Химера

В глубоком детстве, с момента, когда Скарамучча начал понимать, что карандаш в руках — это не просто палка, а инструмент, он представлял, что холст — это мир вокруг, пустое пространство для обуздания хаоса. С пером в руках ему казалось, будто он смог нацепить ошейник на Цербера, и жить отчего-то становилось немного легче. Он рисовал везде, где только мог: мамины бумаги с цифрами, обои комнаты, плитка в уборной, стол на кухне и даже экран телевизора — и с каждым штрихом помещения переходили в его владение, словно рисунки — это подписи с документов аренды. Мать возвращалась с работы и, громко чертыхаясь на японском, становилась коленями на пол, брала серую тряпку в ухоженную руку и оттирала его творения до блеска. Скарамучча морщился, словно каждый мазок ткани по рисунку был сравним с пулей в лоб. Он продолжал рисовать, религиозно выводить узоры по прошлым, еле заметным очертаниям, пока одним весенним днем мать, громко стуча каблуками по паркету (она снова злилась, он научился определять ее шаги, насколько сильно она была возмущена его поведением), не кинула ему пустой альбом для акварели на стол. В тот самый день жизнь его перевернулась с ног на голову. Казалось, в мире не было ничего прекраснее пустого листа бумаги — он наконец мог творить все, что ему взбредет в голову, больше никто станет стирать его рисунки кусками мокрой ткани. Скарамучча хотел рисовать многое: животных с телевизора, машины у гаражей, разноцветные разводы от бензина — они переливались радугой на солнце, Скарамучча каждый раз хотел слизать их с асфальта, — мамину норковую шапку — в приоткрытой щелке двери она была похожа на кошку, — но больше всего Скарамучча хотел рисовать свои сны. Скарамучча был уверен, что некто показывает ему фильм из рисунков своих сновидений и что однажды чужая пленка закончится и на него будет возложена ответственность за чужой покой, — теперь ему придется показывать свои рисунки, нарисованные в блокноте, будто он сам Гипнос, повелевает снами другого человека, прокладывает ему путь в новый, лучший день. Этот круговорот, Уроборос из сновидений, привносил в его мир некую стабильность. Не сказать, что сны его были наполнены счастьем. Чаще всего ему снился реальный мир, подернутый пеленой некоего незримого волшебства, который открывался ему, словно самый большой секрет, под самый конец сновидений: внезапно он мог летать, но не слишком высоко над землей, а то и вовсе не мог контролировать этот процесс, улетал в угол потолка и без толку размахивал руками, взывая о помощи. В более тяжелые дни, нагруженные слезами и криками, ему снились странные фигуры, бледнокожие до прозрачности, остро пахнущие незримой опасностью, он бегал по светлым безлюдным коридорам. Пугаемый приближающейся оравой, он ковылял все медленнее, хватался за стены, ноги его совсем не слушались, словно чужие, предательски дрожали, а в конце и вовсе отказывали в работе. Скарамучча плакал в ладони и оборачивался назад, подтягиваясь на руках в попытках спастись. В такие моменты, когда его настигала неизбежность, он часто осознавал, что это сон, и заставлял себя проснуться. Вот и в этот беспокойный день ему снилось многое — незнакомые коридоры и люди, выдыхающие дым ему в лицо, он отталкивал чужие руки, тянущие его за волосы, и прикасающиеся к губам пальцы, — каждый его шаг становился быстрее и увереннее, словно он пытался прожить этот сон как можно быстрее, желая вернуться к реальности, но он казался бесконечным, открывающимся перед ним с каждой новой дверью, показывал новые картины и лица, тянущие фальшивые улыбки, и отчего-то все казались похожими на Венти. Они вели его вдоль тел, словно лавина, накрывающая чувством неизбежности. С каждым шагом Скарамучча все сильнее терялся в пространстве, звуки чужих голосов преломлялись с каждым его вдохом. Он проходил через длинные коридоры воспоминаний, переплетающиеся между собой, словно тела, где он вдруг был способен почувствовать текстуру пространства на вкус и услышать запахи. Скарамучча прикоснулся к двигающимся фотографиям, и они, точно обгоревшая бумага, распались на частицы, и пепел уплыл вверх, в бесконечное черное марево. Оно сгущалось под ногами, над головой, в трещинах на картинах и накрывало его вуалью. Скарамучча прикрыл глаза и увидел, как все поплыло яркими узорами, пятнами, словно диковинные рыбы на глубине Марианской впадины. Они разбегались, оставляя за собой неоновый шлейф; где смеялись детские голоса, где пахло скошенной травой после долгого ливня, где волны щекотали его лодыжки белой пеной, а мелкие камни приятно покалывали пятки. Скарамучча не заметил, как дошел до самой дальней двери: красная, почти алая, она приглашала его своим величием, и он, поддавшись внутреннему