Пожалуйста, останься

please, don’t…

* * *

Спустя несколько часов, наполненных горькими слезами, сбивчивыми признаниями и обрывками фраз, которые то и дело ломались на чужом дрожащем дыхании, Кай всё же начинает понемногу успокаиваться. Не потому, что боль отпускает его окончательно — нет, она всё ещё сидит глубоко внутри, распирает рёбра и саднит где-то под сердцем, — а потому, что чужие руки, пусть и чуть дрожащие, но всё же надёжные, не отпускают его ни на секунду. Бомгю обнимает его крепко, гладит по спине медленно и терпеливо, будто пытается не просто утешить, а собрать обратно по кускам то, что так долго внутри младшего трещало и ломалось без свидетелей. Бомгю трудно поверить, что Хюнин держался так долго. Что всё это время никто не заметил, как внутри него разрастается нечто пугающее, тёмное, удушающее. Нечто, что не просто причиняет боль, а медленно убивает, не оставляя ни синяков, ни шрамов на коже, зато уродуя всё, что находится глубже. Та боль, которую парень сумел запомнить телом, те страдания, которые его память не сохранила, но плоть и нервы впитали без остатка, теперь будто отражались в Кае. Хюнин Кай был живым доказательством того, что и в жизни самого Бомгю существовало нечто подобное. Что-то, что мучило, терзало, выламывало сознание изнутри день за днём, доводя до края. Только вот сам он этого не помнил. В памяти остался лишь один разговор — и даже тот не о себе, а о младшем. Когда они наконец усаживаются на пол, опершись спинами о диван, с кружками горячего чая в руках, Бомгю долго молчит, не зная, как правильно начать. Он чувствует, что сейчас одно неверное слово может либо открыть чужую боль сильнее, либо, наоборот, заставить Кая снова закрыться. И всё же решается. — Что произошло? — тихо спрашивает он, первым нарушая тишину. Кай, уставившись в свою кружку, хмыкает безрадостно и качает головой. — Это будет звучать глупо… И очень по-детски. — К чёрту эти ебучие стереотипы, — сразу же отрезает Бомгю, не дав ему даже толком договорить. — Твои проблемы важны, какими бы они ни были. — Да, но… — Кай нервно усмехается, будто сам стыдится того, что собирается сказать. — Это и правда детский сад, хён. Я просто… влюблён. Очень сильно влюблён, и я не знаю, что мне сделать, чтобы больше не было так больно. Эта любовь, поселившаяся у меня в грудной клетке, душит меня каждый день уже почти год. Потому что мои чувства, очевидно, безответны. Бомгю слегка хмурится, переводя на него внимательный взгляд. — «Очевидно»? То есть ты не знаешь точно? — Я пытался признаться, — тихо отвечает Кай, не поднимая глаз. — Но каждый раз он просто смеялся. Пьяно, как будто я нёс какую-то милую чепуху. Говорил, что я очень любвеобильный друг. Что я как младший брат, который не умеет сдерживать порывы нежности, стоит только алкоголю попасть в кровь. Но я пил для смелости, — он тяжело выдыхает и сильнее сжимает кружку в ладонях. — Он просто… Понимаешь, хён? Он будто игнорирует существование моей взрослой версии. Но я уже не тот ребёнок, каким был полтора года назад. Да и не был я им тогда, если честно. Меня это ужасно злит. Но ещё сильнее… это разбивает меня. Снова и снова. И Бомгю почему-то правда понимает. Даже не имея воспоминаний о собственном прошлом, он всё равно ощущает: чувства не исчезают вместе с памятью. Тело помнит то, что разум стёр. Оно помнит тревогу, бессилие, тоску и эту страшную, вязкую боль, которую приносит любовь, когда она не находит ответа. — Субин-хён, он… — Кай слабо качает головой, будто сам устал даже от одного имени. — Что во мне не так? Он гуляет то с одним, то с другим. Каждый ебаный раз я с улыбкой расспрашиваю, как прошло его новое свидание, а сам хочу разбить телефон об асфальт. А ещё лучше — его рожу. Очень-очень красивую рожу, которую я каждый