OhBrother

Рин невесомо, подобно тонкой вуали, касается фарфоровой кожи, от которой едва заметно тянет мужским лосьоном. Малахитовые прищуренные глаза с оправой из длинных ресниц, всегда выражающие недовольство и высокомерие, кажутся молодому человеку невероятно пробирающими сейчас – и это даже несмотря на то, что он видит точную их копию в зеркале каждый день. Будучи совершенно идентичными, это все еще «не то». Не так маняще, зазывающе... Кукольно. На мгновение юноша почти чувствует раздражение, если бы не эта идеальная старшая фигура, абсолютно недостижимая, к которой младший Итоши изо дня в день пытается добраться хотя бы на битый километр, но у него не получается. Не получается. Не получается. Не получается, как бы он не старался. Как бы не стирал руки и ноги до проблеска костей, как бы его мозги не кипели кровью, как бы он не лил очень горькие слезы, как бы он не кричал, срывая глотку, как бы он не унижал других холодным превосходством, и как бы долго он не бил конечностью, уже покрытой гематомами, комод, на котором стояла их общая детская фотография в разбитой рамке. Ему никогда не преодолеть это расстояние. Никогда не ощутить даже десятой того, что испытывает та же самая кровь. Это ядовитое осознание, лично и очень кропотливо выбитое острейшими гвоздями на подкорке, никуда не исчезает даже после того, как он сквозь пелену слышит кроткий, сдержанный стон. Он знает, что это зеленый свет, а еще некая гиперкомпенсация, своеобразная похвала. Подрагивающие прикрытые веки, кусанные губы и прочие жесты одобрения – все это было необходимо, потому что – Рин вечно теряется в непроглядной чаще попыток и никогда не находит выход. Ощупывает еловые ветки, которые внезапно начали оставлять кровавые, небрежные следы на ладонях, кричать кислой болью. Бежит, бежит, бежит, стараясь среди железа уловить запах того вкусного мороженого, или хотя бы впериться взглядом в два низких силуэта. Но пока что он натыкается только на бесчисленное количество слишком болючих игл, бесстыдно пронзающих слои эпителия в наказание за излишнее рыскание. И света, пробивающегося через лес, не видно совсем – его, наоборот, становится все меньше и меньше. Рин привычно, правой рукой, зачесывает намокшие волосы назад – довольно бесполезное действие, учитывая, что пряди все равно тут же упадут на замутненные глаза. Хочет сделать то же самое человеку напротив, и очень осторожно, будто пробуя, запускает руку в жесткую, стоящую торчком, красно-кирпичную копну. Саэ, вопреки ожиданиям, не протестует, внимательно наблюдает за неуверенными действиями. Он вообще любит наблюдать. Особенно любит это делать, сидя на чем-нибудь высоком. — Все нормально. Просто продолжай. Ледяным лезвием режет где-то в районе диафрагмы, но тут же наполняет теплым и родным – таков голос Итоши Саэ, обращенный к младшему брату. Рин слушается беспрекословно. Гладит пальцами, слегка надавливая, спускается по виску, затем – выступающей скуле к нижней челюсти. Взгляд непроизвольно падает на черно-белое плетеное ожерелье, минималистичное, купленное за границей, наверное, незадолго после того злополучного дня, как они впервые расстались, перестали быть чем-то целым. Но ни одна проблема в общем не имеет смысла, если эмоционально не затрагивает одного из зачинщиков. Саэ холоден с детства. Этого можно было ожидать, глупый-глупый Рин. Почему ты этого не ожидал? Рину кажется, что он на пике удовольствия, когда видит покрасневшее лицо брата, тонкую струю слюны и напряженное лицо, которое вот-вот отразит совершенно другую эмоцию. В то же время Рин не чувствует ничего. Он усмехается про себя: как можно чувствовать и не чувствовать одновременно? Усмехается, но лицо его неулыбчиво, и практически не отличается от лица напротив. Чтобы ощутить хоть что-то, он берет ладонь старшего и прижимает к своей щеке, крепко – ничего не происходит. Странно и туманно кажется, что чужой руки коснулась слеза. Нет, все же, только кажется. Ощущение «воды» обусловлено лишь одним – Рин тонет, тонет, тонет. Барахтается и пыхтит, хотя легкие уже давно так сильно жжет от попавшей в них черной воды. Темно, хоть глаз выколи. Про опору под телом даже смешно думать – ее нет и не появится. Впрочем, прямо сейчас она ему не нужна. Саэ выгибается полукружком, точно грациозная кошка, прерывисто подает голос почти рычащим стоном. На несколько мгновений комната перестает подсвечиваться изумрудно-бирюзовым – так он жмурит глаза. Одной рукой хватается за темные волосы, второй – за скомканный край одеяла. Рин доволен, его действия выполнены, как обычно, блестяще, и можно позволить себе закончить. «Меня тошнит от тебя.» Рин мотает головой в попытках прогнать всплывшую мысль и осматривает свою абсолютно пустую, только что запачканную кровать. По коже идет холод, то ли потому что юноша забыл закрыть окно, то ли потому что ощутил, что начинает сходить с ума. Он слышит только свое дыхание – и то как-то искусственно, фальшиво. Сердце, живот, голову и вообще все тело заполняет липкая черная жидкость, которую он зовет «отчаяние». Он один, фигурально и буквально, в данный момент и вообще. Почему? Ну, с этого все началось. Ему никогда не добраться до Саэ.