дланями, полными лилий

В тот же вечер Баки отправляет Стиву по электронной почте перепечатанную версию своего письма, а Сэм дописывает к нему инструкции не пытаться связаться с Баки как минимум до следующего утра. Баки знает, что Сэм сделал это для того, чтобы у Стива было время проспать с этой мыслью ночь, остыть и собраться с мыслями, прежде чем они с Баки смогут всё обсудить, но Баки кажется, что мучительное ожидание и беспокойство даже хуже, чем немедленная встреча с потерявшим контроль и сверхэмоциональным Стивом (еще у него есть смутное подозрение, что всего времени мира не хватит, чтобы смягчить удар для Стива). Баки не очень хорошо переносит ожидание. Оно вызывает только чувство страха и дурного предчувствия. Он понял, что всегда ждет а) чего-то плохого и б) чего-то неизвестного. Большую часть времени он ждёт, что произойдет что-то плохое, но знакомое. С ГИДРОЙ он ждал, когда включится электрошок, ждал, когда его накажут, ждал, когда цели попадут в прицел. Здесь и сейчас он ждет, что его бросят, что от него откажутся, что Золя, или Карпов, или Лукин, или Пирс снова появятся и разразятся шипящим смехом ему в лицо, когда будут глумиться: «Ты правда думал, что сможешь так легко сбежать от нас?» Ожидание неизвестного не намного лучше. Его чрезмерно активное воображение неизбежно рисует бесчисленное множество всех худших сценариев, а затем решает, что все они обязательно произойдут. Одновременно. Сейчас, пока он ждет реакции Стива, это своего рода смесь и одного, и другого. Он ждет того, что, Баки знает, точно произойдет — Стив почувствует вину, Стив разозлится на Баки, Стив возненавидит Баки, — и еще ждет чего-то неизвестного — насколько Стив разозлится? Ударит ли он его? Захочет ли когда-нибудь снова поговорить с Баки? Сэм странно смотрит на Баки, когда тот делится с ним своими страхами. — Чувак, ты сгущаешь краски, — мягко говорит он. — Мы говорим о Стиве. Стиве, который чувствует себя виноватым за то, что не прыгнул за тобой, когда ты упал, хотя буквально не мог знать, что ты выжил. Стив, который, наверное, винит себя в глобальном потеплении, потому что после того, как он оттаял, за Полярным кругом стало на одну льдинку меньше. Так что если Стив и почувствует что-то из-за того, что ты написал в своём письме, оно будет направлено внутрь себя. Я не говорю, что это будет здорово, но ты должен твердо понять, что он не станет ненавидеть тебя или делать тебе больно. Баки на мгновение задумывается и неохотно признает, что в этом есть смысл. Стив не будет злиться на Баки, хотя он и сделал что-то неразрешенное. Стив будет злиться на себя. И Баки ненавидит, как, чёрт возьми, эгоистично он только что повел себя, потому что беспокоился только о собственном благополучии после отправки письма, хотя с самого начала следовало догадаться, что тот, кому из-за него будет больнее всего — это Стив. Но в то же время Баки не слишком беспокоится, как Стив это воспримет, потому что не может себе представить, что кто-то способен беспокоиться о нем достаточно, чтобы заполучить полноценное эмоциональное расстройство. Рациональной частью себя он понимает, что это чертовски глупо, учитывая, что Стив готов был умереть, настолько много Баки значил для него, не говоря уже о том, что прямо сейчас он обрекает себя на мучительное изнуряющее существование, потому что Баки, очевидно, достаточно для него важен, чтобы посвятить всю свою жизнь попыткам ему помочь. И все же несмотря на все эти, казалось бы, неопровержимые доказательства, Баки слишком тяжело поверить, что кого-то волнует, что ему больно. Никому, кого он встречал за семьдесят лет, никогда не было до этого дела, так почему же сейчас все должно быть по-другому? Баки понимает, что Стив очень переживает