Весна на Крайнем Западе, за рекой Океан

      Накахара и не ожидал, что всё будет так. Букет цветов, полноценный ужин. Но всё это мелочи. Чуя смотрел на Фёдора с некой нежностью и радостью, прикусив губу. Как же сейчас было трепетно на душе, хоть и немного больно.       А вот насчёт извинений не точно… Накахара понял, что тоже был немного резок, а посему хочет извиниться… хоть он и знал, что оказался прав, это дело не меняет. Они оба принимают всё в штыки, не думая потом, что можно было всё обговорить и попытаться понять друг друга…       Когда прислуга удалилась, Чуя хотел заговорить первым, но испугался… не знал, с чего начать. То с благодарности, то с извинений… он был растерян и даже слегка напуган тем, что не знал, каков сложится разговор…       Фёдор тихо садится в кресло напротив, беря в руки чашку с чаем. Для него это уже как способ успокоится или сосредоточится. Как созданный им самим для себя ритуал. А с чего начать-то? Вот он пришёл. И, кажется, Чуя даже не против. Он кажется даже радостным немного. Обман зрения, наверное. С чего бы ему быть радостным.       Постукивая пальцем по чашке, Фёдор думает, что если просто сидеть и молчать, то разговор вряд ли получится, но с чего начать он тоже не очень понимает. Так что решает, что пусть идёт как идёт, а там дальше по ситуации разберётся. — Доброго вечера, Ваше императорское величество. Прошу прощения за поздний визит. Надеюсь, не помешал? — Доброго вечера, Ваше императорское величество… Нет, не помешали…       Чуя не прикоснулся к еде, не было аппетита. Он пристально на того смотрел, будто боялся, что они больше никогда не увидятся, что Фёдор сейчас уйдет навсегда…       Фёдор уже привычно тоже не ел, не было ни сил, ни аппетита. Медленно отпивая из чашки, он думал как ответить. Быть честным? Ему и с Марией-то было достаточно сложно быть честным. А тут Чуя, которому он до сих пор не хотел вредить своей правдой. Но и врать, что просто было много работы, тоже не вариант. С кем-то другим может и сработало бы, но точно не с Чуей: тот был слишком умён и чувствителен, чтобы повестись на это. Так что получается что-то среднее. — Почему Вы так долго не приходили ко мне?..       Обеспокоено и даже как-то опечалено спросил Чуя. Сглотнув, он хотел было поделиться всем, что чувствовал, что делал, но нельзя… Лучше об этом расскажет попозже Николай. — По началу хотел побыть один и обдумать кое-что. К сожалению, это несколько затянулось. Последняя неделя вышла слишком сложной из-за работы уже, пытался разрешить один конфликт. Впрочем это уже не так важно, с беспорядками на юге я вроде как разобрался. А у Вас как прошли эти дни? Я слышал Вы недавно в церковь ездили.  — Оу… Да почти так же, не очень хорошо… Стараюсь учиться и даже делаю какие-то успехи. Да, сегодня в обед ездил, исповедоваться. Я думал, меня не примут, раз я еще не крещен, но там меня, наоборот, радушно встретили…       И вот снова, как на светских вечерах, ведут себя, как чужие. Сглотнув, Чуя попытался взять себя в руки, успокоиться и примириться, но не получалось. А быть может ничего и не было? Может Чуя себе напридумывал, и они всегда были чужими друг для друга. Быстро и незаметно он стер слезу с глаза, вновь устремляя взгляд на Фёдора. От чего же так больно в груди. Ещё немного помявшись, Чуя выдал. — Извините меня за те слова в карете… я не хотел как-либо Вас оскорбить, просто переживал за вас и говорил из чувства заботы к вам..       Фёдор замер, удивленно смотря на Чую. Он не ожидал, что тот это скажет. Ещё больше он был удивлён, что всего лишь слова действительно могут иметь такую силу. Ему почему-то стало лучше, спокойнее. Так никогда раньше не было. Боль не прошла, но стала заметно тише. Фёдор с интересом обдумал подобные изменения в себе, с горечью отметив, что подобное бы стоило знать с детства, а не узнавать в свои-то 22... Всё же общение с людьми для него было достаточно сложным.       Взяв себя в руки, он спокойно ответил. — Не стоит. Я тоже, возможно, отреагировал не лучшим образом и задел Вас. Прошу простить, если мои слова показались Вам грубыми. Не могу обещать, что этого не повториться, так как я, к сожалению, так и не понял, чем Вас так сильно обидел, но всё же постараюсь не допускать подобного. — Я не знаю.. нет, вернее знаю, просто… это трудно объяснить, и я не знаю, поймете ли вы меня…       Чуя после извинений и сам почувствовал себя лучше. Будто камень с души упал. И всё же их разговор был сейчас довольно откровенным и честным: они оба старались друг друга понять… только вот Чуя до сих пор не мог разобраться в своих чувствах, в отличие от Фёдора. — Просто… просто после всего, что случилось, что было между нами, как вы меня тогда успокаивали и гладили, я думал… что могу быть с вами откровеннее, могу поделиться с вами своим восприятием и чувствами… и тогда совсем не ожидал таких резких слов… простите. Я не знаю, что со мной творится в последнее время…       Прикусив щеку изнутри, Чуя отвел взгляд, нервно перебирая пальцы рук. Фёдор лишь задумчиво отпил ещё чая. Забавно, на самом деле, как по-разному они воспринимают этот мир. Для Чуи близостью была возможность говорить прямо, для Фёдора это был признак безразличия.       