OhBrother

Саэ проводит пальцем по запотевшему окну, вырисовывая узоры, и пытается выглядеть что-то через муть стекла: может быть, в плачущей и поникшей природе что-то сможет зацепить его взор; но пока что изумруды упираются в пастельных цветов скучные растения, что сгибаются под гнетом капель уже запредельное количество времени, да и в сгустках серого неба они не выглядят так уж привлекательно. Как же задолбала эта мрачная погода. Он ерошит волосы на затылке, и пол становится мокрым, как будто мелкий дождь прошелся уже в комнате; бросает полотенце на спинку стула, скрещивает руки на груди. Скромный бархатный блеск какой-то безделушки на полу привлек взгляд юноши, и он смотрит на сумку Рина, небрежно брошеную им в порыве агрессивной похоти. Саэ подходит к сумке, присаживается на корточки и, отодвигая вывалившееся барахло и пару пачек сорокаграммовых изотоников со вкусом ягод, берет в руки миниатюрку своих любимых духов; даже идеально зная название и марку, он открывает флакончик и проверяет, не ошибся ли – камеры наблюдения в магазинах и на улице уж точно не под его контролем, а видеозаписи из Тюрьмы не настолько качественные, чтобы можно было разглядеть надписи. Убедившись в своей правоте и не поведя бровью, он кладет бутылек туда же, откуда взял; распрямляется и погружается в мысли, которые раздражающе прерывались примитивными позывами тела. В домашних широких штанах удобно, но прохладно. Еще он был голоден, ведь не перехватил ничего после сжигания, как минимум, нескольких тысяч калорий. Саэ почти направился вниз, вскипятить воду в чайнике, чтобы наполнить желудок хотя бы кипятком с заваркой, а там – закинуть рис в рисоварку, но в двери появляется долговязый силуэт младшего брата. Саэ хочет его обойти, но Рин упирает руку в дверной косяк, блокируя путь. Старший останавливается, смотрит недовольно. — Съебись. — Ты ведь знал обо всем? — неожиданно спокойно спрашивает Рин, но, наверное, это было даже страшнее – потому что сопоставлялось с разгоняющейся грозой посреди пустого поля. Саэ прекрасно понимает, что имеет в виду Рин. Юноша быстро складывает факты в единую картину. Они ведь семья, все, на что способен старший, чуть медленнее, но подхватит и младший. Убил бы за лишнюю сообразительность, да вот только не надо было так легко ложиться с ним в кровать, один в один повторяя поведение своего же фантома, порожденного травмой. — Это принесло свои плоды. Дай мне пройти. Саэ попытался протиснуться в малое количество пространства, но одним мощным толчком был отброшен в центр комнаты. Что-то уж слишком непозволительное поведение для бесячего младшего брата. — Нет-нет, ты уж будь добр, объясни. Ты все это время знал что со мной происходит, и нихуя не делал? Рин смотрит напряженно, разговаривая тихим и низким голосом. Думает, что так выведет на провокацию. — Я тебе психиатр, что ли? Перестань ныть, башка от тебя болит. Рин скалит зубы. Он наивно полагал, что привык к такому отношению: старший брат его ни во что не ставил, да и хер бы с ним; если бы не больная голова, начавшая брать свое – манипуляции манипуляциями, однако его последняя слишком дорого обошлась ментальному здоровью, самооценке и адекватности. Такого он простить не мог. Он стоит столбом, когда Саэ проходит мимо, и от него остается только удаляющийся звук босых стоп, топающих по лестнице. На лбу вздуваются венки от возмущения. Саэ зажигает торшер, который освещает только четверть кухни; мать всегда с трепетом и своей особенной нежностью относилась к этому предмету интерьера, вечерами пододвигая к углу кресло и размеренно почитывая романы за крепким кофе. Юноша, вспоминая об этом автоматически, стоит около электронной утвари и незамысловато протирает чашку из императорского фарфора – тоже мамины любимчики. Иногда обоим братьям кажется, что красивые предметы и вещи быта эта женщина любит больше, чем собственных сыновей; и каждый из них относится к этому факту по-своему: Саэ – безразлично, Рин – с некоторой грустью. Наверное, Саэ пошел в маму – но каким-то образом растерял ту малую часть хороших чувств, которая должна была быть