раз хочу зацеловать, но не имею на это никакого права. Поэтому просто кусаю губы и выкуриваю по несколько сигарет подряд. Бомгю долго молчит, а потом осторожно кладёт ладонь ему на колено. — Не хочешь просто расставить всё по своим местам? Поговорить с ним серьёзно. Трезво. Без намёков, без шуточек, без того, чтобы он потом снова списал всё на алкоголь. Ты заслуживаешь того, чтобы остановить эту херню. Если он отвергнет тебя — это будет больно, да. Но не страшнее, чем сейчас, потому что в своей голове ты уже и так решил всё за него. А если нет? — он чуть склоняет голову набок. — Если он не отвергнет, а примет и ответит взаимностью? Ты никогда не узнаешь, если не спросишь прямо в лоб. Поверь, уж лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Хотя, если честно, в твоём случае горькой является даже не правда. Ты ведь даже не знаешь, что у него в голове на самом деле. Может быть, все эти свидания он и сам не понимает зачем проводит. Может, ему хочется быть с тобой, а не с кем-то из них. Как думаешь? Кай поворачивает голову и смотрит на него так, будто впервые слышит подобную мысль. — О чём ты?.. Я не понимаю, к чему ты ведёшь. Он каждый день то с одним, то с другим. Какое ему до меня дело? — А ты подумай, — мягко, но уверенно продолжает Бомгю. — Он всё время рассказывает тебе про других парней, но ни с кем не строит отношения. И ты, как я понял, единственный, с кем он не играет в романтику. Ни ужинов, ни красивых жестов, ни попыток завести что-то серьёзное, верно? Психология людей — довольно сложная штука. Но его поведение о многом говорит. Может быть, он боится потерять вашу дружбу. Потому что, если у вас не получится как у пары, вернуть всё обратно будет почти невозможно. Кай хмурится, глядя на него с каким-то растерянным удивлением. — Я не знал, что ты так хорошо разбираешься в людях, — вырывается у него почти непроизвольно. — Обычно ты только и делал, что говорил о новом придуманном способе самоубийства, а тут так глубоко залез в голову человеку, которого даже не знаешь. Ты не учился на психолога? Бомгю резко замирает. Воздух в комнате словно меняется за секунду. — О чём ты? Кай поднимает на него взгляд и только в этот момент понимает, что именно сказал. Как легко, по глупости, по неосторожности вывернул наружу то, что должен был держать при себе любой ценой. — В смысле?.. — выдыхает он, уже осознавая, что ничего нельзя вернуть. — Я… хотел убить себя? В этот миг все ночные кошмары, обрывки воспоминаний, вязкая тревога, необъяснимые вспышки страха и тоски складываются в один огромный, чудовищно ясный пазл. Всё это время память возвращалась к нему по кускам, но он упорно отрицал это, списывая на воображение, на стресс, на последствия комы. Но теперь… теперь становится понятно, откуда в груди это постоянное, болезненное ощущение дыры. — Хён… Прости меня… — почти шёпотом говорит Кай. — О чём ещё вы мне лгали? — Бомгю смотрит на него уже совсем иначе. Не громко. Не зло. Гораздо хуже — пусто и разбито. — Я пытаюсь понять причину. Вы же не могли просто так дурачить меня всё это время? Или вам это казалось забавным? — Бомгю, послушай. Пожалуйста, выслушай меня, — Кай хватает его за руку, чувствуя, как внутри начинает разрастаться паника. Он проебался. По-настоящему, страшно, непоправимо. — Мы хотели помочь тебе. Хотели, чтобы ты больше не был несчастен. И один. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что мы не имели права решать за тебя. Но… у нас не было другого выхода. Пожалуйста, не злись. Мы не знали, как поступить иначе. — Ёнджун… — имя звучит у Бомгю странно глухо. — Он тоже знал всё с самого начала? То есть он тоже врал, глядя мне в глаза? Говоря, что хочет, чтобы я был счастлив… Это потому, что в прошлом я был настолько несчастен, что решил убить себя? Я ни черта не понимаю. — Он просто не хотел, чтобы ты снова остался один, — Кай говорит быстро, сбивчиво, почти умоляюще. — Как и мы все. Хён правда хочет, чтобы ты был счастлив, Гю. Пожалуйста, поверь мне. — Один? — Бомгю хмурится сильнее. — Я не понимаю, о чём ты. Ёнджун был со мной, какое, блять, одино… И вдруг замолкает. Они смотрят друг на друга — один с ужасом, страхом и чувством вины, другой с этой страшной, выбитой изнутри тишиной, в которой уже почти всё встало на свои места. — Так вот почему он сказал, что влюбился в меня за короткий срок… — выдыхает Бомгю. — Хён, пожалуйста, — в глазах Кая снова выступают слёзы, но он держится, потому что сейчас нельзя сломаться первым. Не сейчас, когда Бомгю стоит на самом краю, сам того не понимая. — Нам было страшно. Мы думали, если расскажем тебе всё сразу, ты снова закроешься у себя, откажешься от всех и… снова попытаешься умереть. Мы боимся этого до сих пор. Как мы могли поступить иначе? Как мы могли не попробовать дать тебе шанс на счастье? Ни один из нас не хотел причинить тебе боль. Никогда. Мы просто хотели… попробовать дать тебе пожить так, как ты мечтал, решаясь умереть. — Я решился на самоубийство, мечтая при этом о счастье? — в голосе Бомгю впервые появляется что-то, похожее на болезненный смех. — Это даже звучит абсурдно. Хватит нести этот бред. Ты сам себя слышишь? Не зная всего, как я мог? Как я мог стать тем, кем не являюсь? — Мы хотели спасти тебя, хён… — Спасти того, кто не нуждался в спасении? — шипит Бомгю, резко вставая. — Я хотел сдохнуть. Разве так сложно было просто дать мне умереть? И выходит. Кай не находит в себе сил ни остановить его, ни броситься следом. Так и остаётся сидеть на полу, глядя в одну точку и с нарастающим ужасом понимая, что именно он сейчас натворил. И что теперь может случиться. Снова. На этот раз — из-за собственной неосторожности.

* * *

Snow Ghosts — Lost At Sea.

Бомгю не помнит, как оказался в квартире, которая была ему одновременно чужой и до боли родной. Он не помнит, как набрал код на двери, откуда вдруг взялись эти цифры в его пальцах, как дошёл до ванной и опустился на пол, откинув голову назад и уставившись в потолок. Всё это происходило будто не с ним. Словно тело само знало дорогу туда, где однажды всё закончилось. Именно здесь, в этом месте, его прошлый «я» умер. Или, быть может, не умер — а только окончательно распался. Сейчас он знает лишь одно: тот Бомгю, что был до комы, не является для него чем-то живым. Тот Бомгю убил себя собственными руками. Сам загнал себя в этот мрак. Сам сделал шаг туда, где, как ему казалось, было спокойствие. Но нашёл ли он его? Почувствовал ли облегчение? Смог ли избавиться от той боли, которая загнала его в угол и сунула в руки оружие, таблетки, лезвие — неважно что, лишь бы было чем закончить всё? Что было хуже — жить или умирать? А жил ли он вообще? Тот Бомгю, который был одинок, измотан, лишён всего, что могло бы удержать его в этом мире. Жил ли он — или просто существовал оболочкой, напичканной болью, страхом, грязью и ненавистью к себе? Сейчас, сидя здесь, там, где закончились его старые страдания и началась новая жизнь, он не чувствует почти ничего, кроме глухого, разъедающего непонимания. — И что мне теперь делать? — тихо спрашивает он у пустоты. — Закончить то, в чём ты так отчаянно нуждался? Бомгю, идиот… А этого ли ты хотел? Он усмехается самому себе — сухо, без веселья, почти болезненно. И кто здесь на самом деле идиот? Тот, кто решился? Или тот, кто сидит здесь теперь и не знает, кто он и что делать дальше? Ёнджун, наверное, уже места себе не находит. Наверное, звонит, ищет, сходит с ума. Наверное, он не заслужил того, кто так легко попрощался с жизнью. Вот только если у того Бомгю был Ёнджун… почему он всё равно