из-за его страданий, но он уверен, что Стив бы это пережил, если бы захотел. Баки кажется, что он похож на грустный фильм, который ты смотришь один раз, слегка расстраиваешься по окончании, а потом больше не вспоминаешь о нем и продолжаешь веселиться. Все, что Стиву нужно сделать, — это уйти. *** В ту ночь Баки не смыкает глаз. Часами он расхаживает взад и вперед по комнате для гостей, как сгусток нервной энергии, которому некуда деваться, бурлящий электричеством и спазмами от боли под слишком тонкой кожей. Он не смог переварить ужин, и из-за сочетания голода и нервов у него такое чувство, что желудок ест сам себя. В конце концов у него начинает кружиться голова, и он больше не может держаться на ногах, поэтому садится на край кровати и кладет голову на колени. Потом он пытается отвлечься на игры на телефоне или книжку с кроссвордами, которую Сэм принес сегодня домой, но ни один из этих вариантов не оказывается таким же эффективным, как царапать ногтями человеческой руки бедро вверх и вниз, пока плоть не поддаётся и не остается ничего, кроме рельефного пространства опухших покрасневших линий, следующих вдоль бедренной артерии, и думает, что было бы, если бы он делал это ножом, а не ногтями, и, быть может, случайно-неслучайно — прорезал слишком глубоко. Он начинает представлять себе это все более и более детально — как сильно будет бить фонтан крови из артерии, сколько времени пройдет, прежде чем он потеряет сознание, что он почувствует, если засунет палец в рану и пошевелит им, — прежде чем понимает, что делает, и заставляет себя остановиться. Таких ужасных мыслей у него не было с самого начала, когда Солдат был поблизости большую часть времени. Сначала его переполняли ужасные видения о смерти людей, о вырванных глазных яблоках и отрезанных языках, дергающихся, как умирающие рыбы, совершенно точно из-за чувства вины от всех зверств, которые он совершил. Затем эти мрачные мысли перерастали в то, что их героями становился сам Баки. Он часто представлял, как глотает лезвия бритвы, или поджигает себя, или ломает себе все пальцы, или вскрывает живот, чтобы заменить левую почку боевой гранатой. Разум постоянно забит кровавыми вариантами собственной кончины, которых он не понимает, потому что тогда даже не был склонен к самоубийству, и все же все его мысли одержимо сосредоточены вокруг смерти и умирающих. Теперь он думает, что, возможно, это был его самый первый способ подавления Солдата, пытающегося вырваться из-за видений, в которых умирали люди, поэтому Баки боролся с жаждой крови Солдата и обращал ее на себя, что приводило к ужасному фестивалю насилия над собой, которое зацикленными петлями продолжало разыгрываться в его мозгу. Сейчас, когда Баки об этом думает, прежние образы кажутся такими четкими, такими яркими, такими навязчивыми, что он удивляется, как не потерялся в них и в самом деле не пошел и не сотворил все эти ужасные вещи, как с собой, так и с другими людьми, просто чтобы успокоить свой мозг. Баки думает, не слишком ли эгоистично считать победой то, что он сумел сдержаться. Стив всегда говорит, что Баки должен собой гордиться, но ему кажется, что это преувеличение — считать, что ему дозволено чувствовать гордость только потому, что он уже давно никого не убивал. В конце концов, незадолго до семи утра у него звонит телефон, и на экране высвечивается номер Стива. Баки так неловко держит его, что дважды роняет, прежде чем успевает ответить, осторожно держа телефон в руке, чтобы случайно не раздавить, как банку из-под газировки, если потеряет контроль над собой. — Привет, Стив, — тихо произносит он. — Баки, — раздается такой же спокойный голос Стива, но Баки чувствует, что за его обманчивой мягкостью скрывается что-то огромное