Недуг

Непонимание в двух пар глаз сливались с другими, которые он видел, кажется, уже тысячи раз. Нелепое, вторичное, даже не до конца сформулированное осознание у одной — колкость, да язвительность у другой. А сам в секунду сгораешь, словно все эти годы ускоренно проматываются кадрами. И даже не воспоминаниями — как в кино, в моменте переживаешь давно случившееся — а внутри, где начинается золотое сечение. Каждый виток, каждая точка на нем становится грузом и хочется просто закрыть глаза, позволив телу нелепо упасть и не давать ситуации развиваться дальше. Но каждый раз доктор Уилсон сам проявлял инициативу, так что приходилось брать паузу, открывать рот и просто-напросто дышать, набирая сил для атаки. Никто ведь не просил его быть теневым героем, что пытался предотвратить конфликт еще до того, как тот свершится. Никто никогда его не просил. И всегда конфликт свершался. Ведь надеяться на то, чтобы кто-либо его выслушал, было действительно глупо. Но если Кэмерон хотя бы краешком сознания смогла понять то, что он пытался донести, то два старых идиота когда-то этого краешка лишились. Игры в кошки-мышки с меняющимися полюсами трепали нервы. Но кажется только он — умственно отсталый наблюдатель за четвертой стеной, который как дитя кричит в экран предупреждения глухим героям — действительно понимал это. Всегда после громкого детского "не надо!" кот нелепо стоит с мышью в углу, не понимая что сделать: отойти притворившись, что ничего не произошло или же позволить своей сущности взять верх и начать медленно сжирать маленького мышонка. Но иногда кот решает, что как главное звено может делать выбор за двоих, и тогда слышится упавшее сердце ребенка — экран потухает. Набегались. На крыше было приемлемо, такую погоду называют комфортной. Однако Грегори и выглядел, и чувствовал себя подобно трупу, принимая холод как должное. В свою очередь доктор Уилсон просто горел. Глаза Хауса не были красными и хотя бы в этом ему — Грегу — повезло: злость Джеймса потеряла один пункт в своей силе, хоть все еще угрожала политься отравой через кожу, подменив капли пота. Он накричал. И злился больше, когда никакой должной реакции не поступало в ответ. Сплошная жалость, от которой блевать тянуло и никакие порывы ветра не смогли бы помочь. Закрывая дверь, он хочет перестать существовать, ведь Хаус, к сожалению самого Господа, редко ошибался и попадал в сгнившее яблоко почти каждый раз: у доктора Уилсона было слишком огромное сердце. Которое расходилось по бесконечным маленьким трещинам, не в силах продолжать свою работу. Его глаза слишком часто смотрели прозрачной гладью в ответ, переча всем изливающимся правдам и золотым серединам из уст. Его чувства слишком хорошо прятались в чужих, что разобрать этот катышек было слишком тяжело. И он бесконечно устал от этого светлого и доброго по концепции "таланта". Высший пилотаж по аффективной эмпатии — Грегори Хаус действительно может радоваться за каждую свою проблему, зная лишь один этот факт и путь до кабинета онколога. Спускаясь в лифте с, о, конченный Боже, раковой больной, он осознал, что плакать и Хаусу, и Стейси было бы столько же странно, как и органично. Устало сбрасывая одежду в темной гостиной своего — пока что — дома, он осознал, что плакать хотелось именно ему самому. Ворочаясь на старом диване, он сжимал челюсти.

...