Достоевский давно понял, что на самом деле он редкостная язва и разговаривает на самом деле почти исключительно сарказмом. Будь то бесящие его подчиненные, туповатые советники или слишком глупые слуги. Он с детства был умнее большинства взрослых и видел в окружающих лишь крайне плохо соображающих, ограниченных людей.       Другое дело были близкие, с которыми Фёдор наоборот пытался говорить исключительно вежливо, пусть иногда и холодно. Пытался очень осторожно подбирать слова и не показывать, что думает на самом деле, чтобы не видеть как им больно от колких как осколки льда слов.       Чуя же наоборот держался вежливо со всеми, кроме Фёдора, воспринимая это как признак доверия. — Не могу точно сказать, что в полной мере понял Вас, ваше величество, но постараюсь это учесть на будущее, если Вас это так тревожит. Я не хотел тогда как либо показать свое недоверие к Вам, а лишь просил быть осторожнее. Мне ли не знать, что патриарх опасен, как ядовитая змея... Не хотелось, что бы Вы попали в неприятности по неосмотрительности. — Фёдор Михайлович… Я и сам себя не понимаю… то мне кажется, что мы уже не такие… чужие друг другу, то ведем себя так, будто совсем друг другу неприятны… и от этого становится больно… я не понимаю, что со мной…       Чуя боялся поднять голову, боялся взглянуть на того. Он испытывал такие чувства впервые, не понимал, что происходит, не понимал, что чувствует. Совсем как тогда, когда родители отвернулись от Чуи, когда бросили его, прекратив обращать на него свое внимание и давать ему любовь. А была ли это любовь? Да даже если её и не было, Чуе было больно… больно остаться одиноким и никому не нужным, когда даже среди прислуги друзей и не было, а когда он пытался - все докладывали о нём его родителям. И он не хотел, чтобы такое было и с Фёдором… не хотел быть забытым и брошенным. Но почему он так волнуется из-за этого? Почему ему больно? Неужели что-то теплое в нём ещё осталось.       Фёдор с вздохом отклонился на спинку кресла. И вот что с этим делать? Задумчиво смотря в потолок, он пробормотал: — Как же с этим всё сложно. Остаюсь рядом - Вам от меня плохо. Держусь подальше - Вам без меня плохо. Такое ощущение, что это тупик.       Прикрыв глаза и глубоко вдохнув, Фёдор постарался успокоиться и собраться. Одного эмоционального человека на их пару было более чем достаточно, и хотя бы один из них должен был думать трезво. Сложно было ожидать хладнокровности от омеги, это никогда не было их ношей. Право и обязанность защищать всегда должна быть на альфе, а потому стоило собраться, и что-то с этим всем делать. — Да не от вас плохо… скорее просто… я… и… мгм…       Чуя не знал, что еще и сказать. Он был и напуган, и потерян. Он совсем не понимал своих чувств, всё будто смешалось в один единый ком. — Дело не в вас… Не думайте так… Я просто устал и всё, всё хорошо… я просто не разобрался в себе, но когда вы рядом мне намного спокойнее и лучше… хоть я и не понимаю почему…       Похоже ему бы следовало так же поговорить с Марией, или, быть может, Фёдор сможет разъяснить ему, что да как… если он в своих мыслях разобрался, может сможет разобраться в Чуиных.       Фёдор вспомнил свой разговор с Марией и свои сомнения в реакции Чуи на него и решил, что, действительно, может лучше у него и спросить. По крайней мере узнает точно, что об этом на самом деле думают, и перестанет отвлекаться на сомнения. — Спокойнее? Вам действительно лучше, когда я рядом? Просто, я помню это несколько по другому. Вы часто замыкались в себе и отстранялись от меня, если я терял контроль над своими эмоциями в Вашем присутствии. Вы были спокойны, только когда и я был спокоен. Потому я и подумал, что будет лучше, если я буду держаться подальше от Вас, пока не успокоюсь в достаточной степени. Или я был не прав? — Да… Мне намного лучше, когда вы рядом, и очень больно, когда мы ведем себя, как чужие… уж лучше пусть будет так, чем мы совсем перестанем общаться…       И всё же, омеги нежны и хрупки. Чуя может хорошо выстоять в компании других альф, и ни разу не оскорбиться, но только если это не будет близкий человек. Если незнакомых он во внимание даже брать не будет, то слова близкого человека он будет принимать близко к сердцу… — Я просто испугался, когда вы были разгневаны… Вы мне напомнили отца… — Да уж... А Вы мне периодически напоминаете мать... Ужас какой-то, - Фёдор горько усмехнулся и налил себе ещё чая. — Что ж, ладно, значит разобрались. Друг от друга не скрываться, нам от этого обоим плохо, как показывает практика...       Постепенно тишина начала разбавляться осторожными фразами, и от того становилось, уютнее что ли. Как в библиотеке под шелест страниц, во время совместных посиделок, или как на выездах в лес под шорох деревьев и редкие комментарии сквозь смех.       В присутствии Чуи, особенно когда оба шли на контакт, было спокойнее. Фёдор знал, что скорее всего это может изменится в скором времени. Но он устал скрывать от самого себя, что ему это, в общем-то, нравится. Он уже принял Чую, как близкого себе человека, от этого никуда не деться. А потому хочется насладится этим, пока есть такая возможность, чтобы не жалеть ещё и об этом. — Да… лучше не скрываться. А Какой была ваша мама? На уроках истории я стесняюсь об этом спросить…       Чуя тихо выдохнул. Вскоре диалог сошел на более нейтральную тему. Чуя был довольно честным с разговоре, был откровенен, но осторожен. Всё же нужно было постараться им обоим, чтобы окончательно привыкнуть друг к другу, принять…       На вопрос о матери, Фёдор очень уклончиво ответил что-то о величественности и невероятном уме, но было очевидно, что он явно многое недоговаривал.       