлычет и смотрит на него круглыми глазами с абсолютно невинным видом. И чего он такой довольный? Из-за того, что хозяину теперь приходится ползать по кухне и убирать за ним этот бардак? Впрочем, Бомгю прекрасно понимал, на что шёл, когда решил подобрать его на улице. И, если уж честно, ни на секунду не жалел. — Ладно, так. Ты наказан. Сегодня никаких обнимашек, мистер Безобразник. Вот только, вопреки собственным словам, как только кухня снова начинает блестеть чистотой, он тут же хватает котёнка на руки и принимается тискать его с таким удовольствием, будто это и есть лучшее завершение дня. Он смеётся, играет с ним, чешет ему живот, получает возмущённое царапанье лапкой в ответ, и лишь когда оба окончательно выдыхаются, всё же заваривает себе чай, устраивается поудобнее и включает новую серию сериала, искренне собираясь просто смотреть и хотя бы сегодня не думать ни о чём тяжёлом. И если бы не шум в прихожей, он бы действительно ни на секунду не отвлёкся. — Дядя?.. — выглянув из комнаты, Бомгю сразу же закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Защитная реакция. Инстинктивная. Почти животная. — Вы снова будете сидеть здесь, пока вусмерть не ужрётесь? Снова? В сотый раз? В тысячный? Вообще-то, существуют бары и кабаки. Вы можете спокойно бухать там, а не пытаться разгромить наш дом. — Это ещё кто? — доносится чей-то чужой голос. — Это мой любимый племянник, — широко ухмыляется мужчина, подходя к Бомгю вплотную и обнимая его со спины так плотно, что у того мгновенно леденеет всё внутри. — Которого иногда я поёбываю, чтобы не расслаблялся. Моя собачонка. — Мордаха у твоей псины ничего такая. Я бы… — Выметайтесь отсюда. И убери свои вонючие руки! — Бомгю изо всех сил отталкивает его от себя, но уже в эту секунду чувствует, как к горлу подступает паника. Липкая, звериная, удушающая. Вот только паника никогда не помогает. Она лишь делает всё хуже, вырубает здравый смысл и превращает его из человека, который должен бежать, в человека, который не способен даже нормально думать. Бежать. Из этого дома. Из этого города. Лучше всего — из этой страны. Подальше от этого мерзкого ублюдка, который распускает руки, будто имеет на это право. Подальше от постоянных липких прикосновений, от грязных намёков, от чувства, будто тебя всё время раздевают взглядом. Подальше от собственных панических атак, от ужаса, от самого себя. Но ему страшно. Страшно так, как бывает человеку с расшатанной психикой, у которого нет ничего, кроме пыльной комнаты, бухающего дяди и собственного изуродованного внутреннего мира. У него нет даже себя самого. Он давно умер где-то под слоями самокопания, усталости и ненависти к себе. Когда Бомгю делает попытку рвануть к своей комнате и запереться там, его хватают сзади. Всё происходит резко, почти без перехода: удар, боль, вспышка перед глазами. Его головой с силой бьют о стену так, что мир на секунду взрывается белым шумом. Больно невыносимо. Хочется кричать, выть, молить о помощи, но вместо этого он видит только стремительно подступающую тьму. Последнее, что долетает до него перед отключкой, — презрительное, хриплое: — Грязная шлюха. И если бы можно было после этого не просыпаться, Бомгю поклялся бы, что выбрал бы вечный сон без колебаний. Только бы больше не чувствовать. Только бы не ощущать эту ломоту в теле, эту тупую, унизительную боль. Только бы не понимать, что кто-то грубо надрачивает крепкий стояк обмазанной чем-то скользким ладонью. Его задница полыхает, будто кожу содрали наживую. По ягодицам стекает что-то горячее и липкое, и он молится, чтобы это было не чужой спермой. Открывать глаза страшно. Почти хуже, чем терпеть всё это вслепую. Потому что пока он не видит, можно ещё делать вид, будто ничего не происходит по-настоящему. Но страх разрастается до такой степени, что веки предательски сами поднимаются, и реальность тут же врезается в него с ужасающей чёткостью. Незнакомое помещение. Сырость. Затхлый воздух. Грязный матрац. Тусклый свет. И чьё-то горячее дыхание у самого уха. — Сучка проснулась? Ты так долго спал, — почти ласково шепчут ему, а следом кто-то проводит языком по его ушной раковине. — Я уж было подумал, что ты сдох. Но так даже лучше. Я смогу насладиться твоими криками. — Где я?.. Куда вы меня увезли? — голос дрожит так сильно, что он сам едва его узнаёт. — Меньше вопросов, сука, и работай задницей