желанию, ее отворил. Сперва его окружала темнота. Скарамучча пробирался сквозь небытие, грозно размахивал руками, пытаясь расчистить себе путь — все было окутано тиной, каждый шаг давался с трудом и проваливался все глубже в текстуру, словно в зыбучий песок. Он потерял счет времени, когда силы полностью и безвозвратно покинули его тело, — вокруг громыхали взрывы, словно на войне, и Скарамучча, решив поддаться притяжению, упал вниз. Он приземлился на что-то мягкое, и ему потребовалось время, чтобы открыть глаза. Сперва картинка вокруг плавала и подрагивала при солнечном свете, подернутая пленкой, будто глазницы слепого. Он пытался сориентироваться на слух. Откуда-то из другой комнаты слышались тихие джазовые мелодии, некто посвистывал им в такт и стучал приборами: по комнате разносился запах яичницы и жареного лука. Скарамучча только сейчас заметил, что лежит одетый, прикрытый пледом, и отчего-то он казался ему слишком знакомым, будто бы… Скарамучча вскочил с места слишком резко, голову пронзило приступом боли, словно правое полушарие так и норовило отколоться и разбиться на фарфоровые осколки — однажды он разбил любимую вазу Лини, тот долго грустил, пытался собрать ее, как пазл, при помощи клея и в целом не разговаривал со Скарамуччей, которому пришлось спать на диване, — Скарамучча повернулся и посмотрел на диван, — на этом самом диване. Боль расползалась по спине вниз, руки немели, и все, о чем сейчас мог мечтать Скарамучча, — это холодный стакан воды и… — Скара, — от размышлений его оторвал до боли знакомый голос. Перед ним стоял Лини, — его вид был усталым, словно он только что проснулся и боролся с желанием закрыть глаза, — смотрящий на него с толикой удивления. Скарамучче пришлось приложить усилие, чтобы наконец сфокусировать взгляд и окинуть комнату — его комнату — взглядом. — Ну так, на тебя варить кофе? Скарамучча похлопал глазами и приоткрыл рот в удивлении. Лини стоял перед ним — теплый и настоящий, и отчего-то руки сильно чесались до желания врезать ему прямо по щеке, — его кожа казалась фарфором, будто треснет под любым касанием. Этот след приведет Скарамуччу в чувства, отрезвит от небытия и возможного сумасшествия, которое перед ним происходит. Он был уверен, что несколько мгновений до этого уныло ковылял по незнакомым коридорам, был осквернен чужими прикосновениями и в целом спал. Но Лини стоял перед ним настолько живым, до ужаса реальным, что Скарамучча не знал, как объяснить сложившийся казус. Он точно засыпал в одиночестве и вообще никуда не выходил, но отчего-то не мог припомнить, что делал вчерашним днем или утром, и ему казалось, что все его существование было скрыто куполом настоящего момента: в этой реальности существовал лишь внезапно появившийся Лини и он. В горле скрежетали чужие когти, перебирали голосовые связки, словно струны арфы, ему хотелось закричать или, может, вовсе рассмеяться прямо Лини в лицо. Лини демонстративно закатил глаза и надул щеки — жест, которым он всегда показывал недовольство, когда Скарамучча витал в облаках. Каждая трещина на его сухих губах была высечена узорами по мрамору, и Скарамучча потянулся, чтобы прикоснуться, осторожно, будто Лини вот-вот лопнет, как воздушный шар. Скарамучча не был уверен, был ли он способен перенести его исчезновение вновь. — Почему ты смотришь на меня так, словно увидел призрака? — Лини пригладил затылок. — У меня что-то с волосами? Скарамучча точно не знал, что ответить, весь его словарный запас всецело исчез, раздался гонгом в голове, а он был способен лишь моргать и громко дышать в ответ. — Ты настоящий? — голос Скарамуччи тихий, вопрос повис в воздухе дамокловым мечем. Лини нахмурился и сощурил глаза в недоверии. Он аккуратно взял Скачамуччу за руку и слабо сжал, отчего тот дернулся, будто Лини задел небольшую рану. — Скара, у тебя все хорошо? — Лини прикоснулся к его лбу тыльной стороной ладони, проверяя температуру. Его кожа мягкая, словно шелк, Скарамучча прикрыл глаза и вздохнул полной грудью мимолетный запах духов: легкие нотки цитруса и цветущий жасмин, Лини часто носил их жарким летним днем, когда солнце припекало улицы Пигаля, мелкий гравий шуршал под каблуками, капельки пота тонкой струйкой стекали вниз по шее к спине — Лини доставал веер и размахивал им в воздухе, — запах лимона плотно оседал у Скарамуччи в носу. — Не знаю. — Он сделал шаг назад и облокотился о стенку в поисках опоры, будто путешественник, бродящий по пустыне, и в реальности Лини — лишь мираж. Стоило ему выпить глоток воды, как тот рассеялся бы радужными нитями по небу, переливаясь узорами под обжигающими лучами солнца. Он неуверенно положил руку Лини на грудь и почувствовал слабый ритм. Сердце пульсировало под подушечками