Лучшая слабость

Кресло слегка поскрипывает под его тщедушным весом, пропитанная потом рубашка неприятно липнет к спине. Силко откидывается на подголовник, позволяя себе немного расслабиться в зелёном полумраке кабинета после тяжёлого дня. Заун — его детище, тяжкий груз и щемяще-беспросветная родина, кривыми ветками улиц разбегается за мутным стеклом витража, как отравленное дерево без листьев и плодов. Отравленное, но удивительно живучее. Силко почти улыбается, если можно назвать улыбкой приподнятый уголок рта со стороны, где лицо не стянуто шрамами и подвижно. Другая половина на попытки сдвинуть мышцы только простреливает импульсами боли, поражает пятнистой слепотой искусственный глаз. Какие бы слухи не пускали, но Силко совсем не безэмоциональный ублюдок, просто раз и навсегда для себя решил, что давать выход эмоциям из-за идиотов и терпеть ноющую боль, вкалывая потом лишний раз Мерцание — бессмысленно. Не поймут: станут плодить небылицы, будут улыбаться, а потом морщиться от отвращения украдкой, за закрытыми дверьми. Силко для них жестокий хозяин, крепко держащий поводок, время от времени вынуждающий цепных псов склоняться к вычищенным до блеска сапогам и вспоминать, кто верховодит в городе-тени. Он способен пустить пулю в висок или отравить, не повысив голос и на полтона. Разве что скучающе посмотрит на бездыханное тело и обронит небрежно Севике испачканный кровью плащ. В грязи и уродстве города, который никогда не видит солнечного света, его правитель опрятен и выхолен, скрывает под шёлковыми рубашками и изящным кроем костюмов провалы между костями и переплетения шрамов от предплечий, поверх вздыбленных вен, до поясницы. Этого видеть никому не дано, но открытое увечье Силко носит не хуже короны, которой у него нет — всё же это не золоченый жирным блеском Пилтовер, чтобы цеплять на голову венец, как какой-нибудь верховный советник. Силко обратил свою слабость в силу и любит задерживать взгляд стеклянно-чёрного глаза с мерцающим огоньком зрачка на химбаронах, вдыхая их страх трепетно-глубоко. Севика ворчит, что после его развлечений они ни черта не соображают на собраниях, но Силко не отказывается от маленьких радостей, которых у него не так много. Впрочем, как и слабостей. Он ни за что не признается, но пружину напряжения внутри него отпускает, когда получается скрыться в комнате над «Последней каплей» ближе к ночи, раскрыв настежь все окна, и самобытный Заун с грязными улицами и озлобленными жителями будет качаться в такт движениям его ладоней, как под контролем умелого дирижёра. В такие моменты Силко сменяет ароматные сигары на дешёвые сигареты, к которым пристрастился ещё в юности, стряхивая пепел в тяжёлую пепельницу с узором из обезьяньих голов и острых цветочных лепестков синей раскраски. Обычно он держит эту пепельницу на рабочем столе, не обращая внимания на озадаченных посетителей и шипение Севики, просто потому что хочет и может себе это позволить. У Силко три слабости — ночи над городом, статуя Вандера, которую он зачем-то возвёл на одной из площадей, и Джинкс. Джинкс, чьи косы свисают с потолка в кабинете, где девчонка соорудила себе гнездо и наблюдает за Силко на встречах. Джинкс с её кусаками-взрывчатками и щеками, перемазанными копотью взрывов и веснушками. Джинкс с развязной походкой, которой не должно быть у девочки её возраста, но она есть, как у настоящего ребёнка Зауна с его неприкрытой правдивостью, отчаяньем в пузырьках Мерцания и голодом всех мастей. Её губы искусаны в психоделических приступах, обветрены вылазками в Пилтовер, где свежий ветер скользит вслед за ней по крышам роскошных домов. Её смех, чаще всего с надломом, эхом разносится по коридорам их общего дома, в котором застать обоих можно только тогда, когда хотят скрыться вообще ото всех. День-другой наедине в доме, где нет окон, без бесконечных проблем с финансами и химбаронами, и без бешеных догонялок насмерть с поджигателями, успокаивает обоих. Силко долго не признавал, что сломанная девочка — его самая постыдная слабость. Упрямо поджимал губы, но молча впускал в свою спальню, не в силах слушать животный вой маленькой Паудер каждую ночь, где нелепая семья из старого революционера, двух разнородных мальчишек и старшей-любимой-самой-самой сестры погибала, оставляя её одну. Девочку приходилось крепко держать, чтобы не пыталась расцарапать себе лицо, но самого Силко она даже тронуть не пыталась, заходясь в истеричном плаче. Едва немного попривыкла к новой жизни, Силко заставил Севику заниматься с ней боёвкой, угрожая утоплением в баке с химикатами, если хоть волос с лохматой головы приёмыша упадёт во время этих тренировок. Он плохо понимает, как пережил её подростковый бунт — постоянно держал поблизости стакан с виски и вымучивал плоховатые попытки восхищения, потому что: «Классные же татуировки, пап, правда-правда-правда? Джорджано обещал, что набьёт ещё облачка на руке, но чешутся они жутко!»; пространно размышлял о том, что Вандеру повезло умереть, иначе он бы не выдержал жизни с подростками в доме, а у Силко на руках оказалась только одна: «Он сам выпал из окна, честное слово, я только мимо проходила» «Пуля прошла по касательной, а Севика не дала мне догнать тех говнюков, скажи ей, чтобы не таскалась следом, мне нянька не нужна!» Силко с торжеством наблюдал за смертью Паудер и рождением Джинкс, направляя и вылепляя из нескладной малышки Вандера своё опасное, непредсказуемое и самое прекрасное творение. Силко вздыхает, отворачиваясь от окна. Дела ждать не собираются, донесения и отчёты неровной стопкой скопились на углу стола, придавленные своеобразным пресс-папье в виде шприца для инъекций. — Скучал по мне? — мягкий прыжок с бряцаньем металла всколыхнул воздух, на плечи легли узкие кисти с обгрызенными ногтями — на каждом по кислотному монстрику. Джинкс резко развернула кресло, взобралась Силко на колени, прильнув всем своим хрупким телом, оплела в неловком объятии. Голову склонила пониже к его грудной клетке, неудобно крючась, но Силко давно разгадал, что девочка так слушает сердцебиение. Ровный ритм его сердца успокаивает её призраков, которые кружат непрестанно невидимым хороводом вокруг Джинкс. — А ты? — отвечать вопросом на вопрос их любимая игра, она позволяет обоим отвлечься и развлечься, слушая друг друга. Джинкс хихикает — почти нормально, значит, голоса на какое-то время перестали терзать, дали короткую передышку. Силко видел в её убежище кукол из хлама, кукол-людей, кукол из прошлого, но вопросы не задал тогда, не собирается и сейчас. Он убеждён, что когда-нибудь они Джинкс отпустят, позволят дышать полной грудью без хаоса, беспорядочной стрельбы и искристого безумия на донышках васильковых радужек. Он верит, что она справится, не сломается, поэтому слушает нестройный рассказ про танцы на улицах, свежие новости из верхнего города и новинки в лавке-помойке Иерихона. По его мнению слабости — это бесконечная боль, скорбь и то, что разрушает исподволь, незаметно стачивая каркас. В жизни Силко их не много, но Джинкс — лучшая из тех, что проклятый мир ему подарил.