дланями, полными лилий

В том, чтобы жить с Сэмом, есть и что-то новое, и то, что остается неизменным. У Сэма больше телевизионных каналов, чем у Стива, но по ним по-прежнему нечего смотреть. Сэм ест много салатов и пьет много смузи непривлекательного цвета («Не у всех из нас метаболизм суперсолдата», — ворчит он), но время от времени еще он любит есть очень жирную пиццу с двойным сыром из того же ресторана, откуда заказывает Стив. Баки не так часто уходит в себя, когда он с Сэмом, но ему все равно приходится проверять все двери и окна в доме по нескольку раз в день, и он всегда располагается в той части комнаты, откуда ему лучше всего видно окружение. Несмотря на все это, он по-прежнему чувствует себя с Сэмом в большей безопасности, чем дома. У него словно гора сваливается с плеч, и Баки чувствует себя безмерно виноватым за это. Сэм осторожен с Баки так, как никогда не был Стив, но, конечно, Баки не может винить Стива за это, потому что он делал все, что мог, и не то чтобы Баки когда-либо давал ему понять, что на самом деле чувствует. К тому же, это буквально работа Сэма — знать, что делать в подобных ситуациях. Еще одна особенность жизни с Сэмом заключается в том, что Сэм часто спрашивает Баки, как он себя чувствует физически, как делал в самом начале, когда Баки еще учился интерпретировать физические сигналы вроде голода и усталости. Теперь Сэм делает это скорее для того, чтобы заставить Баки признать, что его тело — это он и есть, а не просто то, что ему принадлежит, и чтобы попытаться показать ему, что то, что происходит в его теле, иногда может помочь ему разобраться в том, что происходит в голове. — Если бы у боли в груди был голос, — говорит Сэм, — что бы она пыталась тебе сказать? Или: — Если бы тяжесть в животе могла говорить, что бы она сказала? Ответ часто начинается с «Стив», но Баки все еще не совсем уверен, что говорить дальше. *** В одном Баки уверен — он не хочет разговаривать со Стивом до тех пор, пока не сможет немного разобраться в себе. С другой стороны, вполне возможно, что он просто пытается откладывать разговор как можно дольше, потому что сомневается, что хоть когда-нибудь сможет разобраться в себе настолько, чтобы действительно чувствовать себя достаточно комфортно и начать что-то делать. — Все дело в честности, — говорит ему Сэм. — И, как и во всем остальном, ты должен начать с себя, прежде чем переходить к другим людям. Ты пока не обязан говорить ни мне, ни кому-либо еще, но если ты что-то скрываешь от себя, сейчас самое время признаться. Повинуясь неосознанному порыву, Баки рассказывает Сэму. Лучше убить двух зайцев одним выстрелом. Он говорит: — Я чувствую, как он пытается вернуться. Выражение лица Сэма становится очень серьезным. — Кто? — спрашивает он, хотя Баки уверен, что тот уже знает. — Он, — это все, что говорит Баки, потому что, хотя он и пытается быть честным, ему все равно слишком сложно произнести это вслух. — Солдат, — мрачно произносит Сэм. Баки сжимает свою человеческую руку так сильно, как только может, впиваясь ногтями в ладони и пытаясь забыться в боли, когда шепчет: — Я испугался, что причиню Стиву боль. Возможно, именно поэтому я и пришел сюда. — Подожди, но ты не боишься, что причинишь боль мне? — требовательно спрашивает Сэм, изображая негодование, но у Баки такое чувство, что Сэм нервничает немного больше, чем показывает, и он не может его за это винить. — Ты никогда не был целью моей миссии, — объясняет Баки, надеясь развеять опасения Сэма по поводу собственной безопасности. — Ты был просто… досадной помехой. Сэм ворчит, но выглядит немного спокойнее. — Так что все в порядке, — продолжает Баки, — потому что это не… Это не запрограммировано во мне, как в случае со Стивом. И с Наталь… Наташей. — Чувак, — неуверенно говорит Сэм, — мне не