пальцев, подавало сигналы через каждое нервное окончание, сливаясь с пульсом Скарамуччи, который, кажется, был готов упасть в обморок. — Где ты пропадал? — Мне нужно было срочно отъехать по делам на Юг, прости, что не предупредил. Мать попросила, чтобы все было быстро и тихо, ты знаешь её. Скарамучча был знаком с Арлекино, и их отношения нельзя было назвать дружескими. Казалось, что она невзлюбила его за одно лишь существование. Они виделись на Рождество несколько раз, и Арлекино всегда производила на него неизгладимые впечатления — её улыбки были редкими и похожими на точку в разговоре. Арлекино, как и вся семья Лини, была небезызвестной во Франции и принадлежала к высшему роду семей еще со времен Наполеона. Арлекино была бледной и однообразной, будто из нее выкачали всю кровь; она была примером хладнокровия, словно с неё всегда писали картины, — её никогда ничего не раздражало и не злило, и её поведение, порой граничащее с заносчивостью, вызывало восхищение. Одно её действие было способно исказить пространство на молекулярном уровне. Она командовала слугами, будто парадом, и с громким стуком каблуков проходила по коридорам, пока Скарамучча с интересом наблюдал, какая за ней вихрится буря. Арлекино дирижировала, кидалась приказами, но никогда не грубила: скорее, настойчиво просила, и никто ей не смел отказывать. Исключением стал лишь Лини, и в каком-то роде Скарамучча им сильно гордился. Лини никогда не рассказывал, что именно они обсуждали с матерью, когда на одном из таких вечеров с уверенностью объявил, что собирается съезжаться со Скарамуччей в однушке в девятнадцатом районе. Еще никогда Скарамучча не чувствовал себя настолько голым и неказистым, прикованный десятками взглядов к стулу, — казалось, что поджаренная свиная тушка чувствовала себя куда лучше. Впрочем, он не был против поменяться местами. Скарамучча с опаской заглядывал в лицо Линетт, сестры Лини, которая выглядела бледнее обычного, будто её ударили ножом в спину, — она смотрела на Лини неверующим взглядом, как обманутый ребенок. Арлекино была невозмутима, впрочем, как и всегда, но все же пригласила Лини в свой кабинет — он находился на втором этаже их буржуазного дома, — Лини выглядел так, будто был при смерти. Это были самые долгие минуты в его жизни. За это время Скарамучча успел испытать весь спектр эмоций стыда, и в целом он старался никому не смотреть в глаза. Внезапно все единогласно решили сделать из него врага, яблоком раздора их дружной семьи. Когда сверху послышался звук слетевшей с петлей двери и громкие шаги, почти бегом протаптывающие деревянную лестницу, Скарамучча выдохнул с облегчением. Лини яростно вбежал в салон с красными глазами и, резко схватив пальто со стула, устремился к выходу. Скарамучча, сперва растерявшись, вскочил и, поклонившись на прощание, зашагал следом. Всю поездку они провели молча, Скарамучча из вежливости не замечал того, как Лини периодически шмыгал носом и подтирал кашемировым рукавом слезы. Впрочем, для Скарамуччи и так все было понятно. В тот самый день Лини для них умер: он оказался предателем и гомосексуалом. — Ты за полгода не мог мне позвонить? Или ответить на звонок? — рявкнул Скарамучча и осел обратно на диван. Ноги его совсем не слушались и растеряли последние силы. Он устало потер ладонями лицо и убрал спадающие на лоб пряди; по телу прошлась волна озноба, кончики пальцев подрагивали и немели от холода, будто он умирал взаправду. Скарамучча молчал и чувствовал на себе мрачный и изучающий взгляд — сказать было нечего. Не то чтобы Скарамучче было дело до того, где мог пропадать Лини. Тот был в меру надежным человеком — порой излишне эмоциональным — и совсем немного лжецом. Он приукрашивал самые скудные события в целую сагу о Форсайтах, переигрывал и подтасовывал факты в угоду своим планам. Он мог стрельнуть глазами или прикоснуться таким образом, чтобы получить желаемое, и в целом любил вводить посторонних людей в заблуждение. Но Лини никогда не пропадал: он всегда был на расстоянии вытянутой руки, а если и уходил, то обязательно говорил, когда вернется и куда идет. Это привносило в жизнь Скарамуччи некоторую стабильность, поскольку сам он стабильным себя не считал. Скарамучча, бывало, не появлялся дома ночами напролет или вовсе запирался в мастерской наедине с пустыми холстами, отказывался от еды и существовал лишь на божьем чуде. Лини молча подставлял правую щеку и терпел его странности. Поэтому в день, когда Лини исчез, Скарамучча был озадачен: Лини никогда не уходил просто так, внезапно и без предупреждения, словно стерся с лица земли. Некоторые вещи были не на своих местах: зубная щетка, телефон и кошелек отсутствовали, футболки небрежно лежали кучками, будто опавшие мертвые