усерднее, как только я засажу тебе по самые гланды. Запомнил? — Н-нет… Пожалуйста, не надо… Отпустите меня… — одна слеза срывается, за ней вторая, и паника начинает накрывать его новой волной. Сколько он ещё выдержит? И ведь ничего по-настоящему страшного, кажется, даже не началось. Тогда почему уже сейчас это место ощущается как его личный Ад? — Прошу, отпустите меня… Я не хочу… Умоляю… — Либо ты затыкаешься, либо я отрежу тебе язык. И Бомгю замолкает. Он слишком хорошо понимает, что прямо сейчас находится в опасности. Настоящей, осязаемой, звериной. Здесь лучше молчать. Лучше проглотить всё. Лучше стать как можно тише и только молиться, чтобы этот ужас закончился. Его резко разворачивают спиной к себе и ставят на четвереньки, грубо заламывая руки. Запястья и без того ноют от цепей, которыми его приковали к старой скрипящей кровати, а теперь боль в них становится почти ослепляющей. Он всё же вскрикивает — и тут же получает удар по ягодицам такой силы, что рухнул бы вниз, если бы его не держали. — Пожалуйста… не нужно… — Сейчас подействует наркота, и ты сам будешь молить меня о члене в своей глотке. А сейчас завали ебало и принимай подарок, сука. — О чём вы гов… Договорить он не успевает. Острая, раскалывающая боль прошивает всё тело разом, и он падает лицом в грязный матрац, не сдержав крика. Мужчина вгоняет член глубже, до упора, будто пытается расколоть его изнутри, и тут же, запустив пальцы в волосы, дёргает назад, прижимая Бомгю спиной к своей груди. — Мне нравится твой голосок. Кричи громче. Только помни, что тебе никто не поможет. Ты далеко от города. — Прошу… Не надо… Но кого тут волновали его просьбы? Кого вообще звать на помощь, если вокруг только они — мужчины, имён которых он даже не знает, но чьи руки и взгляды уже навсегда впечатаются ему под кожу? Кто спасёт его, если прямо сейчас Дьявол в человеческом обличье позади методично выбивает из него остатки души и желания жить? Кто после этого соберёт его тело? Кто спасёт его душу? У Чхве Бомгю не было никого. Ни одного человека, который мог бы вытащить его. Излечить. Согреть. Пожалеть, как жалеют живого, а не сломанную вещь. Мужчина продолжает грубо трахать его, одной рукой удерживая за волосы, другой докуривая сигарету так спокойно, будто Бомгю — не человек, а просто кусок мяса, который можно использовать, ломать и не слышать. Будто он не чувствует ни боли, ни стыда, ни унижения. Будто всё это — норма. Когда ублюдок оказывается уже почти на пике, докуривая вторую сигарету, он тушит её прямо о бледную кожу между лопаток. И Бомгю кричит. Так, как ещё никогда не кричал. До хрипоты, до боли в горле, до ощущения, что сейчас разорвёт собственную грудную клетку. Больно слишком сильно. Настолько, что он не был готов к такой боли. И всё же собственное тело, как предатель, продолжает жить, не даёт отключиться, не даёт упасть в спасительную пустоту. Вместо этого заставляет почувствовать и то, как мужчина вздрагивает, кончая в него. Он даже не удосуживается выйти. Просто изливается внутрь и, усмехнувшись, застёгивает штаны. — Хорошая детка. И уходит вглубь помещения. Бомгю остаётся на кровати — не человеком, а грязным куском дерьма, о который можно вытереть ноги. Но, как выясняется, и этого было недостаточно. Кровать с мерзким скрипом отодвигают в центр комнаты. Парня поднимают на ноги не по его воле, удерживая цепями, которые с неприятным звоном бьются друг о друга. Слабое освещение теперь позволяет различить, что находится вокруг. Стол с ножами. Пакеты с наркотой. Бутылки алкоголя. Шприцы, наполненные янтарной жидкостью. Всё это тут же вызывает новую волну ужаса. Один мужчина выходит из темноты и подходит ближе. Потом ещё один. Ещё. И ещё. Четверо. Они стоят над ним, ухмыляясь так широко, что кажется, у них сейчас треснут лица. Хищники. Охотники, поймавшие свою добычу и загнавшие её в угол. И добыче некуда деваться. Бомгю не помнит, как ему вкололи что-то. Не помнит, в какой именно момент тело начало гореть, будто под кожу залили жидкий огонь. Не понимает, почему низ живота вдруг сводит от мучительного желания. Желания быть оттраханным так, как в самых мерзких, грязных сценах из порно с насилием. Иронично. Только что он умолял о пощаде, а уже через мгновение сам просит трахнуть его, как дешёвую шлюху в подворотне. Двое не заставляют его ждать. Один подходит сзади и, плюнув на ладонь, размазывает