Химера

Ад пуст, все бесы здесь. — Уильям Шекспир, «Буря»

Скарамучча рассекал улицы Парижа грозным шагом, громко чертыхаясь под нос, обходил бомжей с телефонами: они лежали на тротуаре, передавали друг другу предметы, будто на картине Боттичелли, соприкасались пальцами и отчаянно охали, вспоминая о былой жизни. Выложенные на асфальте кучи электронных самокатов блестели под ярким весенним солнцем и пестрили разными цветами — Скарамучча успел подловить себя, прежде чем споткнуться об колесо. Ребенок, с ранцем наперевес, больно врезался ему в грудь и, потерев нос, всхлипнул, готовый расплакаться горючими слезами в любую секунду. Скарамучча посмотрел на него с неприкрытым презрением: он надеялся, что выглядит достаточно угрожающе, чтобы тот закричал от страха. Но этого не произошло — сорванец обиженно нахмурился и показал ему язык, покрытый белесой пленкой. Скарамучча поднял руку, чтобы замахнуться, в тот момент, когда мать подбежала и рывком отдернула мальчика за лямку портфеля. Тот издал протяжный стон, будто из мультфильма, и надул губки. — Жан-поль! Я тебе сказала от меня не убегать! — она забрызгала слюной и, облизнув большой палец, вытерла перепачканный в чернилах нос. Мальчик снова повернулся к Скарамучче лицом, и размазанные пятна теперь напоминали сыпь. «Кто называет своего ребенка Жан-поль», — подумал Скарамучча и, смаргивая неприязнь, продолжил свой путь. Скарамучча жил в Париже уже несколько лет, но никак не мог привыкнуть к ритму этого города — словно катался ободранными коленами по радиоволнам, лавировал по узловатой заводи, пытался ухватиться за спасательный маяк, и иногда он оглядывался посреди улицы и не мог понять, где находится, — все ему казалось незнакомым, подернутым пеленой кошмаром, где он мог внезапно почувствовать звуки на вкус и услышать цвета и запахи. Его сердце каждый раз начинало стучать, сильно-сильно, и в такие моменты он сжимал чужую руку, отдающую теплом, плавно погружающую обратно в мир вокруг, скатываясь по горе вниз, накрываемый лавиной исполинских размеров. Чужая кожа приятно ощущалась на его собственной, будто сложенный пазл, рука в руку; он шел по улочкам, ведомый чужими мыслями и тайнами. Реальность вернула его размашистым ударом кувалдой по затылку, когда Скарамучча ухватился рукой за воздух. Он старался не думать о встрече с Тигнари, все это казалось абсурдом, словно от него намеренно скрывали правду, а Лини на самом деле уже давно уехал в теплую Ниццу: вот он, живой и реальный, нежился на берегу моря и лениво попивал джин-тоник. Они были в Ницце несколько раз и планировали туда переехать: Скарамучче этот город показался самым скучным на свете. По тротуарам ходили пожилые люди, уныло хрюкали от каждого шага и знобились в раздражении, разговаривали о непогоде. Многодетные семьи выгуливали своих шпицев на поводках, заразительно смеялись и мазали губы шоколадным мороженым. Но Лини нравился этот город, потехи ради он устраивал небольшие представления для туристов — собирал вокруг детей, лучезарно улыбался, подмигивал проходящим девушкам и делал самые отвратительные комплименты, граничащие с пошлостью, когда поднимал взгляд на Скарамуччу. У них был собственный язык на особой частоте; он стрелял в него колкими взглядами, точно несостоявшийся Купидон, и держал себя перед публикой с такой уверенностью, словно политик на благотворительном концерте или продавец уличного хлама. Он вынимал карты из волос и монетки из ушей, а потом покупал им на заработанные деньги холодное пиво. У Лини был определенный талант ко всему, к чему бы он ни прикасался: все ему удавалось с удивительной легкостью, словно он мазал пером по холсту, и мир складывался перед ним в молебном жесте, исполняя каждую прихоть. Скарамучча, может, в чем-то завидовал, немного по-доброму, точно в детстве его обделили некой тайной, ставшей переломной запятой в его жизни. Они планировали переезд тихим вечером, сидя за столом, лампа искрила под потолком и скрипела от каждого дуновения ветра. Они хотели уехать внезапно, без предупреждения и записок, оставить телефоны, свалить на ближайший от города остров и жить там, как аборигены. Лини язвительно улыбался (такая улыбка, пропитанная ядом, предназначалась только Скарамучче, он напивался ей сполна) и шутил, что им хватит недели, чтобы перебить друг друга, а Скарамучча ухмылялся ему в мокрые губы. Визгливый вой полицейской сирены разрезал его мысли ножевым ранением — проезжаясь по его извилинам, растаптывая картинки воспоминаний, оставляя черный след от колес. Кто-то стряхнул пепел ему на голову, туристы путались под ногами, и Скарамучча с некой тоскливой обреченностью понимал, что ему было суждено гнить в этом грязном городе вечность: переплачивать за квартиру, которую он теперь ненавидел, отдавать последние гроши за непонятные налоги на воздух и курить отвратительные сигареты. Телефон безжалостно гудел у него в кармане пальто, разрывая уличную симфонию отвратительным шумом, и Скарамучча свернул в тихую и безлюдную улочку, чтобы ответить. Стены домов грозились обвалиться друг на друга, защищенные лишь хилыми деревянными балками, и всего на секунду Скарамучча представил, как они падают на него деревянным надгробием. Каждое пространство было обклеено старыми плакатами и ободранными по углам белыми листами — на каждом черной краской была выведена буква, формирующая целую фразу:

«On ne tue jamais pour l’amour».