и ревущее. Повисает долгое неловкое молчание, а затем Стив говорит: — П-почему ты не сказал мне, Бак? Кажется, он плакал, а может, плачет и сейчас. Баки думает, сумел ли он вообще поспать, или его тоже всю ночь мучили собственные мысли. — Прости, — выдыхает Баки, потому что это единственное, что он может сказать, но знает, что этого недостаточно и достаточно никогда не будет. — Все те разы, когда я… — голос Стива срывается, и он не пытается заставить его звучать лучше. — Не надо, Стив, — предупреждает Баки, потому что сомневается, что сможет справиться с огромным комплексом вины Стива прямо сейчас, только не тогда, когда он так неразрывно связан с чем-то, что сделал Баки. — Не надо. Разве ты не читал, что я написал? Я же просил тебя не расстраиваться, потому что это моя вина. — В том-то и дело, что это не так! — восклицает Стив. — Ты буквально не мог сказать «нет», так что нет, это неправда, это совсем не твоя вина. Только моя. Мне стоило знать. Я хочу сказать, что прочитал твое досье, я знаю, что они с тобой сделали — неделю после этого спать не мог — и должен был знать, что никто не может просто… просто прийти в себя после такого, как будто ничего не случилось. — Что сказать, — грубовато отвечает Баки, — я хороший актер. Его на редкость слабая попытка поднять настроение остается совершенно незамеченной Стивом, который продолжает перечислять все, что, по его мнению, он сделал неправильно. — Я должен был заметить, что ты никогда не был инициатором прикосновений… Ни разу. Хотя, когда мы были детьми, мне приходилось едва ли не отрывать тебя от себя каждые пять минут. И ты был таким… таким послушным, как ты и говорил, как будто был… на поводке… Боже, теперь все так очевидно, и я поверить не могу, что я… Я должен был, блядь, хоть что-то заметить. — Ничерта ты не мог, — возражает Баки со все возрастающим гневом. — Боже, Стив, ты же не гребаный экстрасенс или что-то вроде… — Ты мой лучший друг. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что моему лучшему другу больно, и что ему больно из-за меня! — Ты не делал мне больно… Стив издает горький недоверчивый смешок. — Нет? Тогда почему все стало по-настоящему плохо только после того, как я… И… А потом я продолжал прикасаться к тебе, а тебе становилось все хуже. Месяцы твоей напряженной работы просто… просто пошли насмарку, потому что я не мог держать свои идиотские руки при себе. Ты был в кошмарно уязвимом положении, и я… Боже мой, я… Я воспользовался этим. — Не говори так, как будто всё это касается тебя, — шипит Баки, внезапно приходя в ярость, потому что последнее, что ему нужно, — это собирать Стива по кусочкам, когда сам он все еще разваливается на части. — Пожалуйста, не надо. Я не… я не могу сейчас быть ответственным за твою чертову вину. Только не сейчас. В трубке раздается резкий прерывистый вздох Стива. — Черт возьми… я… Ты прав. Мне жаль. О боже, Баки… Мне т-так жаль. — Все нормально, — бормочет Баки, и вся решимость внезапно улетучивается. — Все… хорошо. Долгое время единственным звуком остаётся неровное дыхание Стива, изредка прерывающееся всхлипываниями. Баки сидит на кровати с сухими глазами, не понимая, почему то, что он чувствует, никак не отражается на нем физически. — Я пойму, если ты… если ты не захочешь… вернуться, — бормочет Стив через мгновение. Чувства наконец накатывают на Баки с силой удара, и его мысли автоматически приходят к наихудшему из возможных выводов: Стив не хочет, чтобы он был с ним, но, конечно, он слишком хороший, чтобы сказать это прямо, поэтому пытается намекать. — Т-ты хочешь, чтобы я ушел?.. — заикается Баки, ненавидя то, как слова застревают у него в горле. — Что?.. О, нет, Бак… Я не это имел в виду… Я хотел сказать, что не хочу, чтобы