листья, шкатулки с украшениями были перевернуты, ковер скомкано и уныло валялся на полу, словно кто-то вытирал об него ноги. Казалось, что Лини собирался в спешке или, может, их вовсе ограбили — Скарамучча бы не удивился, ведь они жили на втором этаже в не лучшем районе, всякое может случиться. Его не было дома несколько дней, а Лини часто забывал закрывать дверь на замок и в целом был по своей натуре человеком неосторожным: он считал, причем религиозно, что беды случаются только с другими. Будто они жили под куполом Божьего благоговения — Скарамучча всегда махал на него рукой, цокал языком и демонстративно бурчал под нос: «Христианчик». Лини с детства был человеком набожным — еще в четырнадцать он принял Конфирмацию и с тех пор ходил каждое воскресенье в семейную церковь на мессу, пел в хоре, готовил суп для бедных и в целом был чистейшим лицом семейства Фатуи. Пока не встретил Скарамуччу. Они часто сидели подолгу на крошечном балконе, курили терпкие сигареты и обсуждали мироздание — Скарамучча из раза в раз пытался понять прихотливое и набожное видение мира Лини. — Еще в библии говорится, что гомосексуальность — это большой грех. Чего уж там говорить про женщин. — Скара, — Лини тяжело вздыхал, — если мы начнем слепо следовать Новому Завету, то мир превратится в Ад. — Ты же врун, — восклицал он, сидя на скрипучем деревянном стуле, и громко хлопал себя по ноге, — самый настоящий манипулятор! — Все мы не без греха, — щурился Лини и кидал на него хитрые взгляды. — Когда ты перестаешь грешить, ты отрекаешься от человечности. — Мне кажется, что это просто нелепые попытки контроля человечества путем страха. — Церковь вселяет страх, это так, но этот страх необходим, чтобы держать людей под контролем. — Для этого есть законы, настоящие, не Божьи. — Правовая система — это то, что ты можешь потрогать руками, образно. А здесь — страх перед необъяснимой силой, нечто извне способное послать на тебя кровавый дождь и нашествие жаб. Страх перед грехом делает нас людьми, — Лини задумчиво посмотрел в небо и затеребил заусенец на большом пальце. — Человек грешен, это истина. — Иисус был человеком, но в Библии четко прописано, что он безгрешен. — Он был примером идеального человека. — Если следовать твоей логике, то Иисус был каким-то полубожеством. — Скара, Библия — это просто моральные учения, а не учебник по истории. Никто не говорит, что ты должен стать Иисусом, это невозможно. Но у человека должен быть недосягаемый моральный идеал, к которому он мог бы стремиться, становиться лучше. В этом вся суть этого мира. — Вечная работа над собой и никакого веселья, — буркнул он и посмотрел на Лини с недоверчивым прищуром. — И что? Ты следуешь этому моральному кодексу? Хочешь стать божеством? — Хочу стать человеком. — Ты и так человек, правда, немного моральный урод. Для этого не нужно ходить в церковь. — Да, Бог у тебя в голове, — Скарамучча недоверчиво вскинул брови и фыркнул, на что Лини устало потер переносицу и продолжил: — Не в том плане, что в тебе сидит бородатый педант, а что у тебя есть ты. — Угу, ну да. — Что? — Лини устало закатил глаза. — Все в моей голове, мир в моей голове, — Скарамучча закивал и развалился на кресле. — Я Бог, — заключил он. — Ты придурок. — Нет, я Бог, — Скарамучча оскалил зубы и грубо схватил Лини за воротник. — Поклонись. — Ты мой Бог, — прошептал он и прикрыл глаза. Скарамучче хорошо запомнился этот день, и сейчас казалось, он был роковым в их совместной жизни. Лини раскрывался перед ним бутонами орхидей, словно после долгой спячки, вырастал корнями из засохлой земли, трепетал под теплым ветром лепестками, будто перерождался, скидывая с себя груз одиночества и остальной мусор в руки Скарамуччи на сохранение. Несмотря на свою фальшивую дружелюбность и любезность к незнакомцам, Лини был закрытым человеком: он показывал ровно столько, сколько считал нужным, и никогда не болтал о себе лишнего, хоть и был заядлым сплетником. Он перемалывал кости с искусством, смакуя каждую деталь, описывая ее с точностью хирурга, будто бы это было вчера, а то и вовсе происходило с ним. Он помнил каждый прожитый момент, словно тот был безвозвратно выжжен у него в памяти клеймом, — спроси Лини, что они делали ровно год назад, и тот ответил бы, какими на вкус были мидии и как приятно пахло мускатное белое вино, в отличие от Скарамуччи, который иногда затруднялся вспомнить, что делал вчера вечером. Скарамучча захлопал глазами, будто смаргивая надоедливую соринку, и посмотрел на Лини неверящим взглядом. — В смысле ты забыл позвонить? Ты снова врешь. Лини медленно взъерошил волосы, шмыгнул носом и сделал шаг к дивану. Скарамучча неосознанно подался вперед, будто магнит. — Мои мысли был заняты другим. — Он