На экране телефона мигало лицо Тартальи, и Скарамучча раздраженно и громко зарычал. Он потянулся к кнопке, чтобы сбросить звонок и навсегда заблокировать его номер, но понимал, что Тарталья просто завалится к нему домой, ужасно пьяный и переполненный своими казенными мыслями, и будет снова жаловаться на свою несправедливую романтическую жизнь. Он ляжет к нему на диван, испачкает ковер каблуком и разольет на себя красное вино — свет от зажжённых свечей будет тихо биться в ободок бокала. — Скара, ты не понимаешь, — будет он ныть и подкладывать подушку под голову, — я его люблю. Вот как ты любишь Лини. Скарамучча будет ходить хмурый по комнате, рассекать пространство широким шагом, собирать пустые стаканы и пожелтевшие, согнутые спиралькой бумажные фильтры от косяков Тигнари. — Я его не люблю, — ответит он со злостью и бросит мусор в черный пакет. — И пора бы тебе забыть этого гробовщика, он за это время уже сто раз успел помириться с как его там? Ладно, похер, — но Тарталья не будет его слушать и схватится за голову руками, оттягивая волосы. — Не гробовщик, а агент похоронного бюро! — он вздернет палец. — Венти, его зовут Венти. У меня есть шанс все исправить и дать ему понять, что ему не нужен этот, — он поморщится, — ветреный алкоголик. — Какой же ты идиот, — произнесет Скарамучча спокойно и неожиданно для себя продолжит: — Иногда я хочу выколоть тебе глаза, — он будет предупреждающе скалиться и сжимать металлическую ложку в руках, словно рукоятку от ножа. — Смирись и не еби мне мозги. Ты был просто временным любовником. — Зато каким, — вздохнет Тарталья и оторвет от горлышка вина зубами алюминиевую упаковку. Телефон вибрировал у него в руках, и Скарамучча сжимал гаджет настолько сильно, что тот издал еле слышный треск под натиском пальцев. Скарамучча тяжело вздохнул, мысленно закатил глаза, предчувствуя тяжелый, требующий терпения разговор, и ответил на звонок, прислоняясь к стенке. — Век не могу до тебя дозвониться, где ты ходишь? — раздался возбужденный голос Тартальи. Скарамучча прикрыл глаза и представил, что находится не здесь, что на самом деле за него живет его мимикрия, дергает кукольное тело за ниточки кровоточащей судьбы. Где-то недалеко он мог услышать шум морского прибоя, тихий смех — он казался ему таким знакомым и болезненным, и отчего-то становилось невыносимо душно в собственной шкуре. — Что тебе нужно? — раздраженно фыркнул Скарамучча и достал из кармана помятую пачку сигарет. Она лежала в его руках уродливым коричневым кирпичом с меткой-опухолью, и Скарамучча издал ироничный смешок. — Давай сходим сегодня выпить в музыкальный бар, — на другом конце воцарилась ожидающая ответа тишина. Скарамучча обреченно вздохнул и положил в зубы помятую сигарету. Высохший табак крошился ему на водолазку, и он небрежно смахнул его рукой. — Ты ненавидишь живую музыку, — Скарамучча прищурил глаза в подозрении. — Даже если бы я хотел пойти, а я, прошу заметить, не хочу, почему музыкальный? Что там? — спросил он, но уже знал причину. — Ну, музыка классная. Концерт какой-то, — звучало не слишком убедительно, до Скарамуччи доносился звук вскипающего чайника. Он растер кончиками пальцев напряженные виски и сильно жалел, что не мог ему врезать. — Ты больной. Оставь несчастного мужика в покое, — его голос сочился ядом и нескрываемой злобой. — Там будет не он, — бросил Тарталья и вздохнул. — Тогда ты не больной, ты ебанутый, — Скарамучча измученно покосился одним глазом на дорогу, по которой текли потоки людей, перебегающих на красный свет. — Я просто хочу послушать музыку, — отрезал Тарталья, точно не потерпит возражений. — Ты мазохист, — Скарамучча сдался. Ему легче было согласиться и плыть по течению чужой жизни, наблюдать со стороны, как крошатся судьбы, они лежат у него на ладонях, будто прах. — Скинешь адрес, я подойду. Раздались одинокие, протяжные гудки. Когда Тарталья злился, он не прощался, лишь сбрасывал звонок, отсекал неприятный разговор тесаком, и словно побитая псина уходил зализывать раны. Скарамучча буркнул и пнул носком лакированных Джейданов гвоздь, торчащий из деревянного моста. Если бы Скарамучча был способен слышать голоса неживых предметов, то ботинки со скрипом молили бы его о пощаде: он донашивал их за Лини уже несколько лет, аккуратно соединял клеем подошву с кожей, менял расходящиеся по ниткам шнурки и не находил в себе силы их выкинуть. Он ждал момента, когда Лини вернется домой, завалится к нему на кровать, откроет баночку сладкого сидра и, обворожительно улыбнувшись, подзовет его к себе незамысловатым жестом тонких пальцев (он часто целовал их, каждый, по отдельности). Тогда Скарамучча, довольный и ликующий, въедет ему каблуком по лицу, размозжит рот в окровавленный цветок, — Лини суетливо сплюнет на пол и захохочет, немного гибло, и в этих звуках будут танцевать искорки сумасшествия, а в кровавых пятнах и потеках — плескаться насилие. Скарамучча поцелует его, немного грязно, но правильно, словно Христовая судьба, прописанная в Новом Завете. Тогда ботинки полетят в урну для переработки. А пока он изнашивал их до дыр, пропитывал дорогу своими следами, оставлял стигматы на земле. По пути домой он забежал в небольшое кафе и заказал кофе со сливками — он пенился, лопался небольшими пузырьками и переливался на солнце бликами. Лини ненавидел кофе. — Дурак, — сказал Скарамучча вслух, и ветер в ответ поднял ураганом опавшие листья, сдул пепел с его истлевшей сигареты и поцеловал в губы.