ты возвращался домой из-за того, что я этого хочу, хотя я хочу этого больше всего на свете, но я просто думаю, что, возможно, это не… Я не уверен, что тебе полезно будет быть рядом со мной. — Но… Я не хочу быть где-то еще, — шепчет Баки, удивляя своими словами даже самого себя. Он не понимает, насколько они правда, до тех пор, пока не произносит это вслух. Он не хочет быть где-то еще. Несмотря на то, что то, как складываются отношения со Стивом, приводит его к одному из худших за все время периодов, он убежден, что это всё только потому, что он позволил ситуации выйти из-под контроля. Если бы Баки сразу решил проблему, а не позволил ей усугубиться и возрасти в геометрической прогрессии, то, возможно, этого бы никогда не случилось. Но это произошло, и теперь все, что он может сделать, — это попытаться всё исправить. Может, это не самая мудрая идея, но ни у Баки, ни у Стива не особенно хорошее понимание того, что для них лучше. Все, что Баки знает, это что, несмотря на все их недостатки и промахи, Стив для него как дом. И хотя он, возможно, пока не в состоянии вынести физическую близость в их отношениях, он отчаянно жаждет хоть какой-то близости, и единственный человек, от которого он её хочет, — это Стив. Но Стив, похоже, с этим не согласен. — Я мог бы… принудить тебя! — практически кричит он, заставляя Баки вздрогнуть как от внезапного повышения громкости, так и от самого заявления. — Черт возьми, я, по сути, это и сделал! Баки сглатывает несколько раз, а затем спрашивает: — Мы…? Стив издает сдавленный, полный ужаса звук. — Стой, ты… Ты хочешь сказать… Ты не… ты не помнишь… ничего? — Кое-что помню, — слабо возражает Баки. — Нет, мы никогда… Никогда. Просто… целовались. И. Немного. Касались, вроде как. Наверное. Ничего… Мы никогда не доходили до конца… Но, боже мой, Баки, я мог это сделать… Я бы сделал больше. И ты бы не смог меня остановить, ведь так? — Стив, ты не вин… Стив не слушает. — Боже мой, — бормочет он снова и снова, а затем заходится в приступе кашля. — Я сейчас… Кажется, меня сейчас стошнит… — …Стив? Единственным ответом становится ужасный судорожный вздох, который звучит так, словно горло Стива рвётся на лоскуты. — Стив, ты должен дышать, — призывает Баки, пытаясь вспомнить, что Стив говорил ему в прошлом, чтобы помочь восстановить контроль. — Стив, послушай меня. Все хорошо. С тобой все нормально. — Конечно, со мной все нормально, — огрызается Стив, но его голос слишком надломлен, чтобы звучать язвительно. Он еще раз влажно дрожаще вздыхает. — Это… тебе… Как ты можешь чувствовать себя в безопасности со мной? — Ты не знал, — умоляюще говорит Баки. — Я знаю, что ты никогда не сделал бы мне больно намеренно. — Я вообще не хочу делать тебе больно, — в отчаянии возражает Стив. — Намеренно или нет. Наташа была права, это не… — Стой, ты разговаривал с Наташей? — прерывает его Баки, по какой-то причине чувствуя себя немного преданным. — Да, мы немного переписывались. — Что она сказала? Явно чувствуя, что и так уже раскрыл слишком много, Стив мнется, прежде чем осторожно сказать: — Она подумала, что, возможно, находиться рядом друг с другом практически круглосуточно и без выходных — не самое лучшее решение для нас обоих. — Я не хочу быть где-то еще, — повторяет Баки с легким отчаянием. — Знаю. И я тоже. Но должен сказать… Я понимаю, о чем она. Мы… Мы запутались, Бак. Как мы можем делать что-то хорошее друг для друга, если не справляемся даже с собой? Ну вот и все, думает Баки, чувствуя себя странно отстраненным. Стив наконец-то понял всю правду о Баки — что он отравляющий, безнадежный и просто ужасный человек. Стив узнал это и теперь наконец собирается уйти. Баки удивляется, почему не впадает в панику, ведь это один из его