протянул руку и тыльной стороной ладони прикоснулся к щеке Скарамуччи — она была холодной до безжизненности, будто к его коже приложили медную тарелку. — Почему ты не позвонил моей маме? Скарамучча сосредоточено нахмурился и отодвинулся в сторону, прижимаясь к спинке дивана. Он был слишком горд, чтобы пойти к Арлекино, которая, казалось, всегда была недовольна его присутствием и в целом была бы только рада, если бы Лини оставил Скарамуччу в неведении. — Ему будет лучше без тебя, — говорила она, однажды сидя на террасе у неспокойного моря за кружкой чая, когда Лини пригласил его на день рождения дяди в Довиль. — Сколько тебе заплатить, чтобы ты стерся из жизни моего сына? Арлекино продолжала что-то говорить, и звук ее голоса сливался с шумом прибоя и пением чаек. С берега доносился звонкий смех Лини — он бегал за Фремине с раскрытыми руками, плескался холодной водой и свистел, словно ветер в непогоду. — Знаете, — Скарамучча продолжал смотреть за Лини, не обращая внимания на то, как Арлекино запнулась на полуслове и сердито нахмурилась, — я очень люблю море, — сказал он и, встав из-за стола, вежливо поклонился и неспеша пошел к берегу. Песок приятно шуршал под изжившими себя кедами, забивался в трещины подошв и покалывал голые пятки. В отличие от Скарамуччи, Лини на самом деле ненавидел море. Скарамучча наблюдал за тем, как волны лениво наполняли песок влагой и уползали обратно в бесконечное водяное пространство — было сложно определить линию горизонта. Пока Лини болтал о чем-то с Линнет, Скарамучча смотрел, как где-то далеко дождевое облако проплывает над серым морем, проливая слезы. До него доносились обрывки фраз, тема разговора не была интересной: Скарамучча кивал, отвечал на вопросы редко и равнодушно, но, наверное, в тот момент он был счастлив. Во всяком случае, он не чувствовал себя пустышкой. Когда Лини засмеялся, Скарамучча улыбнулся, и это неловкое мгновение показало ему, насколько в прошлом он был сухим, словно песок. Поэтому, да, кажется, он любил море. — Ты прекрасно знаешь, как ко мне относится твоя мать, удивительно, как я еще жив, — головная боль никак не утихала и лишь нарастала с каждой минутой, будто ей не было конца. Скарамучча сильно зажмурился в попытках усмирить надоедливую мигрень. Может, если он представит, что его не существует, то и боль самостоятельно уйдет. Молчаливое мгновение помогало неким незримым волшебством, боль постепенно отходила на задний план, темная картинка покрывалась цветными кругами и узорами, они плавали и крутились змейкой, и Скарамучча пытался сосчитать их от одного до ста. — Не преувеличивай, — диван продавился под чужим весом и жалобно скрипнул. Скарамучча приоткрыл один глаз. Лини сидел рядом, совсем неподвижно, будто кукла, и смотрел в одну точку, ожидая команды. Его профиль был таким же, каким он его запомнил в их последнюю встречу — острый до аристократичности, — его нос был прямым, высеченный из мрамора, словно ожившая римская скульптура, и Скарамучча часто рисовал его в тайне от чужих глаз: водил прямые линии углем по бумаге. Он всегда выходил идеальным, точно Серафим. — Не думал, что ты будешь так волноваться. — Не льсти себе, ты мне безразличен, — невидимая стрела снова пронзила голову жгучей болью в ответ на его слова. Скарамучча гордо вскинул подбородок и скривил губы в отвращении. — Хорошо, — Лини тяжело вздохнул и уперся рукой в угол деревянного журнального столика, чтобы встать. — Тогда конфликт исчерпал себя. Скарамучча внезапно для себя схватил его за предплечье и с силой потянул обратно на диван. В груди вспыхнул огонек тревоги, незнакомый жар прошелся табуном мурашек по спине, казалось, если Лини уйдет, то мир вокруг погибнет, развалится перед глазами пылью и камнями, оставив Скарамуччу в полнейшем одиночестве, будто Бог, наблюдающий за Концом Света. Он не понимал, чем именно было вызвано столь странное чувство, но мысли казались ему истиной, будто от Лини зависела его жизнь. — Стой. — Скарамучча отчего-то не мог узнать своего собственного голоса. Он был очень напуганным и тихим, словно последние несколько часов Скарамучча громко кричал. — Не уходи. Лини выглядел изумленным: он перевел взгляд на руку, плотно державшую его за локоть, и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но, тряхнув головой, попытался одобрительно улыбнуться. Его губы разошлись в уродливом спазме, похожем на гримасу, — Лини каждый раз выглядел растерянным, когда что-то шло не по плану. Он всегда знал, как ответить или поступить, и когда чужие действия выходили из его аккуратно слаженной цепочки кадров, Лини терялся. — Там завтрак на плите, — его голос дрожал и отчего-то казался фантомным. Скарамучча сильнее сжал руку и Лини, поморщившись, продолжил