Переведя разговор на другую тему, Фёдор осторожно подбирая слова, обсуждал с Чуей всё, что приходило в голову. С ним хотелось общаться, он был интересным собеседником, так что в какой-то момент Фёдор поймал себя на мысли, что ему действительно нравится их общение.       Когда с ужином было покончено и Фёдор было уже хотел уходить, Чуя взял того за руку, аккуратно и нежно. — Фёдор Михайлович… Вы приедете ко мне завтра? А может останетесь со мной?.. Мне плохо спится в последнее время, а с вами мне как-то… лучше.        И тут случилось это.       От прикосновения руку обожгло. В голове всплыла паническая мысль, что он не надел перчатки. За две недели порознь надобность в них отпала, и Фёдор перестал их носить из-за неудобства. В реальности ничего страшного не произошло, но Фёдор чувствовал впивающиеся ему в запястья ногти, стекающую по рукам кровь от разодранной кожи на пясти и властный обвиняющий шёпот в голове.       Фёдор моментально отдёрнкл руку и заледенел, становясь отстраненным и холодным, а взгляд будто пустел, находясь не здесь. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не сказать ничего Чуе, пока он в таком состоянии. Вместо этого он закрыл глаза, глубоко вдохнул и постарался успокоится. — Ваше императорское величество, не могли бы Вы не прикасаться ко мне без разрешения, очень Вас прошу. —А?       Накахара был удивлен такой реакции. Он же уже так останавливал его. Вспоминая слова Николая, Чуя постарался не делать быстрых выводов. Может что-то случилось, может у него на руке зуд или прочее. Чуя убрал руку, виновато улыбаясь. — Да, хорошо, ваше императорское величество, постараюсь так не делать… Извините. Это значит нет?       Накахара поджал губы, убрав руки за спину, и там уже перебирая пальцы. Он надеялся, что Фёдор не разозлился на него и это просто недопонимание.       Очень не хотелось, чтобы они снова не общались.       Вздохнув спокойнее, Фёдор постарался абстрагироваться от боли в руке. Очень хотелось опустить руку в холодную воду или замотать в бинты или перчатки, чтобы стало спокойнее, но тогда у Чуи точно появятся вопросы.       Так что он просто сжал пальцы, стараясь не думать об ощущении проткнутой и истекающей кровью ладони, и покачал головой. — Это значит только то, что я сказал. Спасибо. Я... могу посидеть рядом, пока вы не заснете, если вам это важно.       Фёдор всё равно не смог бы сегодня спать, ночью абсолютно точно будут кошмары. Так что он не против посидеть здесь. Помнится, в прошлый раз феромоны Чуи ему немного помогли, так может так быстрее пройдет. — Я про то, останетесь ли вы… Я буду рад, если вы посидите со мной, когда я буду укладываться спать… но это будет не сейчас, пока ещё рано, я думаю. Мне стоит ещё навестить свою подругу - Воробушку.       Чуя старался посещать её как можно чаще, вычесывать её, ухаживать за ней. — Но если вы торопитесь, я могу лечь хоть сейчас…       Чуя отвел взгляд. Действия Фёдора, видимо, хоть и вызывали вопросы, но уж точно не обиду или разочарование. Накахара наоборот, понял, что следует быть более аккуратным и приглядываться к нему, пытаться понять… — Нет, что вы, так будет даже удобнее. Навестить? То есть где-то через часа два вернетесь. Хорошо. Я приду. — убедившись, что Чуя согласен, Фёдор спокойно вышел и быстро направился к себе. — Хорошо, спасибо большое…       Чуя улыбнулся ему, провожая из покоев. Неужели сегодня он хорошо поспит… а то он в последнее время спал хорошо только с помощью хорошо выдержанного вина. >>>       Только оказавшись в своей тайной комнате и прекратив даже теоретический контакт с людьми, он окончательно спокойно выдохнул, закутывая руки в два слоя ткани. В начале слегка влажные бинты, после перчатки, чтобы не было видно белые полосы.       В комнату тихо вошел Николай. Еще когда он увидел прикрывающего руку Фёдора, спокойного, но бледного, когда тот выходил из покоев Чуи, то понял, что что-то всё же произошло. — Не поругались хоть, а, Федь? — тихо и сочувственно протянул из-за спины Гоголь. — Нет. Вроде обошлось. Просто болит, как обычно. — Ну, хоть так. Я его пытался предупредить, но видимо недостаточно прямо. — И не надо! Не хочу, чтобы он знал.       Гоголь покачал головой, оставляя мысли при себе. Не хочет, конечно, кто бы сомневался. — И что по итогу? — Мирно поговорили, даже удивительно, как хорошо всё прошло. Он попросил с ним побыть ночью. Я согласился. Всё равно не собирался спать сегодня. — А может как в прошлый раз, а? — Нет, точно нет. Хватит уже Коль. Я в порядке. — Ну как скажешь, конечно. Ладно, я тут зашел кое-что рассказать, но видимо лучше завтра ещё раз зайду. По поводу заговора. Я закончил. Так что лучше поспи хоть немного, ты нам завтра умный нужен. — Да-да, конечно. Буду.       