худших страхов, не связанных с ГИДРОЙ. Возможно, он не волнуется, потому что это приносит какое-то извращенное чувство облегчения, избавляет от чувства вины за то, что он обманул Стива, заставив его поверить, что Баки стоит его усилий. Он всегда чувствовал себя беглецом, беспроблемно гуляющим по людной городской площади с развешанными всюду объявлениями о его розыске, пытаясь объяснить, кто он на самом деле, пытаясь заставить их осознать, насколько он ужасный и опасный, и что они должны либо сдать его, либо сбежать. И все же Стив не делает ничего подобного. Может, это Баки должен бежать — ради них обоих. — Хорошо, — говорит Баки, и даже для него самого это звучит отстраненно. — Я… Я уйду. Уйду… прямо сейчас. Он смутно задается вопросом, понятны ли звуки, вырывающиеся из его рта, имеют ли они вообще смысл, когда в его мозгу царит пустота. Он встает с кровати и некоторое время стоит, слегка раскачиваясь на ногах. Так чем он занимался? — Черт возьми, Баки, — говорит Стив. — Я не это имел в виду. Баки садится обратно на кровать и повторяет: — Я могу… уйти. — Ты можешь просто… Слушай, я не пытаюсь сказать, что не хочу, чтобы ты был рядом, или… или что-то такое. Я лишь хочу сказать, что… может, нездорово, что я единственный человек, с которым ты общаешься. И я знаю, что ты будешь со мной из-за этого спорить, но… честно говоря, не думаю, что вообще… Не думаю, что ты пока различаешь, что полезно для твоего здоровья, а что нет. Баки хмурится, пытаясь понять, к чему клонит Стив и чем это отличается от того, что сказал он сам. Он все еще уверен, что Стив не хочет, чтобы он был рядом, независимо от того, как он пытается это оправдать. — Так куда… — Баки нервно облизывает губы. — Куда же мне, по-твоему, идти? — он замолкает, а затем, пытаясь придать голосу шутливый оттенок, добавляет: — Если ты не заметил, у меня маловато альтернатив. Стив снова колеблется. — Ну, есть… одна программа… — Ты хочешь меня запереть, — дрожащим голосом произносит Баки. — Нет! Это просто… Это дневная программа. Пять дней в неделю. Ты можешь выбрать длительность в пять или восемь часов. Будешь приходить домой спать и на выходные. Работа на ГИДРУ тоже была чем-то вроде дневной программы, думает Баки дико, если не сказать истерично. Он уходил домой поспать. Несколько лет подряд. — Я просто хочу вернуться домой, — говорит он тихим голосом, испытывая отвращение к тому, как жалко это звучит, но не в силах произнести это иначе. На другом конце провода повисает тишина, но Баки практически слышит, как Стив ведет внутреннюю борьбу с самим собой. Наконец Стив говорит: — Я приеду через тридцать минут. *** Большую часть этого получаса Баки проводит, склонившись над кухонной раковиной Сэма, думая, что его вот-вот вырвет, хотя на самом деле он ничего не ел со вчерашнего обеда. Он не уверен, почему так взвинчен. Прошло всего четыре дня с тех пор, как он в последний раз видел Стива, но это самая долгая разлука с тех пор, как они воссоединились, и так много изменилось — или вот-вот изменится, — что с таким же успехом их могли разделять еще семьдесят лет. К тому времени, как телефон Сэма звонит, извещая о прибытии Стива, Баки успокаивается, частично отстраняясь от ситуации, позволяя всему размыться по краям, чего, как он знает, делать не стоит, но прямо сейчас он не видит другого выхода. Он слышал о людях, которые отделяются от тела из-за каких-то чувств. Прямо сейчас он точно не в себе. Здесь безопасно, он в безопасности, его здесь нет. Но Стив, Стив здесь, он выглядит таким опустошенным и прекрасным, стоит в дверях комнаты Сэма, окруженный мягким солнечным светом и застенчивыми тенями, а глаза того самого неповторимого голубого оттенка, который Баки выучил, как поэзию. Изо всех сил