слюну между его ягодицами, а затем резко входит до упора, до боли, до звёзд перед глазами. Второй уже вовсю трахает его в глотку, не давая даже вдохнуть нормально. Бомгю стонет. Сам насаживается на оба члена, не понимая, что с ним происходит. Почему тело горит от удовольствия так же сильно, как от боли. Почему оно предаёт его и подчиняется. Он хватается за бёдра того, кто спереди, неумело заглатывает длину, водит языком по головке так, будто это не чужой член, а единственная сладость, которой ему сейчас хочется. Когда ему кончают на лицо, он с каким-то болезненным, пошлым усердием слизывает всё до последней капли, почти сразу снова переключаясь на мужчину сзади. — Ещё… Мх… Хочу второй… член… — А говорил, что не хочешь трахаться. Всё ещё хочешь, чтобы я тебя отпустил? — Нет… Просто т-трахай… Да… Ещё… Он не помнит, сколько всё это длилось. Не помнит, сколько раз в него кончали, сколько раз били, сколько синяков и ожогов оставили на коже. Не помнит почти ничего — кроме одного. Момента пробуждения самого себя. Того, что от него осталось. Поздней ночью, когда всё тело ноет так, будто его разбирали на части и собирали обратно кривыми руками, а слёзы без остановки текут по щекам, разум внезапно начинает возвращать отдельные куски произошедшего. Вокруг никого. Его накрыли тонким пледом, не приковали, не привязали. Рядом — только тишина и тиканье часов, будто отсчитывающих последние минуты до его полного разрушения. Бомгю поднимается на дрожащих ногах, взглядом находит свои шорты и футболку и, не теряя времени, натягивает их по пути к двери. К выходу. К спасению? Или к чему-то ещё хуже? Он не помнит, как исчезает из этого места. Не помнит, как бежит босыми ногами по мокрому после дождя асфальту. Как стирает слёзы с глаз, чтобы видеть дорогу. Как продирается через лес, царапаясь о ветки. Как вваливается в заброшенное трёхэтажное здание и прячется там, как перепуганный кот, забившийся в угол. Не помнит, как оказывается на пороге дома Тэхёна. Помнит только, как громко рыдает ему в плечо и умоляет сжечь весь мир дотла. Тэхён не задаёт вопросов. Не давит. Не требует объяснений. Он просто ждёт. Помогает ему отмыться от грязи и крови так бережно, будто Бомгю сделан из тонкого стекла. Переодевает его в свою одежду. Разогревает недавно приготовленный ужин. И смотрит так печально, что от этого взгляда в груди Бомгю вспыхивает стыд. Стыд таких размеров, что он, кажется, покрывает его целиком. — Тэ… — хрипло зовёт он, ковыряя вилкой пасту. — Я здесь, хён. Всегда здесь, — отвечает младший сразу же. — Тебе что-то нужно? Я принесу. Или схожу в магазин, если хочешь. — Нет, просто… Почему ты не спрашиваешь? Не пытаешься ничего узнать? Я заявился к тебе в самом отвратительном виде — весь в грязи, крови, поте… а ты просто… принимаешь меня. Заботишься. И не расспрашиваешь. Тэхён подходит ближе и садится рядом, не нарушая этой хрупкой тишины слишком резкими движениями. — Я даю тебе время, — мягко говорит он. — Чтобы подумать. Выдохнуть. И если захочется — рассказать. Твоё состояние сейчас буквально кричит о том, что я должен молчать, а не давить на тебя своими переживаниями и любопытством. Я рядом. Если ты не захочешь говорить сегодня — я не стану тебя трогать. Просто побуду рядом. Мы же друзья, Бомгю. Он осторожно обнимает старшего за плечи и придвигается ближе. А когда чувствует, как ткань футболки намокает от чужих слёз, только сжимает объятия крепче. Ему хочется украсть у него всю эту боль, забрать её, выдрать с корнем из чужой души, но нет ни одного способа это сделать. Поэтому он просто согревает его своим телом и молчит. Лишь под утро, когда Бомгю наконец засыпает, Тэхён позволяет себе выдохнуть и попытаться успокоить ноющее за друга сердце. Но уже ближе к обеду сердце срывается в настоящую панику. Он просыпается и не находит Бомгю рядом. Сначала думает, что тот просто вышел. Потом — что в ванной. Потом — на кухне. Потом начинает искать по всему дому, по парку, по их привычным местам, по квартире Бомгю. Его нет нигде. tae: Бомгю, пожалуйста… ответь мне. я волнуюсь… где ты? я отстану, если тебе того хочется, ты только ответь и дай знать, что ты в порядке и в безопасности. пожалуйста, гю… я переживаю… Но ответа не приходит ни к вечеру, ни на следующий день, ни через неделю, ни даже позже. Бомгю исчез. Пропал так, будто его никогда и не существовало. А был ли он вообще?