передана ему по генезису. Даже такой маловесный груз оказался непосильной ношей. Эта его невозмутимость просто ужасно бесит. Рин падает в кресло и наблюдает за неспешными действиями брата. Саэ не особо внимательно относился к тому, сколько заварки должно быть в его чае – просто потому, что привык есть поданное на блюдечке и уж точно приготовленное не им. И честно говоря, Рин сравнивает себя с блядским чаем – брату тоже на него фиолетово. — Знаешь, я тебя ненавижу, — холодно бросает Рин, глядя прямо на него, орлиным сосредоточенным взглядом. — Мм. Нисколько не отвлекается от дела. — Ты ломаешь чужие жизни. Уверен, не только мою. Ты просто бессердечная мразота, братец. Саэ поднимает глаза и фиксирует взгляд на парне. Щелчок, свидетельствующий о том, что вода начала менять свое агрегатное состояние, превращаясь в пар, отвлекает только младшего, но он твердо смотрит в ответ, не смея отворачиваться, иначе сойдет за трусливого. А решимости в нем много, чтобы так поступить. — Если ты своими бессмысленными разговорами пытаешься намекнуть на себя, то выглядишь сейчас не лучше дрянной малолетней девчонки, братец, — последнее слово Саэ выплевывает нарочно деформированно, передразнивая, с ложно ласковой, издевательской интонацией. — Тебя, плакса, нормально играть сподвигнет только подобное моральное изнасилование, иначе твой футбол – просто жалкое зрелище. Если не веришь мне, пиздуй к телеку и посмотри запись сегодняшнего матча. Идиот. Если бы ощущение, что окутывает Рина во время ментального падения, имело визуальную обертку, то он прямо сейчас облачился бы в иссиня-черную дымку. Больше всего его выматывал и провоцировал похуизм человека, от которого он, слабо будет сказать, зависим. И ощущает он все то, что ощущал ранее – внутри груди поднимается нечто едко-желчное, разъедающее изнутри, но никогда не вызывающее рвоту, какая обычно приносит за собой какое-никакое облегчение. Опасно сокращая расстояние, он сопротивлялся ужасно распирающей, нарастающей головной боли, точно как при смертельных патологиях мозга – и любой бы сказал, что чувствовать подобное в 17 лет – ненормально, но о какой вообще нормальности сейчас может идти речь? Рину не хватает воздуха, потому что жизненно необходимая смесь газов внезапно стала не легкой приятной субстанцией, наполненной ничтожно низким процентом полезного кислорода, а самой настоящей землистой спертой хренью с мерзким запахом затхлости. Обонятельные галлюцинации, свидетельствующие о том, что самые нужные для адекватного поведения нейроны были фатально повреждены; или нет – юноша об этом, конечно, не поразмыслил. Он хрипло вздыхает, прежде чем встать в непозволительно угрожающей близости. Саэ продолжает держаться холодно, сильно сжимая рукой край столешницы позади себя. — Остановись, Рин. Иначе я сам сдам тебя в лечебницу, и ты сможешь позабыть о достигнутом. А я ведь уже решил, что играть мы будем вместе, как ты всегда и… Договорить Саэ не успевает, потому что и так протекавшую крышу Рина прорывает разом, и каждый свободный участок черепа молниеносно наполняется жижей взрывной злости. Он заносит кулак и бьет так стремительно быстро, целясь точно в прелестное, отрешенное лицо. Но вместо того, чтобы ощутить жжение на костяшках от любвеобильной встречи с чужой скулой, он чувствует жжение, внезапно, на своей коже – Саэ, предотвращая собственную травму, наотмашь бьет его в лицо электрическим чайником, который, к несчастью для пострадавшего, был практически до краев наполнен кипятком. Искры из глаз от столкновения софт-тач пластика с бровью сменяются ужасно мучительной болью, потому что горячая вода тяжелыми струями окропляет нежную кожу, шедшую багровым следом, и попадает прямиком в глазное яблоко. Рин взвывает и сгибается пополам, леча себя сильным прижатием ладоней, старается избавиться от чувства титанового плавления в лице. Саэ изумленно сверлит распахнутыми глазами то, что сделал собственноручно – не то, чтобы вид физической боли его пугал, но глупое решение было принято так рефлекторно, что не было секунды подумать о последствиях. Сука. Он создал себе