***

— Как умер? — Тарталья казался действительно удивленным, и он стряхнул пепел прямо на пол. Вокруг стоял громкий гул, бьющий по перепонкам, раздражающий слух, и голова раскалывалась в приступе мигрени. Они стояли недалеко от курилки, облокотившись на высокий деревянный столик, покрытый царапинами и заумными надписями, цитатами и ругательствами. Мокрые круги из-под стакана пива растекались по неровностям, и Скарамучча задумчиво размазал их большим пальцем. Музыканты выходили на небольшую сцену, по очереди настраивали инструменты, осторожно перешагивая через провода — они лежали на полу змеиными клубками без пасти, бездушной оболочкой длинной кожи. Барабанщик периодически постукивал палочками и кивнул, когда к нему подбежал мужчина с бородкой. Скарамучча лениво перевел взгляд обратно на Тарталью, рассматривая его с интересом, словно увидел впервые. Он точно не помнил, при каких обстоятельствах они познакомились, кажется, в баре недалеко от Пантеона — деревянном, выделяющемся среди каменных домов, стоящих над ним османскими надгробиями, с большими окнами, небрежно вымытыми и покрытыми разводами. Сквозь стекло виднелся экран телевизора — по нему показывали футбольный матч, и мужики с пивными животами периодически вскакивали из-за столов и выкрикивали лозунги. Скарамучча пришел на свидание, на которое, если быть честным, идти не хотел, поэтому не был сильно расстроен, когда пригласивший сперва не отвечал ему на сообщения, а потом и вовсе его заблокировал. Паника в душе отчего-то сразу улеглась, и Скарамучча неторопливо зашагал к бару, рассматривая меню, вырисованное белым фломастером по стене. Он, должно быть, стоял на месте довольно долго, отчего бармен наконец тихо закашлял, выжидающим взглядом просверливая в нем дырку. Скарамучча переехал в Париж совсем недавно и не считал, что имеет достаточные познания во французском для того, чтобы безошибочно читать чужие небрежно выведенные каракули на досках. Он неловко поджал губы, чувствуя, как от собственного бессилия злость вскипала в нем горячим котлом. — Может, вам помочь? — спросил бармен осторожно, словно боялся его спугнуть или боялся его сам. Скарамучча моргнул. — Мне что-нибудь крепкое, — сказал он после затянувшейся паузы, когда понял, что бармен ждет от него какого-то ответа, и добавил: — и недорогое. Русский акцент сильно резал слух, и Скарамучча поморщил нос от собственных слов. Когда он был маленьким, тетушка сочувствующе смотрела ему в глаза, качала головой и гладила по макушке, говорила, что это пройдет, словно у него нашли неизлечимую болезнь. Мать тихо стояла в углу и наблюдала за ними с холодным презрением. Скарамучча невинно хлопал глазами, шмыгал носом, сжимал кулаки и обещал искоренить из себя этот недостаток. Он часто вспоминал мамин голос: он был мелодичным и грубым, она нередко говорила приказами и нареканиями, будто была возмущена любым его действием, и её японский акцент придавал некую мягкость и хрупкость, словно у фарфора. Он точно не помнил очертаний её лица, но его сознание навсегда было осквернено запахом зимней шубы, тем, как приятно пахли её волосы после сильного мороза и как цветочные духи, точно сакура, распускались у него на языке, когда он целовал её гладкую щеку. Столько лет спустя Скарамучча не может с точностью сказать, любил ли он мать или, может, вовсе ненавидел, но каждый раз, сидя по вечерам перед окном, рисуя снежинки на стекле, он ожидал её прихода с работы, будто праздника, и чувствовал себя одиноким. Бармен поставил перед ним стакан водки и посмотрел с гордостью, словно хорошо пошутил. Скарамучча поднял на него растерянный взгляд, не зная, что ответить: разбить стакан ему об голову или осушить залпом. Он открыл было рот, но внезапно почувствовал толчок со стороны, прямо в бок. Холод растекся темным пятном по серым брюкам. — Ох, извини, приятель, — Скарамучча обернулся на возбужденный голос и встретился лицом к лицу с незнакомым парнем. У него были раскрасневшиеся впалые щеки с четкой линией скул, разбитая нижняя губа (на ней небольшой каплей засыхала кровь) и неестественно голубые глаза, словно небо в яркий солнечный день. «Линзы, что ли?» — подумал Скарамучча, фыркнул себе под нос и обреченно посмотрел на штаны. Стиральная машина сломалась еще месяц назад, на починку новой не хватало нескольких сотен евро, поэтому каждую пятницу он проводил свидания с книгами в общественной прачечной. Иногда туда заглядывали бомжи и просили пару центов на хлеб. Скарамучча уверенно посылал их нахер. — А что ты пьешь? Водку? — незнакомец словно не замечал его недуг, опустился носом в стакан и скривился в отвращении. — Ага, типа того, — Скарамучча смирился с национальным унижением и стрельнул недобрым взглядом в бармена, который нетерпеливо протягивал ему терминал, ожидая оплаты. Парень резко поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза, слишком близко для собственного комфорта, — изо рта пахло табаком