дланями, полными лилий

Первый день после его возвращения — сплошь отведенные глаза, напряженное молчание и натянутая вежливость. Стив продолжает исчезать в ванной через случайные промежутки времени и появляться снова с раскрасневшимся лицом, настаивая, что все хорошо, пока Баки украдкой смотрит на него и быстро отводит взгляд всякий раз, когда Стив пытается поймать его. Они словно возвращаются к исходной точке, выходя на бис в рискованном вальсе, в котором кружили друг вокруг друга в первые несколько недель после того, как Баки вернулся домой, — две разные волны, борющиеся за то, чтобы снова войти в один ритм. В ту ночь Стив занимает диван, оставив кровать Баки, который лежит на ней, как труп, несколько мучительных часов, прежде чем решает, что больше не может этого выносить, и на цыпочках крадется в гостиную. Стив крепко спит, без сомнения, уставший от эмоционально изматывающих событий этого дня, и, несмотря на неосознанные вспышки боли, которые время от времени слегка искажают его черты, он выглядит более умиротворенным, чем Баки видел его за долгое время. Его дыхание глубокое и ровное, а лицо выглядит моложе, менее усталым от жизни, оно больше не налито свинцом под тяжестью бремени, которое он упрямо отказывается сбросить. В голове Баки всплывает смутное воспоминание об этом же самом спящем лице — только оно выглядит иначе, намного моложе, тоньше и бледнее бумаги, искажено болью и блестит от холодного пота, и дыхание тоже другое — ужасный хриплый звук, который Баки может воспроизвести в собственной голове с поразительной точностью. Хотя то, что он так хорошо это помнит, не должно вызывать особого удивления, учитывая, что это было саундтреком к слишком многим бессонным ночам, проведенным у постели Стива, когда он сидел и бдительно прислушивался к ужасному влажному хрипу, чтобы убедиться, что он не прекратится совсем. Сильнее всего в этом воспоминании выделяется ощущение абсолютной беспомощности. Болезненный страх, что он не знал, переживет ли его лучший друг эту ночь. Он помнит, как умолял, торговался, даже молился, несмотря на то, что сомневался в существовании Бога. Он так и не понял, было ли то, что Стив всегда выживал, признаком того, что Бог правда существует, или то, что Стив продолжал болеть каждую зиму, наоборот было лучшим доказательством, что это не так. — Вера работает не так, — говорил ему Стив. — Вера — это когда ты все еще веришь во что-то, даже когда кажется, что для этого больше нет причин. Баки помнит, что иногда ходил в церковь, но не уверен, во что верил, когда был маленьким. Трудно представить, что когда-то он знал что-то, кроме евангелия боли и нечестивых страданий, которое было его единственной религией, и он преклонял колени перед божествами разрушения, а смерть — единственная высшая сила, которую он понимал. Но наблюдая за спящим Стивом, за тем, как его грудь поднимается и опускается в успокаивающем ровном ритме — так непохожем на неровный неглубокий трепет, который преследовал Баки по ночам в детстве, — он понимает, что в мире может быть нечто большее, чем боль. И он, и Стив — живое доказательство этого, потому что во вселенной, которая изо всех сил старалась разлучить их, обрушивая на них бедность, болезни и потери, заставляя их блуждать по опасным дорогам истории, преодолевая смертность и выходя за пределы самой смерти, они все равно всегда находили друг друга, и будь Баки проклят, если так рано избавится от карт в руках. Он сворачивается калачиком на полу рядом с диваном и закрывает глаза. *** На следующее утро его будит Стив, который громко ругается, спотыкаясь о собственные ноги и стараясь не наступить на Баки. — Боже, Бак! — выдыхает он. — Что ты?.. Ты был здесь всю ночь? Баки неуклюже выпрямляется и садится — мышцы ноют от непривычного положения во время сна. Он поднимает глаза и видит слегка озадаченное лицо Стива, смотрящего на него сверху вниз. — Не хотел спать