кажется, что я справляюсь. То есть… ПТСР после битв — это единственное, с чем я могу помочь, и, типа, иногда мы помогаем военнопленным, но на этом всё… Я просто не уверен, что я тот человек, который может тебе помочь. — Ты единственный, кто может, — говорит Баки немного отчаянно, и его тошнит от нарастающей паники. — Я не могу, больше никого нет, они все… это слишком… Я просто не могу. Тебе не нужно ничего делать, правда, просто… Это все равно помогает. Даже просто… быть рядом. Сэм смотрит на него скептически, и до Баки внезапно доходит, насколько, черт возьми, жалобно он сейчас звучит. И как он не хочет быть обузой. — Извини, — резко произносит он, чувствуя, как краска стыда заливает его щеки, — я… я не должен был этого говорить. Я не имел права просить тебя об этом, я могу… Я должен… уйти. Он резко направляется к входной двери, как будто собирается уйти прямо сейчас, не собрав свои вещи, даже не зная, куда ему идти. Ему даже в голову не приходит, что такой образ действий абсолютно нерационален, в его голове полный бардак. — Эй, постой-ка, — говорит Сэм, забегая наперёд, но по-прежнему стараясь держаться на расстоянии, чтобы не казалось, что он загораживает Баки путь к отступлению. — Тебе точно не стоит уходить. Послушай, ты же знаешь, я всегда буду рядом с тобой, когда смогу, но… Это единственное, что я могу. И я не знаю, будет ли этого достаточно. — Извини, — уныло повторяет Баки. — Тебе не за что извиняться, — говорит ему Сэм. Баки с трудом сглатывает. — Но мне все равно жаль. — Хорошо. Но ты не сделал ничего плохого, ясно? — Ясно, — соглашается Баки, хотя и не понимает, потому что, с одной стороны, он знает, что Сэм не стал бы ему врать, но с другой не может быть, чтобы Баки не сделал ничего плохого, когда сам факт того, что он вообще здесь, отвратителен сам по себе. *** На следующий день Сэму нужно идти на работу. Он предлагает Баки пойти с ним, возможно, посетить групповое занятие или даже просто ознакомиться с ресурсами, которые может предложить ВА, но Баки не готов к незнакомцам и предпочитает остаться дома. Он наводит порядок в доме — это меньшее, что он может сделать, на самом деле, — когда звонит Стив. Они ведут немного неловкую светскую беседу, искусно обходя насущные проблемы, и в конце короткой беседы, когда они уже прощаются, Стив говорит: — Я люблю тебя, Баки. Баки замирает. — Ты не обязан ничего отвечать, — быстро добавляет Стив, когда Баки не отвечает. — Я просто подумал… Подумал, что ты должен знать. — Я знаю, — тихо говорит Баки, потому что, хотя он, возможно, и не имеет ни малейшего представления о том, что такое любовь, он точно знает, что Стив испытывает к нему эти чувства, и Баки тоже когда-то был способен это чувствовать. Может, любви можно научиться (заново?) так же, как Баки научился есть, когда голоден, отдыхать, когда устал, и сосредотачиваться на цветах и фактурах предметов, когда ему угрожает опасность потеряться в себе. Может, для него еще есть надежда. — Спасибо, Стив, — шепчет Баки, потому что если он пока не может ответить на слова Стива, то может хотя бы попытаться выразить свою благодарность. На другом конце провода дыхание Стива дрожит как тектонические плиты, смещающиеся на поверхности Земли. *** — Как в теле ощущается любовь? — спрашивает Баки Сэма, когда тот возвращается домой с работы. Сэм несколько раз моргает, явно не ожидая этого вопроса. — …Что? — Неважно, — смущенно бормочет Баки, не совсем понимая, почему он заговорил об этом. — Эй, нет, все в порядке, — говорит Сэм, подходя и присаживаясь рядом с Баки на диван. — Извини за мою реакцию, ты просто застал меня врасплох, вот и все. Но, честно? Я понятия не имею, — он тихонько посмеивается про себя, а затем добавляет: — черт, я даже не думаю, что на самом деле знаю, как в голове ощущается любовь. — О, — говорит