Недуг

Марта Джонс, восемь лет, худощавая, светлая кожа, блондинка. Время смерти: 13:47. Он пропустил обед. Диагноз был подтвержден после нескольких попыток спасти ребенка. Метастазы. Они везде — все, что мог повторять про себя Уилсон, закрывая ладонями лицо. На протяжении часа. А мысли, чистые кристаллы смертельные, лились потоком, сторонясь очевидного факта: весь этот час Джеймс не оплакивал маленькую девочку. Потому что лишь одна мысль привела его к такому состоянию. Да и впивались они в возведенные стены больно. "Некроз — штука забавная и выделяющаяся. Как, в общем, остальные симптомы на последней стадии. — Почему вы раньше не пришли? Женщина с красным от слез лицом просто всхлипнула, в который раз повторив: — Вы ее вылечите? И в который раз ей не ответили." Уилсон поднимался на лифте, когда с именем маленькой девочки писали время на часах. Он так и не сказал матери. Пару раз слышался стук в дверь. Каждый раз никто не тянул за ручку. И множество раз за этот гребанный час он рвал внутри себя все рамки, все столпы, все то, на чем столькие годы держался. Пациенты — поголовно с крестами на жизни — все еще заставляли разрываться от чувств, однако какая-то часть охладела… Нет, отмерла. У него тоже начался некроз. Маленькую девочку за живо переварили метастазы, а он жалел, что его рода они были не настоящие. В дверь снова постучали и Уилсон прикусил палец, когда смех заполнил кабинет.

…

Грегори Хаус не был богом. Он просто слишком часто попадал в больное место, которое всеми силами пытался скрыть то пациент, то случай. В этот раз Уилсон смотрел на Хауса, почти краснея от сомнений, а был ли этот урок настолько важен, чтобы все по итогу свелось к поджимающимся губам? Нет — в случае Хауса. Да — в его. Ведь хотя бы в том, что Джеймс ведет себя почти как Кэмерон — или наоборот — диагност был неправ. Последнее время Хаус пришел в норму, стал почти обычным человеком, не несущим на ноющем теле груз. А он, вопреки установки "люби, пока человек страдает" — любил. Не больше, но и не меньше ведь. И да, это было хорошей новостью, поскольку настолько длительная и ранее, казалось, неразрешенная проблема в момент испарилась: доктор Уилсон мог любить нормально. Но доктору Уилсону никак это не помогло. После всех расставленных точек в подводке нужно было переходить к следующему действию. Из этого возникали проблемы другие, от которых ему хотелось сбежать, закрывшись в кладовке. И никогда-никогда не выходить. Но потом кто-то вставит в скважину ключ и послышится щелчок. Свет заставит зажмуриться, но фигура уже отпечатается в памяти. Прям как сейчас: — Доктор Уилсон! Доктор Уилсон, можете… — Кэмерон запыхается и бегает глазами, пытаясь собраться с мыслями. Джеймс сглатывает, чувствуя, как беспокойство и тревога сливаются воедино. — Хаус просил Вас позвать. — Что случилось? Девушка поджимает губы и отворачивается, шепча: — Пойдемте. — Я должна предупредить, скорее всего он вам врежет. — Тихо оповестила девушка, нажимая кнопку лифта. — Почему? Ответа не последовало. Когда они выходят из лифта, их встречает маленькая толпа, глазеющая в открытую дверь кабинета. — Дайте пройти! — Вскрикивает Кэмерон и халатики послушно расчищают путь. Внутри было четверо: опущенные ушки Чейза, сведенные брови Формана, поджимающиеся губы Кадди и злые глаза Хауса. Когда они обернулись на вошедших, а голова судорожно перебирала причины своегонахождения в этом месте и открывшейся картины, взгляд Уилсона упал на зажатую в руках Кадди трость. И вина и боль — джекпот в короткой юбке и глазеющем бюстгальтером. Вопрос: "как же узнал?" отпал сам собой. Хоть Джеймс особо и не надеялся на его сохранение. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул. — Это была твоя идея? — Хаус быстро хромает к прибывшему и второй понимает, что спутал гнев с начальной стадией безумия. — Да. — Нет! — Воскликнула Кадди. Из двух мужчин ни один не отвел взгляда. — Нет, Хаус, я сама… — Вышли все. — Он не рявкнул, все силы, видимо, тратя на то, чтобы не моргать — и вновь игра. Когда за встревоженным Чейзом вылетела главврач, Уилсон сдался и закрыл глаза, опустив голову. А когда открыл, то чуть дернулся — калека бесшумно подобрался ближе, стоял перед носом, все также проделывая дыру своими кристалликами. — Я не буду извиняться. — Безгрешный малыш Джимми снова сделал все правильно, да? — Хаус, ты тычешь пальцем в небо. Это была случайность! Ты не можешь играть в Бога. Ему не ответили. Постояли немного, нервы подергали, видом показывая, сделать шаг, а потом, не дождавшись, отошли. Следующий шаг. Подобрали трость. Ему ведь шагать было проще, чем калеке, да? Медленно прошли мимо. — Хаус, мне жаль. И, не обратив внимания, уже в дверях удостоили вопросом: — Начинаешь забывать о своей бесконечной вине, да? Джеймс Уилсон к своим годам смог понять, как и когда действует и дает о себе знать его недуг. Еще с минуту назад было все отлично: разрежение, смирение, закрадывающаяся обида — сплошная рефлексия поступка и вытекающих. Нервозность, желание, оцепенение — лицо к лицу с конечным результатом. Была грань. Нечеткая, плавающая и нервная, когда его рука тянулась за ней, в попытках овладеть контролем. Грегори Хаус к их годам дружбы смог разобраться в этой "проблеме" много лучше, нежели сам Джеймс. И успешно пересекал грань одним тихим вопросом. Чтобы, не дождавшись ответа, оставить мужчину наедине с грехами, не забыв мягко закрыть за собой дверь. Когда вместо молитвы Уилсон склонил голову и вцепился в стол, он подумал, что предупреждение Кэмерон было вполне обоснованно. Как и несправедливо двояко.