* * *

— Блять, ты не выходил на связь почти три недели, ёб твою душу. Какого чёрта?! — Прости, я просто… был занят. — Чем? Чем ты таким был занят, что не мог, блять, дать мне знать, что жив? — Тэхён впервые орёт на него по-настоящему, но уже через секунду сам же сгребает его в крепчайшие объятия и утыкается носом в шею. — Я искал тебя везде. Везде, где только можно. Я, блять, с твоим дядей сутками обзванивал всех его знакомых и всех, с кем ты вообще когда-либо контактировал. Ты пиздец. Ты просто ходячий ёбаный пиздец, хён. — Я знаю, Тэ… — Бомгю всхлипывает и обнимает его в ответ с такой нежностью, что самому тошно от чувства вины. — Прости меня… Он ведь хотел оставить его. Единственного человека, который был ему по-настоящему близок. Того, кто не был родным по крови, но стал родным во всём остальном. Того, кто заботился, любил, держал рядом и никогда не отворачивался. — Не нужно извиняться, — чуть отстранившись, Тэхён стирает влагу с его щёк. — Я всё понимаю, Гю. Правда. Но, пожалуйста, не делай так больше. Никогда. — Прости, Тэхённи… Я ужасен… Прости… Я хотел… Я чуть не бросил тебя… — Что? — Кан резко всматривается в него внимательнее. — О чём ты говоришь? И тут Бомгю больше не выдерживает. — Я хотел убить себя. Я хотел исчезнуть, чтобы мне не было так больно. Но у меня не получилось. Я трусливая псина, забившаяся в угол от ужаса… — он уже не может остановить слёзы. — Мне так больно, Тэ. Мне очень, очень больно… Понимаешь? На лице младшего проступает тот ужас, который невозможно спрятать, но он не позволяет себе развалиться. Не сейчас. — Ты… Хён, что ты такое говоришь? Эй, я рядом. Слышишь? Я рядом. Всё хорошо, — он снова прижимает его к себе и шепчет в волосы так, будто эти слова могут стать лекарством: — Если захочешь, я выслушаю тебя. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Тебе не нужно справляться со всем в одиночку. У тебя есть я. Всегда был, есть и буду. Мы же лучшие друзья. Мы семья. Ты моя семья, Бомгю-я. — Прости меня… Прости… Я ужасный и грязный. Мне никогда не отмыться от всего, что я пережил… Мне никогда не исправиться. Никто… никто не должен знать. И ты не должен. Но, пожалуйста, не бросай меня, Тэхённи. Я не справлюсь… Я уже не справляюсь… — Я всегда рядом. Всегда буду, хён… Всё хорошо. Мы справимся со всем вместе. Проходит несколько часов, прежде чем Бомгю хоть немного приходит в себя, а после они заваливаются в гостиную, включают какую-то бессмысленную комедию и едят пиццу прямо из коробки. Тэхён не знает, что именно произошло. Не знает, откуда эта боль, эта грязь, это отчаяние в глазах его лучшего друга. Но клянётся самому себе, что больше не позволит ему справляться с этим дерьмом в одиночку. Они засыпают ближе к рассвету. Тэ даже во сне не выпускает старшего из объятий, будто боится, что тот снова сбежит. Но Бомгю не сбегает. Он просыпается от запаха оладий и свежего кофе. «Я должен справиться… Я должен», — повторяет он себе раз за разом, как молитву, как заклинание, как последнюю нитку, за которую ещё можно ухватиться. И не справляется. Ни через год. Ни через пять. Никогда.