один, — бормочет Баки, смущенно опуская глаза. Стив издает озабоченный звук и присаживается на корточки рядом с Баки — примерно на расстоянии вытянутой руки. Баки снова робко поднимает голову, чтобы встретиться взглядом со Стивом, почти ожидая увидеть в нем гнев, но, конечно, единственное, что он видит в его бесконечно синих глазах, — это печаль. — Извини, — как обычно, говорит Баки. Стив качает головой. — Нет. Нет, это я должен извиниться. Я… Вчера я отреагировал очень плохо. Сначала я был слишком резок, а потом закрылся от тебя. Я просто так… Я думал, ты не захочешь, чтобы я был рядом… Нет, знаешь что? Я не собираюсь оправдываться, потому что не могу. — Все в порядке, — тихо настаивает Баки. — Я понимаю. Ты пытался заставить меня почувствовать, что это не моя вина, сделав это своей виной. Но и ты тоже не виноват, ты ведь это знаешь, да? Стив ничего не говорит, только тяжело сглатывает и отводит взгляд. — Стив, скажи что-нибудь. Пожалуйста. — Я пытаюсь, — бормочет он через мгновение. — Я очень стараюсь не чувствовать, что это моя вина, потому что я знаю, что в конце концов это причинит боль нам обоим, но… Черт возьми, Бак, это так тяжело. Я не… меня убивает осознание, что из-за меня с тобой случилось все это. У тебя все было так хорошо, а потом я все испортил… — Ты снова это делаешь, Стив, — сухо прерывает его Баки. — Сколько раз повторять? Это не твоя чертова вина. Ты не знал. Я не дал тебе знать. Так что если в этом и есть чья-то вина, то только моя. Ладно? Стив секунду выглядит сбитым с толку, затем качает головой и говорит со слабой улыбкой: — Из нас вышла отличная пара, да? Баки удивляет их обоих тем, что смеется, хотя и немного истерично. — Говори за себя, — парирует он. Повисает небольшая пауза, затем Стив неловко произносит: — Ну, нам, наверное, стоит поговорить… — Наверное, — без энтузиазма соглашается Баки. — Ладно. Хорошо. Я тут, э-э, почитал кое-что и поговорил с Сэмом… если ты собираешься остаться здесь, если мы будем вдвоем, то обязательно должны быть… правила. По сути, именно об этом говорил Сэм, когда вчера попросил поговорить со мной наедине. Дыхание Баки учащается. Правила. Он должен был знать, что в какой-то момент это произойдет. В конце концов, свобода — это привилегия, а Баки в последние недели вел себя просто ужасно; конечно, кто-то должен был вмешаться и вернуть его к норме. Поставить его на место. На самом деле он просто удивлен, что Стиву и Сэму потребовалось так много времени, чтобы прийти к такому выводу. Но затем Стив говорит: «Итак, давай поговорим о границах», и Баки понимает, что понятия не имеет, что происходит. — Границах? — тупо повторяет он. — Знаешь, что нормально, а что нет. Ограничения. Где проходит черта. — Я знаю, что такое границы. — Конечно, хорошо, — говорит Стив, слегка приподнимая руки, словно защищаясь. — Прости. Так что?.. — …Так что? — повторяет Баки, недоуменно поднимая бровь. Теперь Стив тоже выглядит озадаченным. — Так… есть идеи? — Зачем тебе мои идеи для твоих правил? — подозрительно спрашивает Баки, чувствуя ловушку. Стив издает многострадальный, почти раздраженный вздох, и на мгновение они снова подростки, которые спорят, кого из игроков «Доджерс» стоит продать, или выглядит ли Линкольн Модель Кей круче, чем Кадиллак В16. — Нет, Бак, — говорит Стив слегка нетерпеливо, — предполагается, что это твои правила. — О, — ошеломленно бормочет Баки, а затем, во второй раз менее чем за пять минут, разражается слегка нервным смехом. Стив, по-видимому, не разделяет его веселья; вместо этого на его лице снова появляется выражение раскаяния. — Теперь я понимаю, что нам надо было сделать это с самого начала. Мы могли бы избавить нас… избавить тебя от всей этой боли… Эта мысль не раз приходила в голову Баки. Потому что несмотря на то, как это страшно, он никак не может отрицать, какое облегчение испытывает от того, что окружающие его люди теперь лучше понимают, что