Тихо закрылась дверь, отрезая Фёдора от мира. Ещё через десять минут он тоже спокойно вышел из комнаты. Ничего не указывало на произошедшее, кроме вернувшихся перчаток. >>>       Накахара вскоре ушел по делам. За час он управился с лошадью, а потом отправился к знакомой фрейлине. Попросив её и в эту ночь совратить почтальона, он предупредила её, чтобы она не ждала его, а сходила подменить к Орлову самостоятельно.       По пути в покои его перехватил Солженицын. Тот начал что-то подозревать, мол, слишком странно, что днём он ездил с Николаем в собор, а вечер весь провел с Фёдором. Чуя же нашел как отмазаться. Сказал, что в собор ездил для решения вопроса о его крещении, да и чтобы исповедоваться и помолиться, всё-таки такой грех на душу берет. А Фёдор - чтобы успеть зачать наследников, как и должно быть по плану Тургенева. Солженицын успокоился, а Чуя глуповато улыбался.       Придя в покои, он тихо выдохнул. Какой же стресс… завтра он всё передаст Николаю и сможет выдохнуть спокойно.       Краем глаза заметив по дороге обратно Чую, разговаривающего с Солженицыным, Фёдор сделал вид, что ничего не видел. На самом деле его уже давно мучали сомнения, на счет происходящего. Недомолвки и странные совпадения. Не будь он настолько уверен в Николае, скорее всего стал бы разбираться самостоятельно, не смотря на свое состояние. Но Гоголь обещал, что завтра всё объяснит, так что Фёдор отложил свои подозрения ещё ненадолго.       Оставшись незамеченным обоими разговаривающими, он уточнил ещё пару указаний на завтра у Гончарова и пошёл к императрице, что уже вернулся в свои покои.       Постучав в дверь и предупредив, что заходит, он нашёл уставшего Чую и вопросительно приподнял бровь.        Накахара, увидев Фёдора в дверях, столь растерянного, с вопросительным лицом, тихо выдохнул. — Проходите, ваше императорское величество, просто я только освободился… ещё этот Солженицын, не знаю, привязался в последнее время, ещё с такими странными вопросами… смущающими и подозрительными…       Чуя мог уже больше не скрываться, мог больше не вести двойную жизнь, игру. Он уже хорошо спланировал свой доклад на заговорщиков, подложил несколько фальшивых писем, якобы написанных от Тургенева. Орлов хорошо постарался, написал очень похожим на Тургенева почерком ненастоящие письма, в которых говорилось о том, что в случае чего, они обвинят в заговоре императрицу, чтобы оттянуть суд и другие заговорщики убили Фёдора. То есть фактически в этом докладе Чуя, императрица, просто жертва обстоятельств, а не сообщник заговора. Этим он убил сразу двух зайцев - свою причастность прикрыл, да и чтобы на допросе не было вопросов, почему заговорщики говорят о нём.  — Мне вмешаться, Ваше величество?       Фёдор подумал, что даже в случае отказа, стоит повнимательнее приглядеться к столь наглому субъекту. Чуя выглядел уставшим и напряженным, после того, как они поговорили он был спокойнее, что говорило вообще не в пользу этого Солженицына.       Сев в кресла в отдалении от Чуи, Фёдор посмотрел на него с вопросом. — Да нет, не стоит…       Всё равно Солженицына завтра в темницу посадят, хах — подумал про себя Чуя. На душе было приятно и легко. Фёдор рядом, Чуя его видит, разговаривает с ним. Это успокаивало… было радостно также и из-за того, что наконец-то он сможет покончить с делом этого заговора. — Вы будете наблюдать, как я раздеваюсь? —Чуя выпрямился, шутя и улыбаясь. Хотя там действительно есть, на что посмотреть. — Я потушу свечи и лягу, навряд ли вы в темноте что-то увидите.       Чуя аккуратно потушил все свечи, просто перетирая фитиль двумя пальцами. Это было не больно, как казалось на первый взгляд. В темноте он раздался и лёг в постель. Чувствуя феромоны Фёдора, даже в постели было необычно тепло. Улыбаясь, он всё-таки уснул… — Ой, простите, не подумал. - Фёдор прикрыл глаза и отвернулся к двери. Всё же он привык, что до этого он перебинтовывал спину Чуе, что отмывал его в ванне от крови и последствий отравления. Привыкнув к его наготе тогда, он как-то даже не задумался, что сейчас это, по-хорошему, неуместно между ними.       Смешок и улыбка Чуи его успокоили, всё же не хотелось обидеть его подобным. Чувствуя запах голубики, нежный и умиротворяющий, Фёдор тоже слегка улыбаясь откинулся в кресле.       Немного подумав и посмотрев на свои руки, он, в качестве эксперимента, осторожно дотронулся другой, не перебинтованной рукой в перчатке до волос омеги. Руку обожгло едва различимым холодом, но быстро утихло в запахе и приятной тишине спящего рядом Чуи. Значит хотя бы так у него может получится. Фёдор с наслаждением перебирал огненные пряди, восхищенно смотря на умиротворенное лицо, радуясь, что хоть таким образом, хоть через несколько слоев ткани, хоть только когда Чуя спит, но он может без страха прикоснутся его потрясающим волосам. — Ничего страшного, Фёдор Михайлович… Вы и так все мои тайны знаете…       Накахара сладко спал, лишь лунный свет слегка освещал его личико, волосы и тело. И все же красотой он был прекрасен.       Раньше он не задумывался над одеждой, но побывав на многих светских мероприятиях, он подметил, что мода тут имеет большое значение. И больше всего смотрят на него. Некоторые даже начинали одеваться как Чуя… и завтра Чуя желал как следует показать свое отношение к тому, что произойдет. А самый лучший способ - одежда.       