Баки и старается не слишком расстраиваться. Позже тем же вечером он пишет Наташе сообщение об этом, но она отвечает ему словами «любовь — это для детей» и смайликом с изображением кружки с пивом. *** На следующее утро, несмотря на протесты Баки, Сэм договаривается пойти на работу на несколько часов позже, потому что хочет кое о чем с ним поговорить. — То, о чем ты спрашивал вчера, — говорит Сэм, снова переходя к делу, — это из-за Стива? Баки думает, что ответ очевиден, поэтому молчит. — Из-за Стива, — решает Сэм. — Я не знаю, что ему сказать, — бормочет Баки, нервно теребя нитку, торчащую из рукава его рубашки. — Я не хочу его расстраивать. — Но в первую очередь из-за этого у тебя и появилась проблема, разве нет? — замечает Сэм. Но это не так. По крайней мере, не в начале. Вначале все сводилось исключительно к самосохранению — его тело инстинктивно делало то, чему его учили, чтобы избежать боли, или, скорее, свести ее к минимуму, поскольку полностью избежать ее никогда не было возможности. Он позволил лепить себя, как глину, усвоив урок самым жестоким из возможных способов: то, что не гнется, будет жестоко сломано. Однако признаться в этом Сэму означало бы признать, что Баки все еще не избавился от влияния ГИДРЫ так, как им всем хотелось бы думать, и он не может никого так подвести, поэтому просто говорит: — Да, наверное. — Можно я задам тебе вопрос, который будет о-очень неловким для нас обоих? — спрашивает Сэм. — Э-э-э, — говорит Баки, которому совсем не нравится, к чему все идет. — Окей? — Это когда-нибудь заходило… дальше поцелуев? Со Стивом? Баки пытается сглотнуть, но вся влага, кажется, испарилась у него изо рта. Он почти уверен, что ответ отрицательный, но внутренний голос напоминает ему, что на самом деле невозможно узнать. Если он способен существовать целые дни, сам не зная как, а его память и без того оставляет желать лучшего, то как можно быть уверенным, что между ним и Стивом не произошло чего-то большего во время одного из этих периодов пустоты? — Я… не думаю, — хрипло произносит он через мгновение, и слова липнут к небу как ириски. — Я… почти уверен, что… нет…? — Подожди, ты, получается, был не совсем в себе, когда это происходило, да? — спрашивает Сэм, и в его голосе звучит такая тревога от этого осознания, что Баки не может не почувствовать себя виноватым. — Извини, — говорит он. — Ты не сделал ничего плохого, — в миллионный раз заверяет его Сэм. — Но могу я задать тебе еще один в высшей степени неловкий вопрос? — Не знаю, стоит ли мне соглашаться, пока я не пойму, о чем вопрос, — ворчит Баки. Сэм закатывает глаза. — Из тебя получился бы отличный юрист. Но, типа. Вот эти периоды отсутствия. Это случается только когда происходит что-то, знаешь?.. интимное…? Или вообще всегда, когда кто-то хотя бы как-то прикасается к тебе? Баки печально кивает, и стыд лишает его дара речи. — Даже когда кто-то спрашивал, можно ли тебя коснуться, и ты соглашался? — спрашивает Сэм потрясенно, словно боится ответа. Баки чувствует, что начинает дрожать. Как Сэм догадался? Он не должен никому об этом рассказывать. Это запрещено. Он должен держать все в себе, чтобы не создавать проблем и никому не мешать («Кто-нибудь, заткните эту тварь, я пытаюсь работать!»), и он так и делал, он изо всех сил старался быть хорошим, но, как и обычно, его стараний оказалось недостаточно… — Баки, — говорит Сэм. — Баки? Джеймс. Мне нужно, чтобы ты дышал. Баки дышит, шумно, хрипло и отчаянно. Слишком громко. Нельзя. — Вот так. Теперь еще раз, но помедленнее. Он делает еще одну попытку. Воздух не застревает у него в горле так, как в первый раз. — Хорошо. Отлично. Не хочешь попробовать встать? Баки моргает, уставившись в пол, и понимает, что теперь он намного ниже, чем был секунду назад. Кажется, в какой-то момент