и еще самую малость мятой, словно он только что съел леденец, — после чего лучезарно улыбнулся, точно увидел старого друга, и отстранился. — Ты земляк, что ли? — он склонил голову немного влево и прищурился. — По акценту слышу. Откуда будешь? — С Южно-Сахалинска, — думалось тяжело, в помещении стояла духота, и очень сильно хотелось открыть окно. — Ого, далеко. Я вот из Москвы, — он сделал небольшую паузу, посмотрел в свой пустой стакан и с громким стуком поставил его на стол. — Вообще вся семья у меня из Киева, но я решил поступать в МГУ. — А здесь что делаешь? — Скарамучча спросил прежде, чем успел подумать, и, цокнув языком, сделал большой глоток и поморщился. Водка была теплой и отвратительно саднила горло. — Да вот, присматриваюсь, надоела мне эта Москва. Работу ищу, — потянул он задумчиво и дернул уголками губ вверх. — И как? Успешно? — спросил Скарамучча с издевкой, не совсем понимая, почему продолжает незамысловатый разговор. Больше всего на свете он не любил клишированные знакомства в баре после девяти часов вечера: они не имели никакого смысла и заканчивались всегда одинаково. — Ну так, я журналист, — он мечтательно вздохнул и пригладил каштановые волосы. — «Стрингера» смотрел? Скарамучча кивнул головой, хотя совсем не понимал, о чем говорит незнакомец. — Ну вот, я делаю что-то похожее. Вообще я все детство прожил в Париже, соскучился. Друзья обещали помочь с работой. А ты что здесь делаешь? — сказал он и облокотился на барную стойку, подперев щеку кулаком. — Учусь, — ответил Скарамучча неоднозначно. — На что? — На историю искусств, в Париж I. — О, будущий кандидат в безработицу, — вдруг он засмеялся, немного лающе. — Иди-ка ты нахер, — фыркнул Скарамучча. — Да ладно, я шучу. Есть еще студенты философии, так что для тебя не все потеряно, — он перевел взгляд со своего стакана на пустующий Скарамуччи. — Рахим, налей-ка мне и моему другу Белого русского. — сказал он и, придвинувшись еще ближе, прошептал ему на ухо: — Лучший в городе. — Я не люблю сладкое, — Скарамучча неловко отодвинулся и потянулся за сигаретами. Официант предупреждающе стрельнул в него взглядом и неразборчиво крикнул им в спину: — Внутри курить нельзя! — Я угощаю, просто попробуй, — его было не переубедить, и Скарамучча не хотел отказываться от бесплатного алкоголя. Бармен долго крутился вокруг бутылок, что-то бурчал под нос, взбивал молоко и жонглировал шейкером, словно алхимик. Наконец он поставил два холодных стакана и плеснул в них напиток — стаканы заполнились приятным белесым цветом, небольшие капли воды стекали на резиновую подстилку. — Пожалуйста, с вас двадцать евро. — Скарамучча потянулся к напитку и осторожно отпил — он приятно освежал и был в меру сладким, словно диетический молочный коктейль. — Сойдет. — Ну вот, видишь, а ты не хотел, — он одобряюще улыбнулся. — Меня зовут Тарталья, но для друзей просто Аякс. — Как Аякс Великий? — Точно! — воскликнул он удивленно. — Историю Греции хорошо знаешь, мы с тобой подружимся. А тебя как звать? — Скарамучча. — Как-то длинно и уныло, — протянул он и поднес пальцы к губе, чтобы почесать рану. — Это ты унылый, — буркнул Скарамучча и сделал большой глоток. — Можно просто Скара. — Круто. За знакомство, Скара, — Тарталья протянул руку со стаканом вперед, и звон стекла разнесся по бару приятной мелодией. Ночь была молода, и они были юны и полны острого желания жить, сбивать колени в кровь, не ложиться сутками напролет, считать солнечные лучи в небе и плавно расчерчивать их ровными дорогами по столу, как эйфоретики. Скарамучча улыбнулся и сморгнул туманную пелену воспоминаний. На него смотрел Тарталья из настоящего — взгляд был полон ужаса, в глазах отчего-то плескалась обида. — Почему ты мне сразу не сказал? Лини тоже был моим другом. — Потому что я видел фотографию трупа, и это не его тело, — Скарамучча поджал губы, вспоминая помятый документ, и мысленно сравнил его с Лини: он помнил каждый сантиметр его кожи, каждую родинку, каждую небольшую царапину, темное пятно на его плече и: — Я оставлял на его груди ожог от сигареты, и там его не было. — Странные у вас были потехи, — Тарталья пробежался пальцами по волосам и нетерпеливо взглянул в сторону сцены, точно ожидая чьего-то прихода. — И что теперь будешь делать? Может, ты просто не заметил шрам? — Я же сказал, его не было. Я хочу поговорить с его сестрой, — Скарамуччу обдало волной острого раздражения. Он нахмурился и не понимал, почему Тарталья не мог поверить ему на слово. Кто, если не он, знал, как выглядит тело Лини? — Смеешься? — он стоял с приоткрытым ртом какое-то время, видимо, ожидая, что Скарамучча, наверное, рассмеется или в худшем случае заплачет, стыдливо прикрыв лицо руками, но Скарамучча был невозмутим. — Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть со стороны? Они же близнецы! Она, наверное, сейчас вне себя от горя. — Мне похуй. Если нужно, я пойду к его мамке. — Арлекино тебя просто