Николай все же уломал Фёдора выспаться и тот остался с Чуей в ту ночь… какие же это были страстные новости для прислуги. За их отношениями следили все… и Чуя им нравился, это тоже хорошо.       Фёдор до последнего не хотел снова засыпать рядом с Чуей, думая, что подремать в кресле ему уже достаточно, но по итогу всё же согласился. Николай иногда так хорошо умел капать на мозги, особенно уставшие, что и мёртвого достанет.       Ложился он всё же в одежде, на всякий случай, и сильно поодаль, чтобы не задеть рукой во сне. Спящий в перчатках мужчина выглядел довольно странно, но благо, что кроме Николая этого по факту никто не видел. Когда Чуя проснулся, Фёдор был уже одет.       Эти двое выспались этой ночью довольно хорошо. Встали на этот раз в одно время. — Фёдор Михайлович, вы всё-таки остались…       Чуя благодарственно улыбался, смотря на того. Прикрываясь одеялом, он просто не мог свести с того взгляда. Тот выполнил его просьбу, хоть сперва и отказал. Это было весьма приятно и неожиданно. Довольный Чуя - довольный Фёдор. Разве не замечательно?       Накахара стал собираться только после того, как Фёдор покинул покои. Чуя принял ванную, потом на мокрые волосы сделал кудри на подзавязках и начал краситься. Сегодня он должен блистать. Покончив с макияжем, он надел вызывающее красное платье. Красный он в принципе любил. Сверху же ту белую шубку. Во дворце было холодно. Белые перчатки… когда с образом было покончено, на первый взгляд, казалось, что на нем белая шуба в пол, под которой, скорее всего, было привычное платье, кудрявые пышные рыжие волосы, передние пряди которых были заколоты сзади, чтобы не мешались. А на деле, под шубой, было платье… Белый - означал верность и невинность, а красный, цвет, которого было платье и не видно сперва, означал твердую преданность, любовь и страсть. Он хотел раз и на всегда показать, что Фёдору он верен и с ним честен.       Оставив Чую одеваться, Фёдор невольно услышал перешептывания прислуги об их с императрицей счастливом браке. Сколько довольства было в этих словах, радости за Чую и за него самого. Скоро речь и о наследнике заведут, точно. Это станет в скором времени огромной проблемой.       Фёдор ещё раз угрюмо задумался, как её вообще решать. Вопрос даже не в том, что он не нравится Чуе - только что выяснилось что это не так - и не в том, что сам Чуя не по нраву ему - об этом не могло быть и речи. Да и, даже если так, то к сожалению это был их долг, а от него никуда не деться. Пришлось бы просто перетерпеть и забыть как страшный сон. Вопрос был в том, что Фёдор вот вообще был не уверен, что способе на подобное. Если ему становилось плохо даже от прикосновений, то насколько ему станет плохо от большего... >>>       Чуть позже Чуя встретился с Николаем. У него на руках была довольно большая папка бумаг. — Тут вся информация о каждом заговорщике и доказательства. В этом же мешочке - все, что связано с патриархом: письма Тургенева ему, личный дневник Иоанна. Я не хочу, чтобы вы вновь ругались с его императорским величием, поэтому о моем соучаствии можете не говорить. Заговорщики на суде естественно начнут обвинять и меня, но и это я продумал. В этой стопке - фальшивые письма, но написаны с такой точностью и схожестью, что никто и не заподозрит. В них написано о том, что в заговоре я не участвую, и это их план - обвинить меня, чтобы оттянуть время суда, дабы в это время их сообщники убили Федора. Только я более чем уверен, что я собрал информацию на каждого из них. Они подозревали, что их могут поймать, но не думали, что всех сразу. Фёдор Михайлович будет в безопасности. Но если же вы не желаете умалчивать обо мне - дело ваше. Я буду рад дать показания. >>>       Погруженный в свои мысли, он дошел до своего кабинета, расположенного рядом со своими покоями, куда вскоре подошел Гоголь с докладом и довольной улыбкой на лице. И не поймешь от чего рад больше. От того, что был прав или все же от новостей.       Папка бумаг в его руках была воистину огромной. Огромной и пугающей с своем содержании. В заговор были вовлечены высокопоставленные дворяне, потеря которых была весьма печальной. Тот же Тургенев, что был дипломатом и имел связи с Польшей, был весьма ценен, хоть и мерзок до ужаса.       Новость о том, что в заговоре почти принял участие Иоанн, стало последним штрихом. Невероятных размеров план мог бы быть удачным, особенно в период, когда Федор был настолько выбит из колеи. Он бы не смог спастись, если бы не узнал обо всём заранее. Было привычно тошно, от предательств, которые преследовали его всю жизнь.       План и так был бы удачным, если бы не Чуя. Гоголь не нашел бы всех заговорщиков, ибо и сам Чуя не видел их в лицо, знал только фамилии. Николай бы арестовал половину из них, другая бы действовала по плану «Б», убила бы Федора после ареста сообщников. Многое сделал для этого Накахара, но он этим не хвастался… он скорее делал это ради забавы.       Даже если бы он попался, Чую бы не убили. Накахара умеет выкручиваться из ситуаций. Да даже если и в соборе его поймали, он притворился бы дурачком и сказал, что заблудился и не может найти выход. Но, действовал он очень аккуратно и быстро.       