он упал на колени. Он хватается за стол в гостиной Сэма своей человеческой рукой, не уверенный, что металлическая не переломит его пополам, и, пошатываясь, поднимается на ноги. — Может, присядешь на диван? — предлагает Сэм, и Баки почти падает на плюшевые подушки. Сэм садится в кресло напротив него. Слишком измученный, чтобы говорить связно, Баки затуманено качает головой и бормочет: — …проблема. — Ты не доставил мне никаких проблем, Баки. — Я знаю, — разочарованно говорит Баки, потому что это правда, потому что умом он понимает, что Сэм, конечно, не собирается наказывать его за то, что только что произошло — он даже знает, что в том, что только что произошло, на самом деле не было ничего плохого, — но эмоционально и физически этот урок еще не усвоен, и он не понимает почему. — Если тебе нужно будет напомнить об этом в любой момент, просто попроси, хорошо? Баки молча кивает, зная, что он, наверное, никогда и ничего не скажет, потому что это слишком неловко. Он не чертов ребенок, которому надо спрашивать разрешения на все, что он делает. И все же… именно так он себя и чувствует. — Тебе нужен перерыв? — немного неловко спрашивает Сэм. Баки съеживается от того, как дважды подряд он употребляет глагол «нужно». Ему ненавистна эта идея, подразумевающая слабость, уязвимость, отсутствие контроля. Он думает, что, возможно, был таким с самого начала, и время с ГИДРОЙ только усилило страх быть зависимым, учитывая, что он полагался на них практически во всех основных функциях, необходимых для поддержания жизни, и, честно говоря, они справлялись с этим из рук вон плохо. Но в то же время мысль о том, что он останется без якоря, тоже его пугает. Несмотря на опасения, что к нему прикоснутся или причинят боль, он знает, что всегда предпочтет даже самую жестокую компанию одиночеству. Сэм объяснил ему, что такое мышление происходит из так называемого сложного посттравматического стрессового расстройства, которое, как понял Баки, есть у Сэма и, возможно, у Стива, но более сложное. Потом он гуглит его, испытывая болезненное любопытство узнать побольше. То, что он находит, оказывается мрачным, и многое он не понимает, но одна часть, которая привлекает его внимание, заключается в том, насколько сложным является ПТСР, вызванное «длительным воздействием социальной или межличностной травмы, бессилием, пленом или состоянием стеснения, с отсутствием или потерей жизнеспособного пути к отступлению для жертвы». Это точно то, что было у него с Гидрой. Затем он понимает, что пугающие симптомы и неутешительный прогноз подходят ему тоже, поэтому быстро прекращает чтение и закрывает браузер. — Баки? — Сэм подталкивает его, когда Баки молчит слишком долго. — Что? О, извини. Э-э. Нет, не нужен, всё нормально. — Тогда может продолжим разговор? — Наверное. — Как-то ты не очень уверенно говоришь… Знаешь, у тебя есть право сказать «нет». Не хочешь попрактиковаться в том, чтобы говорить «нет»? — Проблема не в этом, — говорит Баки, не в силах скрыть дрожь разочарования в голосе. — Я знаю, как сказать «нет». Просто… Он замолкает и сжимает губы в тонкую линию, пытаясь выразить свои мысли. Возвращается ужасное молчаливое онемение, ощущение, что он стоит лицом к лицу с атакующим врагом, и у него есть только язык, но это оружие, которым он не знает, как пользоваться. Он беспомощно показывает на себя и говорит: — Когда всё касается… Этого. Моего… моего тела. — Тебе трудно сказать «нет», когда дело касается твоего тела, — понимает Сэм. — Да… Наверное. Он не уверен, чего ждёт от Сэма в ответ, но уж точно не того, что срывается с его губ дальше: — Можно я тебя пощекочу? Баки недоверчиво смотрит на него. — Ты что… издеваешься надо мной? — Просто ответь на вопрос. — Нет! Сэм с довольным видом кивает. — Прекрасно. Баки хмурится, пытаясь осознать, что, черт