с ним происходит и соответствующим образом корректируют свои действия. Результаты настолько превзошли его ожидания, что он не совсем понимает, почему был так уверен, что если правда выйдет наружу, это приведет к катастрофе и, что хуже всего, к наказанию. Он чувствует себя идиотом, зная, что мог бы избежать этих последних мучительных месяцев паники и боли, как и сказал Стив, если бы только не был настолько глупым, чтобы держать все в себе. Его жизнь — просто череда сожалений, и все могло бы быть по-другому. — Просто мне казалось, что ты так хорошо со всем справляешься, — продолжает болтать Стив, но внезапно его лицо бледнеет, и он говорит: — Подожди, я не хотел, чтобы это прозвучало так, будто я обвиняю тебя… О, боже. Это не то, что… — Стив, перестань, — вмешивается Баки, прежде чем Стив успевает в очередной раз утонуть в чувстве вины. Он хочет возразить, что не стал бы винить Стива за его обвинения, потому что в основном это правда — Баки так хорошо притворялся в начале, что никто не понимал истинных масштабов нанесенного ущерба, пока не стало слишком поздно, — но знает, что если попытается взять на себя ответственность хоть за что-то, то… Стив просто будет усерднее винить себя. Поэтому Баки просто очень нейтрально говорит: — Всё хорошо. Да, возможно, нам следовало поговорить об этом раньше, но никто не знал и не мог знать. И мы ведь делаем это сейчас, да? Стив выдавливает из себя неуверенную благодарную улыбку. — Д-да… Ты прав. Хорошо. — Я не знаю, как устанавливать правила, — признается Баки очень тихим голосом. Внезапно он чувствует себя необычайно уязвимым, хотя по идее именно он сейчас главный. Он вспоминает, как впервые в жизни выстрелил из пистолета, как был напуган и как его невозможно было остановить из-за силы, которой он обладал. Он просто не понимает, почему то, что он контролирует ситуацию, заставляет его чувствовать себя таким беспомощным. Чувствуя, что Баки становится подавленным, Стив стремится его отвлечь. — Тогда, может быть, я начну с того, что установлю одно правило? — Давай, — неуверенно говорит Баки, не в силах удержаться и не бояться худшего, хотя и знает, что Стив никогда бы не стал устанавливать такие правила, как у ГИДРЫ, когда, например, он должен был спрашивать разрешения справить нужду или ему запрещено было называть свое имя. Конечно, все, что говорит Стив, это: — Я никогда, никогда не накажу тебя за то, что ты сказал «нет». Баки нервно сглатывает. — Это… приятно слышать? — Так что каждый день мы должны практиковаться в том, чтобы говорить «нет», — продолжает Стив, снова, как и всегда, включая себя во все утверждения, которые должны относиться только к Баки, и хотя обычно это кажется раздражающим, сейчас он немного приятно удивлен, обнаружив, что это помогает ему чувствовать себя менее одиноким, к чему, наверное, Стив изначально и стремился. — Я знаю, как сказать «нет», — настаивает Баки, вспоминая похожий разговор ранее с Сэмом. Он на мгновение задумывается, пытаясь придумать, как объясниться. — Просто когда… С моим телом и… прочим… Вот тогда это… сложнее. И… особенно когда дело доходит до… вроде как, когда к тебе уже прикасаются, но… хочется, чтобы это прекратилось… Он замолкает и хмурится из-за того, как мало смысла в его словах. Но Стив по-прежнему, кажется, в состоянии понять, что он пытается сказать. — Так ты имеешь в виду, что сложнее остановить, чем сказать «нет». — Да, — говорит Баки, завидуя легкости, с которой Стив смог выразить это словами. Лицо Стива искажается гримасой отвращения к самому себе, и Баки знает, что он вспоминает все случаи, когда Баки соглашался с тем, что с ним делали, потому что не мог сказать Стиву остановиться. — Тогда еще одно правило — тебя никогда не накажут за то, что ты скажешь «стой», — тихо говорит Стив. — Даже если изначально ты говорил этому «да». У Баки кружится голова, когда он пытается осознать, что все это значит. Ничего не