…

В третий раз максимально мягко отказывая Триттеру в правде, Уилсон подумал, а не является ли это началом конца. Сидя на скамейке после ссоры и глядя проехавшему байку в след, Уилсон подумал, а когда, собсвенно, это — что-то — началось. После произошедшего с ногой? В какой-то день из всех пяти лет? Когда..? Или в тот самый день, когда в мыслях было лишь поместить вещи в чемоданчик со сломанной ручкой и гадать, впустят ли его за порог? Сколько ведется эта игра? И когда, блять, следует сдвинуть фигуру? "Когда подумал, что в праве преподать урок, которому сам не последовал." Не в праве судить, не в праве решать, не в праве… Джеймс Уилсон появился перед Триттером после долгой смены. Злой после синяка на скуле Чейза, смиренный к своей совести. И стоял в дверях, глядя на мерзкую улыбку, полностью принимая последствия. Он не был в праве. Конечно, не был. Но даже он, даже единственный, кто мог сомкнуть глаза в присутствии Хауса, устал. "— Есть планы на вечер? — Боишься, буду жрать таблетки? — Думал, предпочтешь таблеткам людей. Джеймсу понадобились минуты, чтобы прийти в себя после того, как Хаус фыркнул и покачал головой." Когда давящие стены, от которых не могло ничего спасти, сдавливали все внутренности, он подумал: может он действительно был не прав? Когда Хаус был найден на полу в своем доме, стены разрушились, а совесть начала отказывать. Обида, разочарование, боль — все пропадало как только давало о себе знать. Но верным ему осталось опустошение, а слеза как-то сама собой скатилась — удивительно. Он ничего не чувствовал. Хаус не просто пользовался недугом, но и смог дать в программе сбой. Помочь Уилсон не решился. Уйти не смог. — Хаус… — Должно было быть продолжение, но ничего на ум не приодило. Глупо было бы махать красным над распластавшимся быком, вторя: "Из-за тебя страдают" или "Перестань себя убивать". Не послушает, даже если Джемс добавит в просьбы толику своего "я". Поэтому он просто садится рядом, снимая пальто, и готовясь к боли в спине по пробуждению.

…

Когда Грегори извиняется, сначала Джеймс думает, что ослышался. Потом думает, что шутки Хауса стали лучше. А потом смотрит в чертовы кристаллы и спешит побыстрее убраться. Когда за прутьями камеры Хаус — с красным рождественским галстуком! — витиевато признается, что вся эта линия с лечением зависимости — вау! — простая ширма, он все же спрашивает: — А извинения? Для твоей аферы это было не обязательно. Потому что думает, что без ответа не выдержит и в тот же вечер купит веревку. Когда Хаус наклоняет голову, бессознательно пытаясь спрятать смущенную улыбку, отвечая: "думай что хочешь" Уилсона накрывает: — Пицца, пиво, отвратительная комедия, завтра, вечер, у тебя! — Выпаливает быстро, почти превращая предложение в угрозу. — …Холодная? — Грегори пару раз моргает. — Нет. — Холодное? — Да. — Джеймс открывает дверь, но останавливается и, смирившись, предупреждает: — Пьяным я от тебя не уеду, так что ночь будет поделена. — …Я сказал Кадди, что завтра утром забирать меня будешь ты. — Ладно. Спокойной ночи, Хаус. Он успел выйти до каких-либо новых вопросов в спину. Он успел миновать хмурую Кадди, которая провожала непонимающим взглядом слишком приподнятый дух. Он успел заказать на дом Хауса ящик пива, чтобы к завтрашнему вечеру все точно поспело… Главное, чтобы было холодным. Все еще улыбаясь, открывая тяжелую деревянную дверь, он понял, что наконец-то сделал первый шаг. Эйфория — либо он спешил встать на ноги, либо свое переспешили метастазы, удостоив перед кончиной последнего желания. И во втором случае никаким глупым матерям восьмилетних погибших он уже ничего не сможет сказать.