— С какой частью человека, да хоть газиком, ты себя сравниваешь? — Вместо приветствия спрашивает Хаус, видимо, с полчаса отлынивая от работы в кабинете онколога, пока тот бегал и приводил себя в порядок. Уилсон на сегодня даже от кофе решил отказаться — все новое. Новый не глаженный халат, новые растрепанные волосы, недавно смоченные водой. Новый Уилсон. Кости ломаются и срастаются. Сложная операция может пройти так, что при пробуждении пациент проснется с такими силами, которых никогда ранее не было. Даже сердце можно пересадить. А иногда все правила и надежды играют в свою, другую игру: кость решает срастись, но неправильно и так, что ты остаток лет с этим невидным, иногда ноющем недоразумением жить будешь, даже не понимая, что не так. После прекрасной операции без осложнений жизнерадостный пациент может впасть в бездну депрессии так, что никто и ничто не сможет его оттуда вытащить. Доноров сердца порой просто не отыскать. Да и чтобы пересадить его, придется, извините, соответствовать блядским требованиям. Уилсон решает, что про этот пункт можно забыть. Тогда он, фыркнув, ответил нелепое: "я клеточная мембрана" и ретировался, забыв папку, которая стала подставкой для кружки диагноста. А сейчас он мог бы торжественно исправиться, назвавшись целой иммунной системой. Такой ответ был не совсем под стать, так что запасным и менее торжественным могла считаться селезенка: вроде бы неплохая часть, но если удалить — ничего, кроме большей уязвимости к инфекциям. И если бы Грег спросил про себя любимого, то Джеймс ввел бы корректировку, ответив: "— Метастазы у ходячего трупа. Чем больше в жизни появляешься — тем она кратче." И в ответ ему бы просто рассмеялись, чтобы вечером бояться открыть дверь — Уилсон не любит темень и с этим фактом другому человеку глаза довольно тяжело скрыть. Но дверь откроется. Уилсон, все же, был хорошим специалистом в своем деле. Хотя она откроется даже без этого и Джеймс будет глупо смотреть карей надеждой, неловко поджимая губы и подергивая ногой. Ведь бумаги на развод ждали одной лишь подписи.

...

— Пока ты здесь — это лишь небольшая ссора. Если ты… — Я подписал бумаги и связался с адвокатом. — Ты… Что? — Хаус поднимает брови. Не так, когда кривится наигранно, а взаправду удивленно. — Тогда ты действительно идиот. — Я соврал, когда говорил, что ушел из-за измены. Ну, технически, так и есть, мне же пришлось разыгрывать тихий скандал, чтобы поставить точку, но… — Почему ты ушел? Взгляд Хауса стал стеклянным. Когда взгляд Хауса становится таким, а голубые кристаллики темнеют и перестают переливаться, то стоит сделать шаг назад, пока мыслей за тобой следовать не возникнет. Но это непросто. Вообще, это и срабатывает лишь в редком случае. В исключении. И только теоретически, ведь с Хаусом это правило, а правило перестает таковым являться, если есть хоть одно сучье исключение. Игры по обычаю велись без каких-либо правил. — Начинай угадывать.

...

Иногда игры, особенно те, которые начинает не Хаус, бывали до изнеможения выматывающими. Зато в них можно юлить, на все отвечая "нет", пока нападающий не сдастся. — Она прослушала автоответчик с любовными речами умирающей больной и вырыла ров вокруг дома? — Опять пальцем в небо? — Джеймс опрокидывает голову на спинку стула, чтобы увидеть хмурого перевернутого Грегори. — Такими темпами у тебя нет шанса. — Позорник, я никогда не гадаю! Ну, может, не ров, конечно, но замок сменила точно. — Ты всегда гадаешь, это твоя работа, с которой ты справляешься лучше всех людей, которых мне удостоилось встретить. — Хаус хмурится сильнее и онколог вздыхает, возвращая голову в прежнее положение. — Ладно. Тебе не приходила мысль, что я просто подкинул тебе загадку, за которой ничего не стоит? — Не, не в этот раз. Уилсон фыркает и качает головой — он попытался. — Когда-нибудь ты устанешь от этого. — Мнэ-э. В один другой день и в одну из последних минут обеда Хаус предпринял свою очередную попытку: "ты ушел, потому что слишком любишь меня?". Уилсон, проглатывая лист салата впервые ответил честное: "да". Хаус криво улыбнулся. Уилсон помахал и медленно пошел в свой кабинет. Больше эту песню они не заводили, эта игра была завершена. Потому что Грег просто хотел в один момент услышать да, а Джеймс — перестать выслушивать что-то про его "огромное сердце" и лысых детях, которых, видимо, диагност считал причиной всех бед друга.