выбрал смерть? Как он мог так поступить с человеком, который любит его так сильно? И ведь тот Бомгю мог даже не знать, что есть кто-то, кто захотел бы согреть его холодной ночью. Каждой такой ночью. Спустя ещё полчаса бессмысленного сидения на полу он наконец поднимается, выходит из ванной и почти сразу замечает на полу у стены небольшой клочок бумаги. Пальцы цепляются за него инстинктивно. Предсмертная записка? Нет. Вырванная страница дневника. «…Почему не было никого, кто смог бы полюбить меня? Я хотел быть счастливым. Насколько глупо писать об этом в личном дневнике? Я жалкий и никчёмный идиот». В груди что-то болезненно дёргается. Как только приходит осознание, Бомгю начинает искать дальше. Он уже не думает, правильно это или нет. Не могло же всё исчезнуть. Не могли же они найти всё и сжечь, будто этого человека и его боли никогда не существовало? Не имели права. Тот Бомгю заслужил хотя бы одно: чтобы его муки были услышаны. Из первых уст. И он находит. Не один дневник. Не два. Около десяти потрёпанных блокнотов, сложенных в ящике так, будто никто к ним не прикасался и не пытался их спрятать. — Бомгю, мне жаль, — шепчет он, усаживаясь прямо на пол среди этих записных книжек. — Теперь я не тот, кем был, но я не дам тебе исчезнуть бесследно. Твоя боль… я разделю её с тобой. Теперь я сильнее. Ты… мы сильнее, хорошо? Хоть и звучит как безумие, но я не хочу отказываться от себя прошлого. Он открывает один из блокнотов почти дрожащими руками. «Какой сейчас по счёту день моей депрессивной фазы? Это состояние убивает меня, уничтожает мою еле живую сущность. Я чувствую, как руки опускаются… Но я же… Блять, но я же смогу выбраться из этого дерьма, да? Я справлюсь, правда ведь?» Следующая страница. «КАК ЖЕ ЗАЕБАЛО». Следующая. «Сегодня на работе начальник вновь приставал ко мне… Это напомнило мне о касаниях того мудака… Тех… Блять, когда я забуду это?!» Ещё одна. «Кай снова выглядит таким же подавленным, как и я. Должен ли я прямо сейчас встать и подойти к нему? Это не моё дело, но я бы не хотел, чтобы кто-то страдал так же, как страдаю я. Никто не заслуживает той боли, которую может испытать человек. Ни единая душа…» Бомгю листает дальше и натыкается на вклеенные страницы. (…).11.2017 год. И уже первая строчка выбивает из него воздух. «Он притащил домой своих друзей-алкоголиков… Знаете, как это больно? Хотя, блять, к кому я вообще обращаюсь? Если кто-то это всё же увидит, пожалуйста, не вините меня. Я перестал хотеть жить и сегодня я впервые решился на самоубийство… После того как… Всё произошедшее сегодня… Как я могу жить дальше? Они связали меня и утащили в какой-то подвал… увезли из дома, понимаешь? Мне пришлось бежать оттуда, и я не помню, как оказался в какой-то заброшенной трёшке… Я не помню, как выбрался и как добрался до туда. Я помню лишь их… Их мерзкие ухмылки и прикосновения. Синяки не сойдут ещё месяц? Два? Я никогда от них не отмоюсь, я мерзок самому себе. Я не хочу жить. Я не смогу жить дальше!!!!!!!! простите меня АХАХАХАХ а перед кем я вообще извиняюсь бляьб». Следующая запись добивает окончательно. «Я нашёл свои антидепрессанты. Их мало для того, чтобы убить себя Как же бесит!!!!!!! я жалок жалокжалокжалок жалок ненавижу себя ненавижу ненавижу ненавижу НЕНАВИЖУ». Бомгю начинает дрожать так сильно, что едва может удерживать блокнот в руках. Слёзы срываются сами, капают на страницы, расплываются пятнами по строчкам. Он не хочет читать дальше. Не хочет и не может. Но взгляд цепляется за приклеенную скотчем флешку, и в этот момент приходит понимание: он не сможет остановиться. «Здесь всё… Все те ублюдки, которые… Я нашёл это у одного из них, когда хотел отомстить. Но я так и не смог. Ни убить себя, ни отомстить им. Ты… Если ты читаешь это… Кем бы ты ни