возьми, только что произошло, а когда до него доходит, он протестует: — Эй, это не считается. — Точно считается. — Неправда! На это можно сказать «нет». — В том-то и дело, чувак, — говорит Сэм. — Говорить «нет» можно всегда. Именно тогда Баки понимает, что Сэм вовсе не пытался подшутить над ним, он просто иллюстрировал истинную простоту проблемы, и Баки попадается прямо в его ловушку. Баки на самом деле немного удивлен тем, насколько ему подходит несколько абсурдный способ, которым разыгрывается эта сцена. Сэму удаётся превратить то, что могло стать изматывающим упражнением, в нечто настолько обыденное и управляемое, что Баки даже не задумывается об этом, и вместо того, чтобы чувствовать себя униженным, чувствует облегчение. Облегчение от того, что он способен отстаивать свою позицию, когда дело касается его тела, даже такого, казалось бы, пустякового и глупого, как щекотка, и еще большее облегчение оттого, что из-за этого не наступает конец света, как ему всегда кажется. Конечно, существует бесконечная разница между отказом от дразнящего словесного предложения пощекотать и отказом от разрешения на использование своего тела, которое он уже дал кому-то, но… что же там они ему всегда говорят? Двигайся постепенно. *** Перед уходом на работу Сэм предлагает Баки написать Стиву письмо. Он говорит, что так может быть проще, чем разговаривать с глазу на глаз, тем более что Баки все еще трудно выражать свои мысли. Баки нравится эта идея, но он беспокоится, что это может показаться трусостью; он считает, что Стив определенно заслуживает услышать правду из первых уст. — Взгляни на это с другой стороны, — говорит Сэм, — это будет еще более «из первых уст», если ты напишешь свои мысли, потому что у тебя будет время подумать, что ты хочешь сказать и как лучше это сделать. Когда мы разговариваем лицом к лицу, иногда становится труднее говорить некоторые вещи, или мы выпаливаем то, чего на самом деле не имели в виду, знаешь? Думаю, тебе проще будет быть честным таким способом. Но решать тебе. Он оставляет ручку и блокнот на кухонном столе. Баки долго сидит, уставившись на них, прежде чем взять ручку дрожащей рукой и начать писать. Стив, Я прошу прощения за Вырывает страницу, комкает ее. Стив, Есть кое-что, о чем я тебе не рассказывал Порвать, скомкать. Стив, Размашистыми каракулями он перечеркивает всё и швыряет блокнот через всю комнату. Он чувствует мгновенную вспышку гнева на Сэма за то, что тот оставил его одного в таком нестабильном состоянии, но затем напоминает себе, что у Сэма есть своя чертова жизнь и дела кроме соскребания останков человека с пола своей кухни. В конце концов, он виновато поднимает блокнот и пытается снова. Дорогой Стив, Ты знаешь, что иногда я плохо разбираюсь в разговорах, поэтому Сэм подумал, что будет полезно написать об этом, а не говорить вслух. Во-первых, я хочу, чтобы ты знал, что ты никогда не делал ничего плохого. Я знаю, ты старался изо всех сил. Я видел брошюры, которые ты получал от Сэма, и сайты, и книги, которые ты читал, — и все это только для того, чтобы попытаться помочь мне. Ты все делал правильно. Это я всё испортил. Я соглашался на многое, к чему, как я теперь понимаю, еще не был готов. Ты всегда был так добр, когда спрашивал, можно ли прикоснуться ко мне, и я думал, что это нормально, но, похоже, на самом деле это было не так. Сэм попросил меня описать, что я чувствую, когда кто-то прикасается ко мне, и я сказал, что это будто меня тянут за собой на поводке, чего, по его словам, не должно быть. И я знаю, что должен был сказать тебе об этом самому первому, но этого не сделал, и мне очень жаль. Пожалуйста, не злись на себя. Это только моя вина. Ты был добр ко мне. Я хочу вернуться домой и попытаться все исправить, если ты мне позволишь. Мне очень жаль. — Б