убьет, — Тарталья устало потер виски. — Может, они просто хотят проститься? Прошло уже чуть меньше года. — Лучше никак не прощаться, чем так. Как можно хоронить того, кто не умер? — сказал он так громко, что люди вокруг обернулись. Скарамучча раздраженно окинул взглядом зал — он был лишен света и освещен слабыми искрами от свечей и ажурных красных ламп, отчего казалось, что на бар был наложен красный фильтр. В нем присутствовало нечто странное, словно место находилось вне времени: низкий потолок неприятно давил на голову, грозя обрушиться от любого движения, картины были злобно развешены по стенам, на них — падшие ангелы, натюрморты и неприкрытое насилие. Скарамучча нахмурился; в целом, он любил темные мотивы в искусстве, это то, что сподвигло его выбрать именно эту профессию и вообще писать картины, — смерть при жизни, секс при смерти, безграничные возможности совмещать противоположные концепты и понятия, ломать рамки и шаблоны гротескного и неприкрытого безумия. Скарамучча любил искусство, но это место вызывало у него неприкрытую тревогу. Тарталья, кажется, это заметил. — Скара, у тебя все хорошо? Он сперва не мог оторваться от картины, но наконец перенес свой взгляд дальше, поплыл по головам и безымянным лицам незнакомых людей — они громко смеялись, словно свиньи, жадно заливали себя алкоголем и курили самокрутки — табак сыпался небольшими кусками на пол. Скарамучча поморщился, хотел повернуться обратно, но встретился взглядом с незнакомцем, стоящим рядом со сценой. Он выглядел молодым, наверное, ему было не больше тридцати пяти, и сам он был невысокого роста, но отчего-то казался самым большим, главной нависающей тенью, тварью из угла, и в томном свечении ламп его кожа отдавала красным отливом настолько ярко, будто была покрыта густой кровью. Он рассматривал Скарамуччу с неприкрытым интересом, словно наблюдал за его действиями давно, не моргая, и в его глазах подрагивали искорки возбуждения. В его взгляде скреблось нечто, что Скарамучча не мог описать простыми словами, — нечто волшебное, диковатое, словно он существо, сошедшее с пожелтевших листов книги. Его волосы были сплетены в небрежные косы, точно он делал прическу на скорую руку, густая челка плотно скрывала лоб, а в руках был стакан: он бережно держал его, как хрупкую вазу, обводя узловатыми пальцами по краю. Сердце Скарамуччи начало быстро биться, точно от стимуляторов, пропуская удары, постукивая в клетку из костей, в голове слышался свист и гул, и он схватился рукой за стол. — Это он. — Что? — Скарамучча спросил с заметной трещинкой паники в голосе и резко вышел из транса. — Венти, о котором я тебе говорил. Непросыхающий алкоголик, не понимаю, как Чжун Ли его терпит, когда есть я. — Как-то он хорошо выглядит для алкоголика. — Наверное, на промывание крови ходит, не знаю. Это вообще его, — он окинул бар рукой, — все это. — Ты привел меня в бар парня своего бывшего любовника? Ты с ума сошел? Я думал, что у него тут просто выступление. Ты хочешь, чтобы нас отравили? — Все нормально будет, ему все равно. Он типа за свободные отношения со всеми. Скарамучча снова повернулся к Венти, который уже о чем-то воодушевленно разговаривал с посетителями. Он осторожно кинул на него взгляд, и Венти, словно почувствовав, резко вскинул голову и, посмотрев прямо Скарамучче в глаза, улыбнулся. — Странный он какой-то. — Ты еще ничего не видел, — сказал Тарталья до странного будничным тоном. Венти медленно передвигался от одного столика к другому, будто плыл по воздуху, всем вовлечено кивал, хлопал по спине, подливал напитки, кидал обворожительные улыбки, немного игриво, и когда щурился, под глазами появлялись едва заметные морщинки. Когда Венти оказался совсем близко, у соседнего столика, Скарамучча смог расслышать его голос — звонкий, тягучий, словно мед, — люди юлили вокруг него пчелами, — он заливисто смеялся, достаточно фальшиво, скорее из уважения, но не был лишен сдержанности, — Венти играл на публику достаточно давно. В нем было скрыто нечто, к чему хотелось прикоснуться, попробовать губами на вкус, словно он оказался светом в пещере, сигналом, притягивающим стадо. Скарамучча вырвался из мыслей, когда Венти наконец подошел к их столику и одарил их самой слащавой улыбкой, будто какое-то время назад не стоял возле сцены коршуном, готовый раскрыть зубастую пасть в любой момент. — Доброго вечерочка, — сказал он и склонил голову в сторону. — Как ваше настроение? Он с интересом посмотрел на полупустые стаканы с пивом, поморщил нос и сделал шаг вперед. На пару неловких секунд Скарамучча испугался, что он прикоснется к нему или обнимет. Он открыл рот, чтобы ответить, но его опередил Тарталья. — Хорошее, — в его голосе слышалась некая невозмутимость и гордыня, и Скарамучча так сильно хотел дать ему подзатыльник. Венти перевел взгляд на Тарталью и нахмурил брови. — Мы где-то виделись? У тебя очень знакомое лицо. — Скарамучча с интересом наблюдал, как