OhBrother

Несколько дней «номер 1» провел в абсолютной тишине. Объективно. Субъективно тишина была быстрее в атмосфере, что облачала его сплошь и рядом, но не в собственной голове. Попросить отгул на пару дней за какое-то заоблачное, но все еще недостаточное количество голов, было, пожалуй, самым лучшим и здравым его решением за последний месяц. В комнате все еще был беспорядок – такой, что Рину приходилось или переворачивать испачканное одеяло другой стороной, когда резко клонило в сон, или утрамбовывать банки от содовой, чтобы в набитое под завязку ведро уместилось еще немного мусора. Но более неприятным мероприятием оказывалась необходимость перешагивать через битое стекло. Не только от в десятый раз сброшенной на пол фотографии, но и от зеркала на шкафу – просто на секунду показалось, что в комнате находится брат и старается его, дестабилизированного, успокоить. — Послушай, Рин… Как только юноша замечает фигуру чуть ниже себя с отчетливо ломанной линией прически, и спавшей на глаза челки, словно как в детстве, кулаки сжимаются сами собой, а губы кривятся, медленно и небрежно превращаясь в оскал, обнажая зубы, которые сейчас треснут от той силы, с которой обладатель их стиснул. — Не сердись. Одна только неправильно брошенная фраза срабатывает как красная тряпка, и Рин беспощадно бьет кулаком в зеркало, не оставляя на дверце шкафа ничего, кроме кровяных разводов и собственного обезумевшего взгляда в остатках отражающего материала, который вот-вот и тоже упадет следом. Футболист выдыхает. Медленно жмурит глаза, а затем несколько секунд пялится в белый потолок. Ему не нужно поворачиваться, чтобы знать: Саэ здесь нет, а фантом, что он видел – не более, чем игры воспаленного рассудка. Младший Итоши хороший мальчик, он талантливый, быстро учится и схватывает на лету, поэтому произошедшее не то, чтобы сильно пугало, скорее дезориентировало. Рин не мог понять, как и когда это началось; все случилось, подобно кошмарному сну – ощущения вспомнишь, детали – никак. Иногда он смеялся внутри себя: поехавшая голова – это отличное оправдание, чтобы отправиться домой и, пожалуй, усугубить ситуацию хотя бы десятком вещей, что назойливо напоминают о кирпичной башке, которую он с удовольствием бы разбил о ближайшую стену. Поцеловал бы перед этим сотню раз, а следом ровно столько же раз и приложил, крепко сжав жесткие пряди в кулаке. Самое мерзкое осознание, приходившее к Рину периодически, заключалось в том, что сжимал бы он чужие волосы не только для причинения боли. Рин, ты мудак. Больной мудак, не иначе. Ведь только кретин с крайне болезненными заскоками будет задумываться о непристойных вещах, непосредственный участник которого – родной брат, да? Погода плакала, явно не желая иметь дело с темноволосым юношей, который прижимался лбом к окну, сверля взглядом намокший асфальт, что неустанно собирал рефлексы от ярко-серого, затянутого неба. Кожу в месте соприкосновения уже жгло от холода, но он не обращал на это никакого внимания, потому что покачивающиеся мокрые растения за стеклом, которые цветом напоминали его, нет, их глаза, были интереснее. Он вспоминал, как красиво горели вечно ледяные глаза брата в самые жаркие моменты его влажных фантазий, и с каким-то странным ужасом понимал, что вряд ли они будут так гореть когда-либо в жизни. Затем сразу же одергивал себя, осуждая за мысли, потом снова непроизвольно задумывался и вот такой у него был цикл размышлений, замкнутый круг, который неизвестно что могло бы наконец разорвать. Еще он вспоминал мягкость его кожи, потому что Саэ пользуется дорогой европейской косметикой, и поэтому от него всегда так приятно пахнет. Он даже сумел вспомнить название французского парфюма, что старший привез после своего четырехлетнего отсутствия, и в то недолгое время, что он жил в родительском доме, Рин каждое утро чувствовал в коридорах холодный хвойный аромат. Поэтому сразу же, как футболист выполз из изоляции, он купил себе миниатюру, что стала портативной частичкой родственной души; он открывал ее и вдыхал родной запах, когда чувствовал, что ему одиноко; а это роднило этот ритуал с курением сигарет, которые были жестким табу для спортсменов. Погода не изменилась и тогда, когда он вернулся в тюрьму. Это все еще была холодная и сырая субстанция, которая сгущалась не только в облаках, но и в душе молодого человека, только своей более мрачной версией. Рину нравилась ранняя весна, потому что это время большого количества дружеских матчей, на которые они частенько выезжали с… Стоп. Хватит. Рин, разумеется, не был рад видеть лица сокомандников и просто ровесников, также, как и он, оказавшихся тут, в тюрьме; которых объединяла общая цель, но спровоцирована она была совершенно разными мотивами; парню хотелось тишины и отсутствия навязчивых мыслей в голове. Он знал, что уже с завтрашнего утра начнется новая череда изнуряющих тренировок, но был приветлив и даже улыбчив с этим фактом: потому что тренируется он в одиночку, а ещё прямо-таки кожей ощущает, как делает что-то для достижения собственной цели. Убить. Сломать. Уничтожить. Стереть, не