И тут Федор наткнулся на имя Солженицына. И прямо спросил Гоголя не хочет ли он сказать что-то ещё. С таким поразительным намеком на выбивание правды, если тот откажет... — Ну, да, тут есть еще одна папочка... Я не был уверен, как лучше тебе об этом сообщить... В общем, получилось так, что вообще то эту информацию собирало двое...       Николай осторожно начал рассказывать о том, как именно он вышел на императрицу, про план, о том как именно они получали эти сведенья. На моменте с церковью, Федор не выдержал. — Какого черта?! Ты позволил ему пойти к Нему?! В одиночку? Ты с ума что ли сошел?! Ой, нет, лучше не отвечай!       Федор был не просто зол, он был в ярости, что Чуя, самоуверенный ..., просто так, без какой либо страховки, действовал так необдуманно. Ему ведь просто невероятно повезло! А если бы хоть что-то пошло не по плану и его бы устранили первым?       Попытавшись хоть немного успокоиться и всё же выслушать Гоголя до конца, Федор был всё же вне себя от того, что за его спиной творили дорогие ему люди. Гоголю всего лишь прилетело мрачное, "ещё одна подобная неоправданная выходка, и я точно с этим что-то сделаю..."       Они оба знали, что нет, не сделает. Максимум запрет на время под домашний арест или отошлет по работе в глубинку.       А вот что теперь, в свете всего произошедшего делать с Чуей, Федор откровенно не знал. Если он позовет его сейчас, он точно сорвется. Если оставит без внимания, то Чуя так и продолжит подвергать себя опасности по любому поводу. В начале отравление, а теперь еще и это.       Все же, попросив Гончарова принести чайник успокающего сбора, Федор попросил прислугу, позвать к нему Чую.              Когда за Чуей пришли слуги, сказав, что его ожидает Федор, Накахара уже знал зачем. Он послушно последовал в его кабинет.       Войдя, он очаровал двух альф сразу же. Шуба была расстегнута и держалась на плечах. — Да, ваше императорское величество?       Не смотря на чай и попытки успокоится, Федор всё равно выглядел пугающе холодно. Так всегда проявлялся его гнев. Минимум эмоций, отрешенность от мира, и максимально колкие холодные фразы. Чуя уже видел подобное раньше.       Когда Чую назначили переводчиком гнев Федора был слабее и направлен не на него, Чую просто зацепило. Когда был допрос после отравления, но и тогда Федор не был зол на Чую, а скорее на ситуацию в целом.       Сейчас же, именно Чуя являлся причиной и весь гнав императора был направлен именно на него.       Увидев Чую в платье, холод дрогнул, но ничуть не исчез. Федор слишком хорошо умел отстраняться от самого себя и смотреть на ситуацию со стороны. И к сожалению, хоть он и был неподдельно восхищен обликом Чуи, внешность никогда не была для Федора именно что на первом месте. Он любил не за это.       Да, судя по плану, если бы Николай действовал в одиночку, они бы все равно скорее всего начали действовать. Но по плану "Б" у Федора всё же был шанс выжить. От плана "А" он бы умер гарантированно, тут он не спорит. Но если бы они схватили хотя бы половину заговорщиков, это было уже не так очевидно, кто бы победил.       Да, с вмешательством Чуи все прошло быстрее и проще, он этого отрицать не мог. Но он злился и не за то, что он помог. Он злился за столь непродуманные пути отступления, незнание противника, и очевидные ненужные риски, которых могло и не быть, действуй они не в одиночку. — Здравствуйте, Ваше величество. Присаживайтесь. Все остальные, вон отсюда.       Федор молчал, глядя на такого же тихого Чую. Захлопнулась дверь, оставляя их вдвоем наедине. Это сильно отличалось от их мирного ужина всего лишь несколькими часами ранее. Теперь они снова молча смотрели друг на друга.       Федор тяжело вздохнул и недовольно перевел взгляд на огромную стопку бумаг перед собой. Если верить Николаю, то это все провернул всего один слабый омега. Немыслимо на самом деле. Еще меньше в это верилось, когда он, напуганный, сидел прямо перед ним. И всё же это был факт. — Пока я знаю о происходящем только со слов господина Гоголя. Так что прежде чем я что-либо скажу о случившемся, хотелось бы услышать Вашу версию, Ваше величество. Не могли бы Вы мне рассказать, как Вы вообще оказались втянуты в заговор против короны? А так же подробности того, как именно Вы собрали столь впечатляющую коллекцию?       Федор показал рукой на две стопки документов, которые ранее Чуя сам отдал Гоголю. Он говорил тихо, очень четко произнося слова, в которых явно слышалась затаившаяся угроза.        