Венти осторожно подбирал слова и общался с ними на «ты», может, чтобы быть ближе к своим клиентам. — Да, на дне рождения Чжун Ли, — Тарталья, кажется, был чем-то сильно удивлен и, схватив стакан, сильно сжал его в руке. Венти энергично кивнул, немного неестественно, будто кукла. — Вот как! Прости, совсем тебя позабыл. Ну что ж, друзья Чжун Ли — мои друзья, — он повернул голову к Скарамучче, и его взгляд изменился, всего на секунду: Скарамучча снова узнал в нем ту опасность, которую видел в тени, возле инструментов. Он смотрел на него пристально, наблюдая за каждым движением. — А ты кем будешь? — улыбка не сползала с его лица, голос искрился любезностью. — Скарамучча, — ответил он и почувствовал, как закружилась голова. — Очень приятно, Скарамучча. Меня зовут Венти, — он протянул руку для рукопожатия и держал её в воздухе, в ожидании. Руки Скарамуччи отчего-то задрожали, он встряхнул головой, и короткие пряди небрежно спали ему на лоб, — он не помнил, чтобы какой-либо человек в прошлом мог вызвать у него такую реакцию — нечто, граничащее со страхом, словно он танцевал на острие ножа, смотрел прямо в глаза монстру Ницше, но ведь он не привык бояться. Скарамучча чувствовал, как капельки пота плавно стекали по спине, как водолазка сжимала горло стальной хваткой, как сложно становилось дышать. Превозмогая дискомфорт, он все же ответил на пожатие — рука Венти была сухой, в отличие от его мокрой, и он сжал её, чуть сильнее, требуя реакции. Венти облизал нижнюю губу, еле заметно подмигнул и отпустил его, оставляя за собой неприятный холод. — К сожалению, мое место занято, — он кивнул на столик у бара, — вы не будете против, если я здесь постою? Я вас угощу, — он сжал губы в тонкую линию и дернул уголками вверх, в подобии легкой полуулыбки. Скарамучча бросил беглый взгляд на Тарталью, и тот был, кажется, потрясенным вопросом. Сигарета, выпавшая из его рук на стол, одиноко лежала на мокром пятне. — Не против? — переспросил он после неловкого молчания. — Нет, — ответил Скарамучча и удивился своему голосу — немного хриплому, опустошенному, словно мертвая птица. Во взгляде Венти появились секундные фейерверки. Он начал скалиться, самодовольно, слегка задорно, и поднял палец. — Einen Moment, — произнес он и медленно удалился к бару. Бутылки блестели религиозным свечением, словно в музее, и Венти бесцеремонно схватил одну с пьедестала — кажется, джин, — показал большой палец официанту, качнул головой и медленным шагом вернулся обратно, довольный и взволнованный. В его руке поблёскивали три стакана — он держал их пальцами за ободок, отчего они казались пауками, схватившими жертву. Стекла были высечены узорами, словно волны и спирали лакрицы, — и с громким стуком поставил их на стол. — Негоже пить пиво в таком месте, — он кинул взгляд на грязные стаканы и продолжил: — Для каждого места есть свой напиток, свои правила. Ты же не придешь на похороны в карнавальном костюме, хотя, может, это не такая уж и плохая идея, — он засмеялся в кулак, чуть скрипуче, словно кто-то приоткрыл дверь в чулан. — Но не все поймут, и тут так же. — Если здесь не принято пить пиво, — Скарамучча сказал против воли, словно некто тянул его за язык, — то зачем его в принципе продавать? — Иллюзия выбора, — пожал плечами Венти, облокотился на стол и притянулся чуть ближе, словно в помещении было слишком громко и его не было слышно, словно он хотел открыть тайну, предназначенную лишь для избранных. — Правильные люди всегда сделают правильный выбор. — То есть я неправильный, — он испустил гортанный смешок и повернул бутылку алкоголя этикеткой: японский, дорогой. — Ты неопытный, — Венти перевел на него лукавый взгляд и откупорил крышку с громким хлопком. — Но мы тебя научим. Из-за громкого гула чужих голосов и инструментов на сцене Скарамучча не был уверен, правильно ли он расслышал последнюю фразу, и его брови сами полезли на лоб в удивлении, он почувствовал, как морщины сложились в гармошку. Он открыл и закрыл рот, словно рыба на суше, и мог лишь сдержанно выдавить: — Что? Но Венти не слушал его. Он подлил напиток в стаканы и кинул выжидающий взгляд на сцену. Музыканты в темных плащах делали последние приготовления: свистели в микрофоны, смеялись на публику, перебирали струны гитары, будто прикасались к изгибам чужого тела, и Скарамучча вспоминал, как некогда бархатная кожа проходилась шелком по подушечкам пальцев, и дернулся, словно от ножевого ранения, пытаясь скинуть с себя груз непрошенных кадров. Он осушил стакан с терпким алкоголем залпом. Они часто пили джин на берегу Сены, одурманенные градусом или, может, другими чувствами, пытались столкнуть друг друга в грязную реку на спор, громко смеялись и шугали крыс, падали коленами прямо на брусчатку и мазали губами по коже, — Лини показывал ему фокусы с исчезновением, и, может, его исчезновение сейчас — это затянувшийся спектакль, продуманная инсценировка смерти, и Лини выскочит