уже увереннее: — Я убавлю огонь и сразу вернусь. Скарамучча чувствовал, как тугой ком стоял поперек горла, скрежетал когтями, будто тот был на гране истерики, — он был уверен, что сойдет с ума, как только Лини выйдет из его поля зрения. Паника в его взгляде бросалась в глаза настолько сильно, что Лини шумно выдохнул и, положив ему руку на плечо, совсем тихо, словно это секрет, прошептал: — Я обещаю, что вернусь. Лини с грацией вывернулся из его хватки и зашагал прочь, осторожно обходя скинутую на пол одежду. Скарамучча остался один. Мысли в голове завихрились обрывками слов и картинок прошлого дня: он вспоминал отвратительный привкус джина, красное сияние ламп, похожих на расцветшие бутоны лилий, надоедливый тембр Аякса, не умолкающего ни на минуту весь путь до дома, — кажется, его тошнило, он помнил, насколько крепко друг держал его затылок и с какой жгучей силой он хотел видеть Лини, словно это желание было его неотъемлемой частью: в то мгновение Лини почему-то был ему нужен как кислород. И вот сейчас Скарамучча покорно ожидал его возвращения, хотя сам не совсем понимал почему. Он чувствовал себя потерявшимся ребенком в Икее, запуганным бесконечными лабиринтами фальшивых комнат, нервно теребящим в руках грифель миниатюрного карандаша, пока консультант монотонно вызывает родителей по микрофону. Отчего-то казалось, что без участия Лини мир вокруг замирал или вовсе переставал существовать. Скарамучча не был до конца уверен, что происходящее вокруг не является его выдумкой, пьяным бредом, ведь, может, на самом деле он лежит в отключке в баре Венти или вовсе не дошел до кровати и заснул прямо под дверью собственной квартиры. Скарамучча знал, что его воображение иногда просачивалось в реальность. Он всегда считал это профессиональной деформацией: его картины часто олицетворяли его внутренний мир — пугающий и переломанный, словно он некогда стал жертвой насилия. Скарамучча часто ходил на выставки восходящих художников; он читал их истории с сочувствием и плевался на картины, ведомый завистью, ведь те творили то, что ему было непозволительно. — Скарамучча, повторюсь, твои картины должны продаваться, — говорил ему однажды его агент, вальяжно расположившись в кресле, перебирая его портфолио. — Ты хорошо рисуешь, но это никто не купит. Люди хотят прийти домой, лечь на диван и смотреть на картинки нарисованных котят. Твои картины нагоняют тревожность. — Я не могу рисовать то, чего не чувствую, — отвечал Скарамучча сквозь зубы, сдерживаясь, чтобы не плюнуть мужчине в лицо. — Если твои картины не продаются, тогда должна продаваться твоя история. Вот скажи, тебя держали в детстве в чулане под лестницей? Скарамучча рассеяно покачал головой, стараясь не воспламениться прямо в галерее. — Я об этом же. Никому не нужен очередной депрессивный художник. Ты либо придумываешь себе душераздирающую историю, способную опустошить кошельки, либо рисуешь абстрактные кубы и живописные пейзажи. Ты же в Париже, нарисуй, к примеру, — он перевел взгляд на лежавшую на столе связку ключей, — Эйфелеву башню. Японцы сожрут твои картины с рукой. — Панталонне, ты издеваешься надо мной? — зарычал Скарамучча. — Никак нет. К примеру, Бексиньский жил во время Второй мировой, пережил смерть жены, самоубийство сына и умер в луже своей крови. Продано. Ли Браун Кой? Великая депрессия. Бэкон? Гомосексуализм и война. А какая история у тебя? Несчастное детство в Южно-Сахалинске? — Не твоего ума дела. Я выставляю свои картины, а не личную жизнь. — Когда же ты поймешь, что это одно и тоже, — вздохнул Панталонне и потер переносицу. — Хватит тратить мое время и напиши такие картины, которые сделают тебя богатым, а меня — еще богаче. Скарамучча знал, что его картины были не для всех — нечто на грани сюрреализма, гиперболизированные тела, — иногда они больше походили на тварей, нежели на людей, с зияющими дырами вместо глаз, искаженные собственными криками. Аякс часто пугался и называл их бесами, но Скарамучча не видел в них ничего ужасающего. Обычные картины, думал он и продолжал мазать кисточкой по холсту. Иногда он рисовал нечто более приближенное к реальности, искаженные комнаты с бесконечной цепочкой лестниц, уходящих к потолку. И в этот момент Скарамучче казалось, что он находится в одном из своих творений. Скарамучча сидел на диване неподвижно и рассматривал комнату с небывалым интересом, словно оказался здесь впервые. Все вещи стояли на своих местах, но в то же время все было по-другому — Скарамучча перевел взгляд на окно, подернутое красными шторами, — помещение приобретало угрожающий вид, будто он находился в преисподней, и когда он откроет форточку, перед ним расстелятся пейзажи кругов Ада Данте. В минутном импульсивном желании он