Накахара же старался не принимать его слова близко к сердцу. Однако, это звучало не так даже грозно. Федор старался, и Чуя это ценил. — После того случая, мне было не очень хорошо, и я погрузился в учебу, в светские вечера, балы, прогулки. Жизнь тут меня научила, что иметь хорошие связи крайне важно и выгодно, этим я и занялся. Однако со временем я заметил, что некоторые личности были уж слишком навязчивы, постоянно маячили перед глазами. Второй этап - меня начали спрашивать самые разные вопросы, сначала убалтывали, располагали доверие, а после задавали наводящий вопрос, скользкий. Сперва я даже и не понял, что они что-то могут значить, но после понял, что я просто под наблюдением, меня, так сказать, «прощупывали». Я давал им желаемый ответ, и со временем вопросы были все наводящие и каверзные. Не сложно было понять, что это проверка. Сперва я думал, что эти люди от вас и вы желаете узнать мою верность вам, но откинул эту идею. Если бы вы сделали что-то такое, то намного осторожнее и не заметнее, да и других людей бы попросили. Оставался вариант заговора. Путем долгих диалогов, меня, так сказать, приняли в заговор. Я уже вел этот «дневник», записывая информацию о каждом, записывая их вопросы и от кого. Естественно, этого было бы мало для доказательств заговора, все-таки мое мнение не особо весомо. Да и я не знал всех заговорщиков, и до сих пор не знаю в лицо. Если не было собраний, то это значит, что у них есть другой способ общения. Проще всего- письма. Господин Орлов помог мне вычислить того, кто передавал письма. Мелкий дворянин, и похоже, даже не имеющий к этому отношения. Просто выполнял то, что просили. Снова я столкнулся с проблемой. Я мог выкрасть письмо, но тогда бы все перестали бы переписываться со страхом, что письма перехватываете вы или Николай Васильевич. Я пришел к такому решению: моя знакомая фрейлине заманивала почтальона на ночь, спаивала и дожидалась меня. Я приходил и забирал письмо. Следующий шаг - переписывание письма. Тут мне снова помог Орлов. Согласился сесть в темницу и копировать с точностью письма. Я приходил ночью в темницу и дожидался переписи письма. Возвращал я фрейлине уже фальшивое письмо, а настоящее оставлял себе. Та возвращала на месте уже фальш, а я при себе оставлял подлинную улику. С самого начала я понял, что у Тургенева, руководителя заговора, есть еще один человек, которого я упускал. Он знал больше, чем я и Николай. Я долго ломал голову, откуда он брал информацию, кто ему ее давал, кто вам был ближе, чем я и Николай. Проверить всех было сложно, и почти невозможно, к ним было не подобраться. Но все же я перехватил позавчера письмо от неизвестного отправителя. Но его выдавал его почерк - слишком аккуратный и мелодичный, каким учат монахов. Оставался один человек, монах, которому бы вы доверяли - патриарх Иоанн. Я был очень разозлен… но на утро попросил Николая помочь мне - съездить со мной в собор. После своей исповеди, Николай отвлек Иоанна, а я пробрался в тайные ходы, и нашел там комнатку Иоанна. Грех во благо, хах. Порыскав, я нашел, зачем пришел. Сложив все обратно - я покинул помещение и вскоре вернулся с Николаем во дворец.       Федор слушал всё это и мрачнел с каждым словом всё больше. В этом плане было так много если, что спасти его могла только невероятная удача. Если бы хоть раз спаивание не подействовало, если бы они сменили посыльного, если бы граф Орлов был заодно с восстанием на самом деле, если бы его поймал не кто-то из священников, а параноик Иоанн или его подельники, если бы он сам поверил Иоанну, который написал очень "милое" письмо про Чую после их встречи. Тот факт, что это вообще сработало было невероятным чудом. И то, что Чуя, зная об этом, подверг себя такой опасности, приводило Федора в невероятное бешенство. Это ставило на кон, во-первых жизнь самого Чуи, а во-вторых, если бы план не удался, и жизнь Федора тоже, потому что раскрыть заговор бы стало в разы труднее. Про графа Орлова Федор вообще старался не думать, а то все же сорвется на грубость. Потом его вспомним. — Что ж, я Вас услышал. Можете поблагодарить после Николая, он Вас явно пытался прикрыть, приуменьшив Вашу роль. Я надеюсь, Вы понимаете, что то, что Вы совершили абсолютно недопустимо, по целому ряду причин. Лишь тот факт, что благодаря божественному проведению, не иначе, Ваш рискованный план сработал и заговор действительно раскрыт, заставляет меня закрыть на это глаза. Вы под арестом на неделю, из покоев выйдете только с моего известия и в сопровождении. Если я узнаю, что Вы снова ввязываетесь в авантюры с риском для жизни, не имея ни единой страховки на случай провала, и даже не поставив меня в известность, наказание станет куда суровее. Чуя, при всём моем уважении, но вы императрица, это положение накладывает на Вас не только права, но и обязанности. Вы не имеете права ставить свою жизнь по угрозу. У меня всё. Если вопросов нет, можете быть свободны.  — Мгм… Простите меня, что действовал так неразумно за вашей спиной, ваше императорское величие, просто мне было ужасно тоскливо, вы не обращали на меня внимания, что я думал, что мне все равно уже нечего терять и затеял эту «игру». Я хотел лишь помочь вам, позаботиться так о вас, раз близко вы меня к себе не подпускали… Да и когда мне это сказать то надо было, если вы меня видеть не хотели. А если бы я сказал, вы бы мне запретили, но без внедрения в сам заговор мы бы и не узнали о Иоанне. Федор Михайлович, простите меня, но я очень переживал… думал, что хоть так смогу показать, что по-настоящему верен вам, что смогу доказать, что не так уж и плох. Ведь я.. все предусмотрел. Почтальон тот не просто спаивался, в алкоголе было снотворное, а графа Орлова я проверял несколько раз, является ли он сам заговорщиком, да и он согласился сесть в темницу, чтобы о нем точно не знали заговорщики. При заговорщиках я притворялся глупцом, которым можно управлять, и по их плану должен был я стать следующим правителем, регентом, они подозревали, что у нас уже зачат ребенок… Они рассчитывали, что смогут управлять мной, раз помогли прийти к престолу. Единственное, что да, с собором у меня не было подготовки, я поспешил, но нельзя было времени терять… я согласен на наказание, только не злитесь на меня…       У Чуи даже появились слезы, но быстро проморгавшись, они пропали. Когда тот позволил ему задать вопрос, Чуя встал и подошел ближе. — Во время моего наказания… Вы будете меня навещать?