как-нибудь из угла с криками: «Сюрприз!» — и вокруг все соберутся толпой, как же хорошо они его разыграли, Скарамучча почти поверил. Он резко встряхнул головой, и подлил себе снова в надежде забыться. Приятная вата обволакивала его извилины с каждым глотком, становилось тяжело думать о чем-либо, кроме стакана перед ним и шумом музыки на сцене — музыканты наконец начали играть, и мелодия была тягучей, словно сироп, тянущийся по венам, медленно растекалась вдоль рук, вниз, к ногам. В отличие от Тартальи, который в целом музыку не жаловал, Скарамучче нравилось ходить на концерты — будь то в одиночку или с кем-то, для него не имело особого значения. В музыке ты всегда одинок. — Нравится? — спросил Венти и повернув голову к Скарамучче, посмотрел ему прямо в глаза. — Это Техасская группа, они назвали себя Настоящей Вдовой, можешь себе представить? Вокруг одна сплошная смерть, — он остановился, чтобы отпить, и закрыл глаза, словно в молитве. — Вообще моя лучшая подруга попросила, чтобы я их сюда притащил, ну и геморрой же это был. Тяжело с этими американцами. А эта дура даже не пришла. — Стоило Скарамучче поставить стакан, Венти подливал ему еще, почти до краев. — Пытаешься меня споить? — его голос искрился раздражением с толикой разочарования. — Я с тобой спать не буду. — Не сказать, что Венти был некрасив, даже наоборот, у него были кукольные очертания лица, аккуратный нос и пухлые губы, словно он был ненастоящим. Венти засмеялся, искренне, кажется, впервые за весь вечер. Подтер слезы черным платком, и ресницы подрагивали с каждым новым приступом хохота — густые и длинные, и глаза казались Скарамучче изумрудами. — Я и не собирался предлагать, — он замурлыкал. — Ладно, может, и собирался. Но теперь точно не буду. Краем глаза Скарамучча заметил, как Тарталья отошел к соседнему столику, ввязываясь с кем-то в разговор, оставляя его совершенного одного, на растерзание этому странному человеку. «Предатель», — подумал он и шмыгнул носом. — Вот это облегчение, — буркнул Скарамучча уже вслух. — Расскажи-ка мне о себе. Чем занимаешься? — он посмотрел на него с интересом и странным прищуром. — Преподаю в Сорбонне. — Ого, что именно? — Венти подпер щеку кулаком. — Историю искусств. — Как круто! — Ну так, средне. — Ты не из разговорчивых. У меня есть кое-что, что нам поможет, — сказал он и достал самокрутку — толстую и идеально ровную, будто сделанную по линейке. Венти с легкостью пера выудил зажигалку и выбил из неё искру — его лицо осветилось всего на мгновение и снова вызвало у Скарамуччи животный страх. Кончик бумаги тихо подгорал и опадал на стол. Венти передал ему косяк, очень бережно, как передают новорожденного ребенка, и оскалил зубы. — Почему средне? — Я бы хотел давать лекции вне университета. У меня есть знакомый историк, его постоянно зовут на форумы, — он затянулся, слишком сильно, дым неприятно скрежещал у него в горле, и он задержал дыхание, позволяя наркотику подействовать быстрее, смягчить его мозг, расслабить тело в сладкий мармелад. — Сайно, может, ты слышал. Он специализируется в Египтологии. — Не слышал. Я, к сожалению, не выхожу из своего круга общения, это скорее всякие художники, музыканты, рифмоплеты и арт-директоры. — Он посмотрел на него с сожалением, будто боялся обидеть. — Но Чжун Ли, наверное, знает, он все знает. — Чжун Ли — это?.. — спросил он скорее из уважения, хотя прекрасно знал ответ. — Мой, эм, — он остановился, почесал голову, словно пытался подобрать правильное слово, — молодой человек. Хотя он не то чтобы молодой, — засмеялся Венти. — А у тебя есть кто? — Да, — ответил он сдержанно и внезапно почувствовал, как пол уходит из-под ног, музыка становилась интереснее, будто история, рокочущая и витиеватая, он вслушивался в каждую ноту, каждую гармонию и аккорд. Он старался не думать ни о чем другом. — Который был с нами за одним столом? — Аякс? — Скарамучча повысил голос и захохотал, немного истерически. — Ни за что в жизни. Венти кивнул и не стал расспрашивать его дальше. Сильный гул барабанов наполнял комнату, отскакивал от стен ударами, так сильно, что стекло на столе дребезжало. Скарамучче было паршиво, алкоголь подкатывал к горлу неприятным комком, и ему внезапно казалось, что каждый в зале на него смотрел, стрелял насмешливыми взглядами, словно стрелами, будто все раздевали его догола, стягивали кожу, вспарывали мясо ножом и рассматривали кости, словно в них был сокрыт смысл жизни, вся правда этого мира, и Скарамучча не совсем понимал, что говорил, когда: — Он, походу, умер. Но мне кажется, что умер я. В целом, Скарамучча не был уверен, что это его голос. Он слышался ему призрачным, словно Скарамучча открывал рот, но говорил некто посторонний, проедающий в нем плешь. Будто он носил не свое тело, внезапно оно показалось ему совсем нелепым, узловатым, неправильным, как цветной мазок на «Квадрате» Малевича, — они ходили на выставку в Третьяковской галерее, Лини никогда