складывается. Он уже знает, что Стив никогда (сознательно) не заставил бы его делать то, чего он не хочет, так почему же он все еще испытывает такое невыразимое облегчение, когда слышит, как это твёрдо говорит сам Стив? И все же, несмотря на уже имевшееся знание и это новое облегчение, он все еще не может полностью избавиться от закрадывающегося страха, что все это ложь, хотя Стив никогда не давал ему ни одного повода так думать. Все три мысли, которые сейчас крутятся в голове Баки, противоречат друг другу, и он не знает, что сказать. Он отчаянно надеется, что Стив каким-то образом сможет понять, что это не его вина. Реакция Баки на прикосновения не имеет ничего общего с самим Стивом или с тем, как Баки относится к нему; проблема Баки в концепции физического контакта в целом. Логически он способен понять, что бояться нечего, потому что Стив мягкий и добрый, и Баки знает, что он никогда не причинит ему вреда, но это объективное знание почему-то не находит отражения в его собственном сознании, что значит, что любое прикосновение воспринимается как угроза, независимо, от кого оно исходит. Неправильно, — в отчаянии думает Баки, — что его тело и мозг автоматически относят Стива к той же категории, что и всех остальных людей, которые причиняли ему боль, хотя Стив абсолютно не похож на них. — Баки?.. — пытается Стив. — …привет, — говорит Баки ошеломленно и бессмысленно. — Ты слышал меня только что ? — Да, я… слышал. Извини. — Над этим мы тоже будем работать, хорошо? Чтобы оставаться здесь. — Может, я всегда здесь, просто ты такой скучный, что мне приходится отключаться, — реагирует Баки. Это почти безвкусно и неуместно и так неожиданно, что заставляет расстроенного Стива выглядеть настолько ошарашенным, что Баки не может сдержать смешок, после чего Стив тоже разражается хихиканьем с дрожащим облегчением. — Ты придурок, — ласково говорит он Баки. — Сопляк, — отвечает Баки, даже не задумываясь. *** На это уходит остаток утра, но в конце концов Стив уговаривает Баки высказать свою первую настоящую просьбу: хотя он и не хочет спать один, он предпочел бы больше не делить с ним постель. После этих слов у него едва не начинается гипервентиляция и он не может удержаться от слезливых извинений снова и снова, чувствуя, что совершил что-то непоправимое, но как только он успокаивается настолько, что его можно оставить одного, Стив отправляется в Волмарт и покупает себе маленькую кровать, которую ставит в спальне, и Баки впервые за несколько месяцев спит всю ночь. *** Стив начинает постоянно спрашивать Баки о том, как чувствует себя его тело, вероятно, по предложению Сэма, но у Баки есть подозрение, что Стив понятия не имеет, что делать после его ответов, поэтому просто говорит что-нибудь уклончивое, вроде «Хорошо» или «Хм». — Это тест? — в конце концов спрашивает он Стива. — …Что? Нет, это не тест. Это… Гм, Сэм просто подумал, что было бы неплохо заставить тебя думать о своем теле, типа… как будто поддерживаешь связь со старым другом. Или знакомишься с новым врагом, с горечью думает Баки, потому что хотя все это внимание к своему телу и помогло ему лучше осознать своё существование, он не совсем уверен, что ему это нравится. Конечно, он всегда знал, насколько отвратительное и изуродованное у него тело, но теперь в этом появляется отчетливое самосознание, которого не было, когда между ним и телом была большая дистанция. Сейчас всё кажется более личным, в отличие от того, как было раньше, когда, несмотря на то, что он все еще ненавидел свою кожу, шрамы и кривой мизинец на правой руке, который постоянно ломался и заживал без надлежащего лечения, было легче притворяться, что все его недостатки были чем-то чуждым, что он таскал за собой, и, следовательно, теоретически мог отбросить в любой момент. Но теперь, когда он постепенно начинает осознавать это тело своим, становится ясно, что все дефекты в конце концов не такие уж и чужие, они