пытаясь прийти в себя, Баки цепляется за этот цвет, повторяя его про себя как молитву, которая помогает переживать тяжелые времена. Лицо Стива морщится, когда их взгляды встречаются, и он очень тихо произносит имя Баки, но не делает ни малейшего движения, чтобы подойти ближе. Отстраненно Баки задается вопросом, давал ли Сэм ему какие-то инструкции на этот счет, и, как ни странно, он почти разочарован. Он чувствует пульсирующую боль где-то в левом желудочке, которая очень отчетливо говорит о желании быть ближе к Стиву, глубоко встревоженная неестественно большим пространством между их телами, но в то же время он знает, что если бы это пространство стало меньше, он, наверное, отреагировал бы довольно плохо. Это, пожалуй, самая неприятная часть его поломанного мозга. Она лишает его способности получать удовольствие от того, что, как он знает, раньше ему нравилось. Она даже не позволяет ему по-настоящему хотеть того, что раньше приносило ему счастье и комфорт. Каждое его желание сформировано лишь наполовину, оно окрашено ужасом и искажено боязнью, прежде чем сможет по-настоящему воплотиться. Абсолютно все с ним не просто, и мысль о том, что ему, возможно, придется бороться с самим собой за каждую кроху удовольствия всю оставшуюся жизнь, пугает и обескураживает. — Итак, — Стив кашляет, слегка покачиваясь на носках. Какое-то время все трое просто неловко стоят посреди гостиной, не зная, с чего начать разговор. — Мы столкнулись с полным отсутствием взаимопонимания, — цитирует Сэм в нервной попытке разрядить обстановку. Стив бросает взгляд на Баки и объясняет: — Это знаменитая фраза из фильма «Хладн… — Я знаю, откуда это, — огрызается Баки, не упоминая, что это был один из любимых старых фильмов Александра Пирса, что он не раз крутился по его телевизору, когда Баки вызывали к нему домой. — Конечно. Извини, — говорит Стив, совсем не выглядя виноватым. — Знаешь, думаю, ты получаешь слишком много удовольствия от того, что больше не самый невежественный человек в этом веке, — жалуется Баки. — Вообще-то, да. — По крайней мере, я время от времени бодрствовал, — отмечает Баки. — А ты проспал все семьдесят лет. Думаю, технически я все еще в выигрыше. Если Сэму или Стиву приходит в голову, что это, вероятно, сводит на нет тот факт, что память Баки стирали каждый раз, когда он просыпался, они оба достаточно тактичны, чтобы не поднимать эту тему. Баки и сам подумывает пошутить по этому поводу, но думает, что, возможно, это слишком мрачно даже для него, к тому же знает, что Стиву это совсем не покажется смешным. Тем не менее, он рад, что напряжение, кажется, немного спадает — хотя бы ненадолго. — Что ж, — говорит Баки, пока ситуация не стала слишком неловкой, — думаю, нам пора. Э-э. Идти?.. — Верно, — соглашается Стив, уставившись в пол. Баки берет свою сумку с вещами и нерешительно делает шаг к входной двери. Затем еще один. Стив отступает на шаг, когда Баки приближается к нему, освобождая ему больше личного пространства. — Стив? — спрашивает Сэм, как только Баки начинает надевать ботинки. — Можно тебя на минутку? — Только меня? — неуверенно спрашивает Стив, бросая обеспокоенный взгляд в сторону Баки. Баки растягивает губы в неуверенной улыбке и говорит: «Я подожду в машине». *** Обратная поездка в квартиру проходит в тишине, хотя Баки все равно считает ее успешной, потому что ему удается не запаниковать несмотря на то, что он пристегнут ремнем безопасности в замкнутом пространстве. Он не уверен, чего ожидал, когда они возвращаются домой, но, наверное, не того, что Стив исчезнет в спальне и захлопнет за собой дверь еще до того, как Баки успеет снять ботинки. Баки очень долго стоит, уставившись на закрытую дверь, не понимая, что все это значит. ***