не был прежде в России, и Скарамучча повел его по музеям, хотя Лини в целом музеи не любил, но молча ходил за ним и улыбался, когда тот воодушевлённо рассказывал, что на самом деле это триптих и есть еще «Чёрный круг» и «Чёрный крест». Или, может, он чувствовал себя химерой Бэкона, и действительно имел с ним некую схожесть — грустный и несчастный гей, готовый дать миру все, ничего не получив взамен, — сознание плыло, продевалось через себя, как бутылка Клейна, покрывалось красными неровностями, и внезапно мир стянулся в узкий круг боли, и Скарамучча не совсем понимал почему. Мысли в голове вихрились. Венти наблюдал за ним и, может, вовсе видел весь водоворот мыслей, но ничего не говорил. Скарамучча понял, что его может стошнить в любой момент, поэтому вскочил из-за стола. Он оглянулся по сторонам, и помещение ему показалось комнатой в преисподней — люди вокруг мяли свои пухлые пальцы, сосали напитки из трубочек, громко причмокивая, и Скарамучча вспомнил: Ад — это другие. Ему необходимо было покинуть это место прежде, чем он станет таким же. — Извините, — прошептал он в никуда и, смотря прямо в пол, быстрым шагом удалился в уборную, чтобы умыться. Туалет его встретил приятной темнотой и прохладой, точно чужие объятия, — все кабинки были пусты, зеркало было освещено небольшим канделябром, и он не видел очертания своего лица — словно чужой. Он пытался всмотреться, разглядеть нечто, что может напомнить ему о себе, но ничего не находил: темные круги под глазами расползались слизнями под белой кожей, волосы небрежно свисали ему на лоб, и в целом их пора уже было отстричь, но Лини нравились его волосы, и отчего-то он не мог себя заставить сходить в парикмахерскую. — Как же ты меня заебал, — повысил он голос и накрыл лицо холодными руками. — Сгинь! Он стоял на одном месте долго, достаточно, чтобы к нему подошел некто со стороны и начал трогать его за ноги, — отвратительно, подумал он и, кажется, ударил незнакомца в лицо, он точно не был уверен, но чужая кровь приятно ложилась ему на костяшки, или, может, это его кровь? В голове скрежетал белый шум, звон в ушах отдавался внутренним эхом, и в мельтешении движений Скарамучча не заметил, как его кто-то грубо дернул в сторону. — Ты что делаешь? Совсем спятил? — Он узнал в незнакомце Тарталью и поднял на него взгляд. Свет дрожал вокруг его головы нимбом, пульсировала полоса обоев, и Скарамуччу захлестнуло удушливой безнадежностью. Его сильно встряхнули, пытаясь поставить на место, но ноги сами подкашивались, хотя он не ощущал себя сильно пьяным. Он взял себя в руки лишь какое-то время спустя, из углов выныривали головы, с любопытством рассматривали место бойни, и Скарамучча на них зашипел. Голова сильно кружилась, очень хотелось присесть, но он продолжал ковылять к выходу, рывками — будто игрушка, в которой что-то поломалось. Тарталья шел за ним тенью, следил за тем, чтобы он никого не прибил, и Скарамучча оглянулся по сторонам — помещение больше не казалось ему чем-то устрашающим, а скорее усохшим до холодной, бледной унылости. У выхода, облокотившись о деревянную колонну, стоял Венти. Он смотрел на него с неприкрытым сочувствием и зачем-то обнял его на прощание — совсем невесомо, словно зябкий ветер. Скарамучча почувствовал, как он положил ему что-то во внутренний карман пальто. — Обязательно заходи, — сказал он ему на ухо, отстранился и посмотрел на него с прищуром. Скарамучча добрался домой на такси — ночной город проносился шлейфом из кадров Новой Волны, темными пятнами и мигающими лампочками, словно старомодные жемчужины-цифры в лифте. Тарталья оставил его у двери в квартиру, помог найти ключи в кармане, они неприятно лязгали в замке, словно кто-то намеренно пытался оглушить его отвратительным звуком, и Скарамучча казался себе вором в своем собственном доме. Свет сильно резал глаза, и он чувствовал себя голым и беззащитным под белым светом свисающей с потолка лампочки. Ему казалось, что вот-вот зазвонят в дверь, ненормально громко, будто будильник, который выдернет его из ужасного кошмара. На пороге будет стоять Лини, и Скарамучче почему-то казалось, что это правда, поэтому на ватных ногах с быстро стучащим сердцем он резко поднял щеколду и открыл дверь. На пороге стояла кромешная темнота. Скарамучча для верности посмотрел на лестничную площадку и почувствовал, как сердце полетело вниз, отсчитывая этажи. В квартире стояла неестественная тишина, которую не заглушала даже громкая болтовня соседей сверху. Он точно не помнил, как добрался до кровати, но подушка приятно убаюкивала, отправляя в мир безразмерных замков, морских прибоев и теплых рук. Ему казалось, что прежде, чем перешагнуть порог собственного сознания, что-то прикоснулось к нему со спины, и он почувствовал запах Лини и его затейливое тепло. Он принял его, как утопающий — сеть, и когда мерзлые объятья темноты сомкнулись вокруг него капканом, подушка под ним отчего-то становилась мокрой.