OhBrother

Рин протягивает брату граненый стакан с водой, в которой лениво барахтались кубики льда. С кирпичных волос редко капает и разбивается о мягкую ткань домашнего лонгслива, оставляя маленькие круглые пятнышки потемнее, обычный его взгляд уперт в пол, он опрокидывает стакан за один раз, но, вроде как, с привычной его аккуратностью. — Что ты теперь собираешься делать? Спрашивает, с характерным звуком ставя стакан на стол позади себя и вытирая губы. — Побеждать. Юноша переводит взгляд на Рина с полотенцем, перекинутым через голову. Другого ответа он и не ждал. Рассчитывать на нечто иное было бы странно – ведь сам высверлил это кредо внутри его черепа. Саэ потягивается и облокачивается на спинку стула. В родительском доме ему было комфортнее всего, и он, конечно, не променял бы это место на Испанию со всеми прелестями и возможностями, которые не то что открывают двери в блестящее спортивное будущее, а прямо-таки заталкивают туда, хочешь ты того или нет. Но даже при этом находиться там, где он вырос – ни разу не было пыткой, как многие предполагали. Родные невзрачные стены, которые ему никогда не наскучивали, и свежая национальная кухня – Саэ не особо привлекала европейская еда, потому что она была переполнена сотней непривычных ярких вкусов, да и по калоражу была, откровенно, так себе. Он всегда хотел забрать с собой что-то, что напоминало бы ему о доме, нечто близкое; и такой маленькой вещью были жалкие диски с каким-то детским мультиком, но семья Итоши славилась тем, что им всегда нужно больше. — Поехали со мной в Испанию. Рин, успевший обернуться спиной к брату и роясь в шмотках, чтобы что-нибудь накинуть на голый торс, замирает. — Если верхушка Реала рассмотрит мое предложение, а они это обязательно сделают… Рин чувствует, что скоро нужно будет снова идти в душ, потому что лоб покрывается испариной. — Это будет твой лучший шанс. Подходит. Младший Итоши, еле отлипнув от комода, неверяще глядит. — Будь моим форвардом. Принеси мне наши лучшие голы. Саэ протягивает ему руку. Рин тупо пялится в изящное ребро кисти, пытается что-то сказать, но буквы от него прямо-таки убегают, ехидно посмеиваясь. Саэ, видимо, забавляется реакцией младшего, и потому легонько улыбается. Рину сшибает крышу еще раз. Он видел его улыбку дважды в жизни – первую – перед отъездом в Испанию, когда Саэ было 15; вторую – прямо сейчас. Даже если это манипуляция, чем, скорее всего, и является – похуй. Она срабатывает на ура. Эта мимолетная радость старшего врезается острым прутом в живот, вспарывает его – Рину хорошо бы сейчас, стараясь не захлебнуться кровью, быстро собрать падающие из туловища органы, но вместо этого он немо берет ладонь брата крепкой хваткой. Кожа у него такая мягкая, и чему он только удивляется – будто это не Рин сейчас, трогая везде, вдалбливал юношу в не менее мягкую простынь добрые сорок минут. — Я, хорошо, в смысле, я… Рин сглатывает нервно, Саэ неотрывно смотрит в глаза, не перебивая. — Я поеду с тобой. Братья Итоши были опасны тем, что вдвоем, обязательно работая сообща, могли уничтожить кого угодно; с таким же успехом – убить и друг друга. Они были как две вакцины, вызывающие вечный сон, и одно могло перебить другое по степени тяжести. Просто действовали они слегка по-разному. Смертоносный, но такой изящный вихрь, где сплелись рациональность и разрушение, образуя малахитово-бирюзовую дымку – вот что юноши из себя представляли. Попробуй сопротивляться этому явлению – не сможешь, потому что померкнешь в его красоте и мощности; уперевшись взглядом, совершенно не будешь замечать, как кости и мышцы измолоты в мокрый красный порошок, да и всей второй половины туловища уже секунду как нет. Саэ знал это лучше других. Его план был исполнен идеально.

…

Саэ прячет половину лица в ворот спонсорской спортивной куртки и наблюдает. Пальцы и ладонь слегка натерлись жесткой ручкой чемодана и отзывались тихим горячим воем. Рин на корточках рассматривал мокрые цветы, аккуратно поглаживая подушечками контуры лепестков. Ему очень нравился запах земли после дождя. В Испании он будет видеть это редко. И, разумеется, он не был готов так же быстро и решительно, как Саэ, расставаться с Японией. Саэ не торопил его. Смотрел холодно, как ему и свойственно; не понимал смысла его действий, но никак им не перечил. Отряхнув руку от капель, Рин выпрямляется и равняется с братом, утаскивая за собой багаж. Спрашивает: — Будешь мороженое? Саэ отвечает не сразу. Даже чуть замедляет шаг, вспоминая. — Давай. Канагава была знаменита за свое умопомрачительное количество осадков. Но сейчас мутные облака потихоньку начали рассеиваться, будто были рады тому, что два больных брата-мудака уезжают отсюда. Саэ закрывает глаза и потряхивает головой, ловя бледными щеками пробившиеся лучи. Рин, напротив, ладонью создает тень на лице – вот не нравится ему солнечная погода, и все тут. Как он будет мириться с ней в европейской жаркой стране, еще не знает. И ничего удивительного в том, что Испания встретила братьев ярким, палящим солнцем, не было. Нельзя утверждать, что у Рина полностью пропало его заболевание – оно однозначно сгладилось, и львиная доля эмоций снова гармонично проживала в нем, если бы иногда не выливалась всплесками ярости и неконтролируемой похоти на абсолютно каменного родственника, который, разумеется, не реагировал соответствующе. Сначала. Он зажимает Саэ в самом темном углу раздевалки и рукой в черной гладкой перчатке лезет к мокрому от пота чужому торсу, поднимая за край бело-золотую форму, горячо выдыхает, раззадоренный их общей, нереально техничной игрой. — Ну вот еще, дубина. Нашел время. Клешни убрал от меня, — и беспристрастно трескает брата по руке, — Еще три гола, и занимайся, чем хочешь. Рин улыбается зубами. — Ты думаешь, что со мной прокатит та же хрень, как с тем уебком на матче с молодежкой? Я, вообще-то, не ради твоего величия забиваю, недоделанный принц, — Рин легко отлипает, театрально отвешивает поклон и идет к центру раздевалки, в свет, усмехаясь с собственной же полуправды. — Пасы отдавай поточнее. Точнее уже некуда – они оба знают об этом. — Ага, обязательно. Пиздуй. Рин еле сдерживает высокомерный смех, перекидывая через плечо полотенце и зная, что когда перерыв закончится, они сравняют соперников с землей. А потом, как всегда, будут сидеть на берегу моря и наблюдать за чайками в комфортной тишине, изредка кидая птицам кусочки хлеба, купленного в пекарне неподалеку. Рин почти привык к солнцу. Он падает спиной на песок, смотрит в сиренево-персиковое небо, на фоне которого неспешно маячит кирпичный затылок, и прикрывает глаза, легко улыбаясь.