вскочил, превозмогая дискомфорт, и уверенным шагом направился к окну. Неуверенно схватив штору, он оттянул ее немного в сторону, будто пытался подглядеть за занавесом тайный спектакль. — Что ты делаешь? — от неожиданности Скарамучча подскочил на месте. Голос Лини был осуждающим, и Скарамучча отчего-то почувствовал себя виноватым, будто ошибочно уличил кого-то в измене, но лишь крепче сжал бархатистую ткань в руках. Он резко развернулся: выражение лица Лини было сложно прочитать, в глазах плескался немой вопрос. — Что там? — Скарамучча кивнул в сторону окна, ожидая, что Лини сорвется с места, повалит его на пол, оттянет за ноги в угол комнаты и превратится в беса. Но Лини лишь тяжело вздохнул и закатил глаза. — Окно. Господь, что с тобой происходит? — Мы никогда пользовались шторами. Даже в самый жаркий день лета ты говорил, что они тебя пугают, словно… — Комната превращается в Ад, да, я помню. Ты крепко спал, я не хотел, чтобы солнечный свет тебя разбудил. — Лини нахмурился, сделал шаг вперед и протянул руку. — Давай присядем. Скарамучча покачал головой — внутри зазвенели бубенцы. — Скара, пожалуйста, — Лини замялся на месте и, казалось, был готов заплакать. Он сжал и разжал кулак вытянутой руки, призывая Скарамуччу подойти. — Ты меня пугаешь. Я не видел тебя несколько месяцев, а ты ведешь себя так, словно тебя подменили. Скарамучча рассеяно моргнул и нахмурился. Действительно, он вел себя странно, ведь что с того, что Лини задернул шторы? Люди могут меняться, а Скарамучча понятия не имел, где Лини пропадал все эти месяцы. У него не было никаких прав осуждать его исчезновение, ведь сам часто пропадал, появлялся на грани морального срыва, и Лини молча за ним ухаживал, превращал его обратно в человека. Скарамучча долго молчал и старался не смотреть на Лини, боясь сгореть со стыда, лишь встретившись с ним взглядом. — Прости, — выпалил он, будто бы сказал грубость. Скарамучча не привык извиняться, обычно это делал Лини, даже когда сам толком не был виноват. — Прости, я повел себя как мудак. — Нет, тебя точно подменили, — рассмеялся звонко Лини, словно ребенок, и на мгновение показался ему счастливым. Скарамучча почувствовал, как клубок тревоги внутри отходит на задний план, обмываемый чужой радостью, и слабо улыбнулся. Лини взял его за руку, и в это мгновение Скарамучча наконец ощутил то заветное спокойствие, за которым он гнался столько месяцев в разлуке — появилась уверенность, что теперь все будет хорошо. Лини рассказывал ему о своем путешествии на юг Франции, как мать строго-настрого запретила делиться поездкой — его дела несли личный характер, что-то связанное с дальним родственником, который прятался от правительства, каким он был гнусавым и мерзким человеком. С каждым новым словом комната наполнялась приятным теплым воздухом из-за рассказов Лини о летнем городе, — Скарамучча пытался высечь у себя в памяти каждый жест, каждую мимику и морщинку, которую он мог позабыть. Лини откликался в нем домашнем очагом, которого у него никогда не было, и Скарамучча знал, что вызывал у Лини схожие чувства. Он перебирал тонкие пластичные пальцы, будто колыбель для кошки, трогал каждый заусенец и царапину — Лини часто кусал ногти, ходил на маникюр, а потом снова обгладывал несчастную пластину до крови, сбрасывая стресс на мучение своего тела. Лини продолжал что-то говорить, но Скарамучча его не слушал, точнее, он вслушивался в звуки его голоса, словно тот был музыкой. Он был готов прожить в этом мгновении всю жизнь. Откуда-то извне раздался шум, словно у соседей звенела входная дверь или домашний телефон. Скарамучча тряхнул головой и снова попытался вслушаться в тембр слов Лини, но тот внезапно замолчал. Скарамучча поднял на него взгляд: Лини выглядел взволнованным и бледным, словно пустой холст. Он хотел что-то сказать, но никак не мог собраться с мыслями, будто те причиняли ему невыносимую боль. Тем временем звон нарастал, заполнял своим противным скрежетом всю комнату и отчего-то вызывал животный страх. — Тебе стоит ответить на звонок, — голос Лини был еле различим среди невыносимого гула аппарата. — Какой звонок? — спина Скарамуччи покрылась испариной, он мог почувствовать каждую капельку пота, стекавшую по коже. Лини кивнул куда-то в сторону, и Скарамучча, последовав его жесту, увидел на столике красный, до странности кукольный ретро-телефон. Он гудел и дребезжал, стекло тряслось под напором звуковых волн, словно приказывая, чтобы на него ответили. — Что случится, когда я отвечу? — спросил Скарамучча, но уже сам понимал ответ на свой вопрос. Поэтому вздохнув, продолжил, чуть обреченно: — Тебя нет. — Прости, — Лини крепко сжал его ладонь и улыбнулся. — Я тебе снова соврал. Обещаю, что это была моя