…  — Я бы мог Вам, ваше величество, объяснить подробно каждую Вашу ошибку в этом плане, но не хочу продолжать этот разговор сейчас. А про Вашего "друга", графа Орлова, лучше вообще не напоминайте, пока и его не казнил за компанию с заговорщиками. Рад, что Вам хотя бы совестно, что нервы мне мотаете... — А за что его то… без него это вообще бы не получилось…       Чуя был сейчас даже напуган его словами. Казнить? Орлова? За что?… Но он надеялся, что тот не серьезно. Он же не серьезно?…       Ну Чуя такой, авантюрист. Но ведь правда, если бы он рассказал, ему бы запретили это делать! А Чуя так не может… слишком свободолюбив.       Федор выглядел уже скорее мрачным и уставшим, чем по настоящему злым. Выговорился. Ему, к тому же, сложно было долго злится на Чую. Особенно красивого такого. Злость на глупость его поступков, смешанная страхам за его жизнь, уступала месту облегчению, что всё обошлось, и смирению, что с нравом Чуи это не последний такой инцидент скорее всего. Лучше бы сбегать пробовал... И нервов, и последствий меньше. — Да, постараюсь хотя бы раз в два дня приходить к Вам на ужин. Всё же теперь с этим компроматом и заговором предстоит вагон работы еще, чтобы безболезненно для страны избавится от заговорщиков разом. Федор вздохнул и посмотрел Чуе в слезящиеся глаза. — То, что я злюсь сейчас на Вас никак не повлияет на наше общение. Ваше наказание - арест, а не моральные пытки нас обоих.  — Я буду ждать вас, Федор Михайлович… я рад, что моя работа не прошла просто так, но… извиняюсь, что ничего вам не сказал и действовал скрытно…       Поклонившись, Чуя ушел… Ох, сейчас он не хотел никого видеть. Придя в покои, он упал на колени, пытаясь успокоиться. Слезы так и лились с его глаз. Он все-таки разочаровал Федора… подвел… не смог стать хорошим в его глазах. Все больше вспоминая отца, Чуя ужасно мучалась от самого себя. Воспоминания детства - худшее наказание для Чуи…       Хотя скорее Чуя расплакался из-за всего скопленного стресса. Он действительно очень многое сделал, почти никому об этом не рассказывая и не доверяя. Да и все это время он был с Федором в "ссоре", совсем недавно помирились же. Боялся снова его потерять.       Когда Чуя вышел, Федор с вздохом посмотрел на огромную кучу работы перед собой. Теперь надо было не только придумать, как разделить и по одиночке арестовать всех заговорщиков низшего звена, но и как вообще так выдвинуть обвинения против дворян высшего звена, что бы не спровоцировать беспорядки и новых заговоров.       Технически, Федор мог бы просто их всех казнить. Будь на его месте его дед, он, возможно, так и поступил. Но у того была поддержка армии, церкви и союзников из европы, а у Федора нет ничего из этого. Вся его власть держится буквально на том, что он член императорской династии. За пол года работы, под покровительством церкви, он смог переманить на свою сторону большую часть полков и флот. Благодаря браку и договорам, получил хоть какую то внешнюю стабильность. Но этого было мало для гарантий. Нужно всё ещё действовать осторожнее.       Спустя час, уйдя с головой в работу и успокоившись окончательно, Федор уже более трезво обдумал еще раз их разговор с Гоголем и Чуей. И если Гоголю он всё еще хотел хотя бы врезать, за всё хорошее, пусть и слабо, и с благодарностью за помощь, то вот Чуя... Он всё ещё считал, что он всё правильно сказал. Но Чуя слишком чувствительный. Никогда не знаешь, что для него может стать последней каплей. Вспоминая его покрасневшие глаза, Федор решил, что не смотря на то, что наказание он смягчать не будет, всё же стоит его хотя бы проверить.       По этому, выловив Марию Ивановну, тихо попросил побыть сегодня с Чуей.       На самом деле, по хорошему, с завтрашнего дня стоит начать усиливать его охрану и приставить к нему кого посерьезнее Гоголей. Если заговорщики решатся на отчаянный ход и нападут без плана, то Чуя вполне может стать мишенью их мести. Надо подумать над кандидатом.       Однако, Чуя будет против чрезмерной охраны. Не любит он такое. Когда в дворце не останется ни одного неверного, то и бояться никого не нужно будет.       Если у Федора были фантомы с матерью, с присоединениями, то у Чуи были воспоминания с отцом, которые все больше его пугали. Накахара не хотел, чтобы федор от него отворачивался, не хотел, чтобы тот разочаровывался… он боялся потерять вновь внимание, любовь, как когда-то потерял любовь родителей и получил взамен лишь жестокость отца… Ох, а эти наказания… столб, порка, кровь… От одной лишь мысли, одного воспоминания - бросало в дрожь.       И Марья Ивановна застала его не в самом лучшем виде. Но Накахара не говорил, лишь молча плакал той в грудь.