оставив ни следа! — Рин. Юноша почувствовал, как сердце выбили прямо колом, и остаточное ощущение сердцебиения легким флером окутало разорванную грудную клетку. Этот-то голос он не спутает ни с чьим другим. — Где тебя носило эти три дня? Какой же глупый вопрос. — Отдыхал. Рин даже не обернулся. В какой-то мере ему было страшно сейчас заглядывать брату в лицо, с другой – он понимал, что в случае чего вряд ли сдержится. — И ты все еще грезишь о том, чтобы меня одолеть? Опасные мысли все ближе и ближе. В груди током что-то распаляется, а в носу, как назло, щекочет одурманивающий травянистый запах. — Жалкое зрелище. Рин срывается с места и одним рывком прикладывает Саэ к стене. Сделать это оказалось удивительно просто: то ли потому что родственник чуть меньше него по комплекции, то ли потому что нисколько не сопротивлялся, то ли нервы сдали настолько, что умножили все физические показатели до ранга S+. Саэ смотрит слегка взволнованно, даже удивленно, но холод из глаз не пропадает никогда. Ровно как и своеобразное желание, которое мог видеть только его младший брат. Рин же смотрит бешено, озверевше, а длинные пальцы подхватывают общую злость организма и сжимаются кругом на кадыке рыжего юноши. Доступ к воздуху оперативно перекрыт и Саэ даже при всем желании не может уже смотреть спокойно: изумрудные глаза, снова освещающие, как и в прошлый раз, темный коридор, метались по лицу Рина в немой боли, а рот открылся в попытках поймать хоть капельку кислорода: гипоксия – штука зверски молниеносная, сеющая панику моментально. — Еще..? Рин улыбается бесповоротно садистически, ни на секунду не разжимая руку. Он с упоением смотрит на то, как синеют губы брата, а глаза, господи, как он любит эти глаза – наливаются красным и намеренно выбрасывают наружу всю сочную зелень цвета. Он чувствует пинки и рывки, и искренне этим наслаждается. — Рин!.. Хриплое обращение, произнесенное практически с отсутствием голоса, и рука, жестко упертая в грудь футболисту. Младший Итоши почти прикладывается к чужим губам, чтобы утешить, как резко все становится красным. Не таким красным, как кровь. Мерзким красным, ослепляющим, стреляющим прямо в висок режущей болью. Следом за окрашиванием абсолютно всего в вырвиглазный цвет идет какое-то объявление тревоги женским роботизированным голосом, но Рина сейчас волновало резкое исчезновение любимого хвойного запаха, и замена его абсолютно другим, чужим, отторгающим. Он промаргивается и видит перед собой не совсем ожиданную картину. — Исаги?.. Действительно, Исаги находился на полу, в полусидячем-полулежащем положении, держался за горло и судорожно кашлял, попутно вытирая выступавшие слезы и слюну. Пиздец. Да он сбрендил. Он только что душил рандомного парня, проживающего в тюрьме, на полном серьезе приняв его за своего брата. Маразм. Это психушка. Рин сделал шаг навстречу Исаги, чтобы помочь ему встать, но в ту же секунду был кем-то скручен. Сказать, что открыть после этого глаза было сложно – это не сказать ничего. Веки как будто залили суперклеем, им же прошлись и по шейным позвонкам изнутри – все плакало тупой болью и еле двигалось от долгого нахождения в неестественной позе. Вокруг себя он увидел серые стены и дверь впереди, больше ничего. Затем ощутил, что челюсть сдавливает что-то типа намордника, и понял, где и почему он находится. Сделать смирительную комнату для вдруг обезумевших парней – это отличное решение, что в очередной раз говорило о гениальности Эго и его умении учитывать все существующие и возможные риски. Может быть, мужчина понял, почему это вдруг съехавший с катушек ни с того ни с сего начал душить сокомандника, и поможет Рину, хоть вот последний в помощи не нуждался или, правильнее сказать, не хотел нуждаться. Рин, не двигая головой, чуть приподнял полузакрытые уставшие глаза на источник звука: Джинпачи зашел в комнату и был готов устроить кишковынимательный допрос. Наверное. — Привет, неограненный алмаз. Юноша слегка опускает голову в знак приветствия. Манеры никто не отменял даже после проявления насилия. — Что с Исаги? Эго встает напротив смирительной стойки, где был зафиксирован Рин, и смотрит спокойно, почти по-отечески. — Он сейчас отдыхает. В порядке… Сначала, разумеется, был напуган до усрачки, но потом быстро собрался и даже успел снова пересраться о том, не сильно ли тебя приложили. Молодой человек молчит, переваривая сказанное, и пытается хоть как-то размять мышцы спины, вытягиваясь в струнку. — Тебе ведь неудобно здесь? Не волнуйся, это ненадолго. Только из-за того, что скоро матч с молодежкой Японии, мы выпустим тебя в другой корпус, где ты будешь тренироваться в одиночестве. — поправляет очки, — Конечно, я бы вообще не допустил подобных дикарей до игры, но на кону стоит слишком многое, в том числе весь этот проект; и, уверен, мы оба это понимаем. Мне нет никакого дела до ваших конфликтов, но на всякий случай мы направим тебя к психиатру, а пока – веди себя хорошо, номер один, а если не будешь, то выметайся нахер. Фиксирующие ремни, находящиеся на груди, сползают, ровно как и любое желание жить.