последняя ложь. Скарамучча скривил губы и со злостью схватил его за запястье. — Это ты так прощаешься? — Жгучая обида и злость боролись в его теле за превосходство. — Куда ты пропал? Лини отстраненно пожал плечами. — Не знаю, я всего лишь выдумка твоего подсознания. — Ты врешь, — Скарамучча сощурил глаза. — Можешь сам проверить, — Лини хитро усмехнулся и приглашающим жестом указал на окно. Скарамучча нехотя встал с пола и посмотрел в сторону окна. Его сердце быстро забилось, будто было готово выскочить из груди, полное ужаса и отчаяния, и тело медленно покрывалось тонким слоем мрамора. Он тяжело вздохнул, словно на спине тяжелым грузом лежали бетонные кирпичи, и осторожно ступил по паркету, будто по минному полю — балки неприятно скрипели, будто он оказался в старом доме, готовый обрушиться в любой момент. Шторы угрожающе колыхались от внутреннего напора ветра (впрочем, Скарамучча не помнил, чтобы здесь был сквозняк), приглашали своим величием, но было в них нечто отталкивающее: то неведомое, что они скрывали, молило оставаться тайной, будто это безвозвратно разрушит Скарамуччу. Ткань плотным клубком лежала у него в кулаке, и на мгновение Скарамучча подумал отказаться от этой идеи и прожить оставленное время в этом выдуманном мире в полном неведеньи — что может быть хуже, чем горе от ума? — Скара, пора просыпаться, — голос Лини раздался совсем близко, но в то же время доносился отовсюду. Неведомая сила тянула его за руку, держатели протяжно стонали под напором, будто собственное сознание ему противостояло. Скарамучча зажмурился и так же быстро открыл глаза. Перед ним расстилалось бесконечное ничто с прорезью красных нитей — они мерцали и потухали, словно звезды, и точно сошли с картины или, может, были аккуратно сшиты по всему пространству. Бесконечное темное поле дышало с ним в унисон, и чем дольше Скарамучча всматривался в никуда, тем сильнее необъяснимая паника пролезала иглами под кожу — красные полосы сгущались и приобретали знакомые формы и вид, — Скарамучча начал различать кровать и потрескавшуюся лампу на полу — они покупали ее с Лини на барахолке возле дома, Скарамучча ругался, ведь он так сильно ненавидел этот поддержанный хлам, пока Лини кружился от счастья. Картинка стремительно приближалась, превращалась в некое тело, и Скарамучча неосознанно охнул — они превращались в него. Его двойник тихо сопел, лежа на спине, периодически вздрагивал и поворачивался с бока на бок. — Я схожу с ума, — заключил Скарамучча и схватился за голову. — Нет, ты всего лишь спишь. Такое бывает, это называют осознанным сновидением. — Чтобы все закончилось, мне нужно ответить на звонок? — догадался Скарамучча. — Да. — Хорошо. Телефон внезапно оказался совсем рядом, все еще настойчиво трезвоня, и начал мигать — в унисон нити мигали в ответ. Он надеялся, что Лини внезапно скажет ему, что это шутка и вовсе не сон, а если и сон, то тот окажется в постели рядом, поцелует его в щеку спросонья, приготовит отвратительный омлет с кусочками скорлупы; Скарамучча будет давиться, но съест молча, поблагодарит за еду и пойдет на работу. Поздно вечером, уставший от бесконечного трепа, он зайдет в светлую квартиру, где Лини будет тихо читать на диване. Скарамучча взъерошит его волосы и получит пяткой в живот. Ему позвонит Кавех и пригласит их посидеть в баре на районе — они все еще живут по соседству, — Аль-Хайтам будет бурчать весь вечер, пока Скарамучча не напьется. Они вернутся домой и завалятся спать — Скарамучча будет чувствовать запах Лини всем своим телом и потянется к нему, словно магнит. Идеальная картинка дня стиралась перед глазами, развеивалась пеплом по небу: Скарамучча знал, что это не шутка. — Мы еще увидимся? Лини улыбнулся ему, как некогда улыбался за завтраком, когда Скарамучча готовил блины на масленицу и ел пальцем сметану из банки, причмокивая, будто кот, и Лини заливался смехом, стирал испачканные уголки рта пальцем, игриво щипал его за бок, а Скарамучча раздраженно бурчал, но подставлял губы для поцелуя, смазанного и неуклюжего, словно ему снова пятнадцать и он делал это впервые. Ответа на вопрос не последовало, и Скарамучча почувствовал, как нечто в нем оборвалось, словно натянутый канат под грузом камней. Картинка вокруг начала меняться: цветы на подоконнике медленно ржавели, электронные приборы охали и вяли в предсмертном крике. Он вспомнил, вот как кончается мир — шепотом, а не грохотом взрывов. Скарамучча снял трубку. Она была холодная, словно долго лежала под снегом, и примерзала к пальцам, будто лед. Он осторожно приложил аппарат к уху. — Алло? — по ту сторону, сквозь помехи, раздался незнакомый голос, картинка вокруг завихрилась в танце цветных пятен, и Скарамучча, крикнув от страха, проснулся.