часть его самого и от них не так-то легко избавиться. И все же несмотря на мурашки отвращения, которые он испытывает всякий раз, когда видит свое отражение, он стал почти одержим изучением каждого дюйма своего тела в зеркале ванной, очарованный собственным существованием. Он пристально смотрит на границы своего тела и на странную массу плоти, которая заполняет область внутри контура. Он наблюдает, как двигаются его конечности, наблюдает, как пространство, которое он занимает, меняется вместе с ним, представляя, как он пробивается сквозь громадный метафизический занавес — подобно Моисею, раздвигающему Красное море. Он так долго смотрит на свое тело, что это начинает казаться ему бессмысленным, как когда повторение одного и того же слова в конце концов лишает его смысла. — Я не могу продолжать думать об этом, — разочарованно говорит Баки Стиву после того, как за один день тот задает ему вопросы о его теле очень много раз. — Это делает все слишком… сложным. И чертовски раздражает. Это все равно, что осознавать, что ты видишь собственный нос. Твое тело — не то, о чем ты должен так много думать. Оно просто должно быть… быть… здесь. Стив кажется немного беспомощным после мини-вспышки гнева Баки, и Баки чувствует себя виноватым, потому что знает, что Стив тоже не совсем понимает, зачем он это делает, а просто искренне верит, что это поможет. — Об этом тебе нужно поговорить с Сэмом, — признается Стив. — Честно говоря, я не совсем уверен, как это может помочь. Но… ты стал намного более — я не уверен, что «сосредоточенным» — подходящее слово, но это лучшее, что я могу придумать — и так ты больше не… отстраняешься? Так что, кажется, это приносит пользу. Баки на мгновение задумывается и решает, что в общем и целом это правда. За последние пару дней он ни разу не прятался в самых укромных уголках своей души, но у него не хватает духу сказать Стиву, что, как ему кажется, это не столько из-за того, что он сосредоточен на собственном теле, сколько из-за того, что над ним больше не нависает постоянная угроза физического контакта. Он знает, что Стив и так чувствует себя достаточно плохо, потому что он вообще не прикасается к нему, не просит прикоснуться самому, даже инстинктивно не тянется к нему, прежде чем отстраниться, как делал в самом начале. Стив проявляет повышенное внимание к каждому своему жесту, чего раньше никогда не было, и Баки неприятно это признавать, но он правда чувствует себя в большей безопасности, даже если не понимает, почему. Или, скорее, он прекрасно это знает, но сама причина — тот факт, что он знает, что Стив его не тронет, — не имеет никакого смысла, и от чувства вины из-за этого Баки никак не может избавиться. Он может только представить, сколько усилий и сосредоточенности требуется Стиву, чтобы удержаться от того, что когда-то было для него абсолютно естественным, и Баки чувствует, что поступает ужасно несправедливо по отношению к Стиву, отказывая ему в том, что он всегда мог делать тогда, когда ему только захочется. *** По телефону Наташа пытается объяснить Баки, что право на свое тело — как он его представляет, что он выбирает с ним делать, кому он позволяет прикасаться к нему и какими способами — принадлежит только ему. Его тело больше не является тем, с чем просто что-то происходит, это то, что он может контролировать, и это относится не только к его телу, но и ко многим другим сферам его жизни. — Это называется свобода действий, — говорит она. Баки не понимает. — Как… у ЦРУ…? — непонимающе спрашивает он. Наташа резко вдыхает и бормочет «Черт», как делает в те крайне редкие моменты, когда понимает, что влипла по уши. *** На следующий день она приходит с корзинкой, полной солей для ванн, ароматических свечей, массажных масел и домашним халатом таким пушистым, что Баки уверен: он по меньшей мере на девяносто пять процентов состоит из облаков. — Твоя задача — баловать себя, — говорит она