...

Джеймс решил съехать при первой же возможности… При первой, после предыдущей. И, что забавно, по той же причине, по которой и убежал от своей жены. А выбрал, кто ж знал, свою пациентку, которая своей депрессией помогала забить гвоздь в крышку его гроба получше, чем делал это Ха… Сам Уилсон. Когда ладонь уже мягко поглаживала плечо девушки, одна единственная мысль, его мысль перекрыла все и мужчина встал. Он хотел с ней переспать. "Я просто забылся, так бывает. Запутался, голову отключил. Я не виноват, я же… Я же не хотел и не собирался действительно..?" Наворачивая круги и пугая Грейс, Уилсон подумал, что начинает сходить с ума. А потом остановился, разулыбался вдохновленно и предложил найти ее старого друга, про которого узнал за последнее время до черта много, и предложить ему поездку во Флоренцию. — Что..? — Да я ж и тебе все оплачу, не бойся. — Но я ведь… — Боишься и принимаешь апатию в свои объятия, я помню. До конца дня я подберу надежные обезболивающие. У тебя есть его номер? Сходите, пообедаете, может все случится. Грейс с минуту помолчала, а потом кивнула, печально улыбнулась и ответила: — Хорошо. И Джеймсу тоже было "хорошо": не стал ублюдком, поддавшись своему недугу и его неверной трактовке, так еще и сделал шаг к исполнению мечты того, к кому на могилу даже прийти не сможет… Последнее также дополняло и первый пункт.

...

— Ты слишком эмоционален, Джеймс. Перестань пачкать меня соплями. Джеймс. Джеймс поднимает раскрытые от удивления красные глаза на мужчину. Джеймс. Так редко… — О, какое счастье: сначала трясешься вокруг меня, словно я и правда щас подохну, а потом радостное личико строишь. Еще немного и смутишь. Щас, стой… — Хаус морщится и делает паузу. — Два, три… Ну все, я смущен и начинаю краснеть. Ты довел калеку до высокой температуры, доволен? — Я не… Ничего подобного, просто переутомился и не совсем контролирую… И ничего я не радуюсь. — А это что? — Грег чуть поворачивает торс и пытается поднять руку, чтобы пальцем тыкнуть в легкую улыбку онколога. Второй мягко перехватывает кисть, возвращая пациенту прежнее положения. — Биполярник. — Не двигайся. — Ну да, мне же это конкретненько навредит. Сколько еще опекать меня будешь? — Пока не заснешь. — А у деток в игровой столько времени есть? Джеймс хочет сказать, что даже время посещений закончилось, не то что его смена, однако закрывает рот. — Да. — Почему-то отвечает серьезно, но все равно хлопает глазами. — Они, ну, они все равно все уже спят, так что… — Сколько часов? — спрашивает диагност, не ребячески хмурясь. Уилсон уставши массирует пальцами глаза — ноль один в пользу усталости и комка в голове. — Время спать. — Похоже, не одному мне. Джеймс вздыхает, снимает халат, вешает его на спинку стула, выключает лампу и вновь садится. На вопросительное "мгм-нэ?" отвечая: — Мне все равно некуда и незачем идти, Грегори. Было тихо. Тихо интимно, почти выходя за грань пошлости, хоть и не грязной в своей сущности. Он смотрит перед собой на еще недавний почти-труп и вновь чувствуя то, что всегда приходит после истинного погружения в ситуацию человека: почти болезненное опустошение. Момент, когда пелена отпускает, его чувства сгоняют чужие, кожа начинает покрываться чередой мурашек а разум тихо поет колыбельную, пытаясь вместе с собой успокоить бедное тело, которое не может понять, атаковать ему, убежать или же искать другой выход. Ты понимаешь, что происходит и то, что это нормально. Но нутро переворачивается, сплетение в центре организма тянет, как чику гранаты, а глаза не выжимают даже маленькую уставшую каплю. Хаус всегда был прав. Уилсон слишком… Голова падает на плечо и в этот момент Джеймс оказывается грязным пиздаболом — не смог дождаться мирного сопения Хауса.