был. Тэхён… Тэхённи. Пожалуйста, не смей смотреть то, что на этой флешке. Не делай этого, я прошу тебя. Если ты нашёл мои записи, значит, я наконец-таки умер… Так что, пожалуйста… Не смотри на меня… На тех видео я стал грязным и… И… Мне так жаль… Я сохранил всё это, чтобы мстить, но я не смог… Я хотел правосудия. Но если ты, тот, кто читает это, не Тэ… Не считай меня грязной шлюхой… Я не хотел этого… Я правда не хотел…» Парень чувствует, как к горлу подступает тошнота. Он понимает: если сейчас включит то, что на этой флешке, назад дороги уже не будет. Даже если память по-прежнему рваная, даже если в голове белые пятна, всё это обрушится на него разом. Ему придётся столкнуться с этим лицом к лицу. Он не имел права забывать то, что разбило его настолько сильно. То, что убило его. Но тело оцепенело. Пальцы не слушаются. И взгляд неожиданно цепляется за другой блокнот, на обложке которого неровными буквами выведено: «Надеюсь, последний год. 24». — Это… — шепчет он, открывая последнюю исписанную страницу. — Записи последних дней? — Ты уверен, что хочешь этого? Голос за спиной врезается в тишину так резко, что Бомгю почти дёргается всем телом. — Какого чёрта ты здесь делаешь?! Ёнджун подходит ближе и опускается рядом, сразу замечая разбросанные по полу блокноты. Внутри у него, кажется, больше не остаётся ни одной нормальной мысли. Только хаос. Паника. Дрожь. Страх. Он боится. Боится потерять Бомгю, которого уже однажды едва не успели вытащить с того света. Боится потерять то хрупкое тепло, которое успело возникнуть между ними, ту связь, которая казалась такой настоящей, почти нерушимой, пока правда не начала подниматься наружу. Боится потерять человека, которого он хотел бы защищать всю оставшуюся жизнь — с самой первой встречи и до последнего собственного вдоха. — Позволь мне самому рассказать тебе обо всём, что касается нас. Пожалуйста, — почти шёпотом говорит он, и дрожь в голосе выдаёт его сильнее, чем любые слова. Ладонь осторожно касается чужой щеки, поглаживает её, и Ён с болезненным удивлением понимает, что Бомгю его не отталкивает. — Ты врал мне, — тихо произносит младший. — Но я даже не знаю, насколько далеко ты зашёл. Вы зашли… — Посмотри на меня. Ёнджун кладёт ладони на его мокрые щёки и касается губами скул — успокаивающе, еле ощутимо, с любовью и такой осторожностью, будто боится спугнуть. — Я не хотел делать тебе больно. — Но в итоге мне больнее, чем могло бы быть, хён, — Бомгю смотрит на него с той самой вселенской грустью, от которой хочется заорать. — Если бы я знал всё с самого начала, я бы не оказался сейчас… здесь. Нас бы не было здесь. — Нас бы вообще не было, Бомгю-я. Младший вздрагивает. Что значит — «нас»? Ёнджун для него сейчас — свет в кромешной тьме. Самый близкий человек после пробуждения. Тот, кто был рядом. Тот, кто согревал, держал, любил. Его возлюбленный. И теперь всё это… тоже ложь? Бомгю опускает взгляд на выделенные строки в дневнике и тихо выдыхает. Смех да и только. — Расскажи мне всё, что было, — наконец говорит он. — Только не смей мне врать. Теперь у меня есть все мои мысли из прошлого. Раздражающий новый бариста в кафе Кая. Раздражающе улыбающийся и слишком живой, — он всё же поднимает глаза. — Неужели ты… Я не понимаю. Ёнджун долго смотрит на него, а потом тихо отвечает: — Поехали домой. Это будет не самый короткий разговор, но я не хочу рассказывать тебе всё здесь. В пыльной квартире, которая напоминает только о том, что ты хотел убить себя. И убил. Бомгю слабо кивает. А потом, следуя за ним, цепляется пальцами за рукав его кофты. Даже если в прошлом они были чужими… имеет ли это значение сейчас? Ведь теперь Ёнджун крепко обнимает его по ночам, греет одним своим присутствием и любит. Ёнджун Бомгю любит. В этом нет ни капли сомнения.