лишние проблемы и сам заруинил долгую, кропотливую работу – вот неужели так необходимо было царапать лично выращенный алмаз? Саэ подходит чуть-чуть ближе к попятившемуся парню, согнутому в три погибели, чтобы мигом отвести его в ванную и сунуть башкой под ледяную воду, а потом вызвать врача. Тихонько берет его за плечи, чтобы распрямить и направить. — Рин… Давай, пошли. Я сейчас достану лед. Один вдох, и Саэ перестает чувствовать опору под ногами. Он стремительно падает, ударяясь височной костью об острый край столешницы, и, видимо, рассекает кожу – потому что уже на полу, нормально приложившись второй раз, чувствует затылком влагу. Потолок и стенки кухонной мебели, которые в норме должны иметь ровные границы, начинают куда-то плыть, медленно кружиться и врезаться друг в друга. Саэ смотрит замутненно, дышит через раз, и водит глазами, стараясь прогнать полную дезориентацию в пространстве. Взгляд едва ли проясняется только тогда, когда он чувствует, что кто-то седлает его бедра – но даже соединить руки в замок сейчас окажется крайне трудной задачей. Как сквозь мятый целлофан он видит лицо Рина. Покрасневшее от ожога с одной стороны, с таким странным взглядом. Больше он не чувствовал в нем злости, только бездонную пустоту, предел, он знает – у Рина оно медленно перерастет в безвольную, кукольную апатию. Животная тревога овладевает телом, когда Саэ начинает чувствовать сдавливание в области шеи. Не играючи, как было в постели. Этот раз был серьезным. Фатальным. Излишне мощным. Саэ начинает брыкаться, крутиться, как может, лишь бы уйти от удушения, но разбитая голова не позволяет ему сделать этого в полную силу. Паника в теле нарастает с каждой секундой, а на лице проявляются первые признаки гипоксии – сначала идет побледнение кожи. Он хватается за чужую кофту, пытается ее порвать, но даже через ткань умудряется царапать и оставлять синяки – настолько яростно хватается. Хрипит, в попытках поймать хоть немного кислорода напоследок, но не находит его; и продолжает борьбу. Глупое функционирование – от этих конвульсий организм только быстрее выматывается и требует дышать еще больше, и Саэ в курсе об этом, но дергаться не прекращает. Он долбит кулаками по телу Рина, сжимает его запястья и старается отдернуть от своего горла, но силища брата не поравняется сейчас с его. Саэ замечает кровь на своих рукавах. Чья она – идентифицировать не может. Из глаз текут сухие слезы, и он уже не чувствует треть лица. Руки Саэ наконец безвольно падают, а тело оставляет попытки рваться, но он все еще смотрит в потолок. В мозг обманчиво начинает поступать расслабление, сопровождающееся хорошими воспоминаниями и обыкновенными мыслями – он видит детство и свой первый полет в Испанию, радостные глаза младшего брата, летний футбол, вкусную холодную конбуччу и красивое бездонное море; почти усмехается, теперь понимая, что всегда означала фраза «жизнь перед глазами пролетела». Нельзя сказать, что Саэ не ощущал вообще ничего. Сейчас ему было даже немного грустно. Потом сильно захотелось спать. Изумрудные глаза так и застывают на потолке. Рин разжимает руки и они у него аналогичным образом свисают по швам. Накатывает страшная усталость. Он долго выдыхает. — Рин! Юноша вздрагивает от детского голоса и оборачивается, устремляя взгляд за стеклянную дверь. — Долго ты там еще возиться будешь? Пошли, а то растает. Он видит Саэ, но ребенком. В тех же знакомых спортивных шортах, с мячом под ногой и черным школьным рюкзаком. Потом видит себя, бегущего из дома навстречу брату. Такого же маленького, абсолютно невинного и еще с чистым взглядом. Он сам, но его копия, хватает Саэ за край футболки, пока тот разделяет два голубых мороженых на палочках. Отламываются они неровно, и старший отдает Рину то, которое больше, наверное, на треть. Когда он успел все это потерять и почему? Рин переводит взгляд на неподвижное тело и аккуратно касается своими губами бледно-сиреневых губ Саэ. Выпрямляется, и кричит навзрыд. Обожженное лицо начинают покрывать не менее жгучие ручьи слез. Дождь так и не закончился, и, кажется, не закончится никогда.