ему тем тоном, который означает, что она серьезна. — Сегодня с тобой будут обращаться как с гребаным королем. Стив немедленно предлагает свою помощь, явно желая сыграть большую роль в выздоровлении Баки, но Наташа качает головой и твердо говорит: — Извини, Стив. Но Джеймс должен справиться с этим сам. Стив обиженно хмурится, и Баки задается вопросом, чувствует ли Стив себя таким же потерянным, как Баки, с тех пор как он понял, что больше не нужен Стиву так, как раньше. Если Стиву кажется, что это единственная цель, которая была у него в жизни, то единственное, в чем он был хорош, стало абсолютно бесполезным. Баки невыносима мысль, что Стив может испытывать подобные чувства, и он собирается принести еще одно из своих ненужных извинений за это, но потом вспоминает, что, в отличие от него, Стив всегда был предназначен для гораздо более грандиозных дел, так что он, наверное, не слишком расстраивается из-за того, что не может помочь с этой незначительной задачей. — Важно, чтобы Джеймс вернул себе себя и свое тело, — объясняет Наташа, видя разочарованный взгляд Стива. — Конечно, все люди разные, но подобное времяпрепровождение очень помогло мне в самом начале, когда я еще только привыкала к тому, что больше не являюсь чьим-то оружием или игрушкой. Итак, вот что ты будешь делать, Джеймс. Ты зажжешь несколько ароматических свечей, залезешь в ванну, намажешься каким-нибудь гребаным бальзамом «Эния» или еще чем-нибудь и просто… расслабишься. Подышишь. Познакомься со своим телом поближе. Признаешь его своим и будешь относиться к нему как к чему-то ценному и необычному. — Хорошо, — говорит Баки, чувствуя себя немного подавленным, но не слишком возражает попробовать. — Что такое «Эния»? — спрашивает Стив. *** Баки чувствует себя немного глупо, выполняя предложение Наташи, но все равно делает это. Он приглушает свет и выбирает свечи, которые пахнут ванилью и мятой. Наполняет ванну горячей пеной, вешает халат на вешалку рядом с ванной, чтобы было удобнее, когда он закончит. Он выключает музыку, потому что ему не нравится, что он не может услышать, если кто-то приближается, когда он один в ванной комнате, но как только скользит в воду, ему удается расслабиться настолько, что он закрывает глаза. Он позволяет напряжению покинуть мышцы, превратиться в пузырьки и лопнуть, и это приносит с собой такой прилив облегчения, что он не может удержаться от тихого вздоха. Он дышит глубоко и ровно, стараясь сохранять устойчивое спокойствие, и концентрируется на каждой части своего тела по отдельности, как иногда делает после пробуждения, заново знакомясь с ними по очереди, чтобы лучше понять, как они образуют единое целое. Воодушевленный тем, насколько комфортно он себя чувствует, он решает попробовать нечто совершенно иное: он трогает себя. Сначала просто легонько похлопывает себя по плечу, а затем осторожно проводит пальцем по линии ключицы. По мере того как его пальцы продвигаются на юг, ровное дыхание сбивается, и ему приходится сделать паузу на несколько минут, чтобы прийти в себя. Он успокаивает себя, вдыхая мягкий аромат свечей, ощущая гладкую керамику ванны под собой и игривое щекотание пузырьков вокруг. Пытается понять, как все эти ощущения способствуют его осознанию собственного тела. В конце концов, он чувствует себя достаточно уверенно, чтобы медленно провести своей человеческой рукой по груди, животу, и, хотя он не осмеливается ступить на запретную территорию между бедрами, он возобновляет путь на коленях, икрах, ступнях. Он сосредотачивается на ощущении соприкосновения кожи с кожей, на чувстве контроля, на том, что к нему прикасаются, но не причиняют боли. К тому времени, как он выходит из ванны, вода уже остыла, а сам он по цвету и мягкости кожи напоминает гигантскую сливу, но чувствует себя более живым, более человечным, чем когда-то за долгое время. В ту ночь, во второй раз за неделю, он снова спит, не видя снов. ***