А у нас в сарае пидорас, а у вас?

А Джисона всё достало. Затрахало так, что сказать стыдно. Вообще-то, он человек спокойный, почти уравновешенный. Познал нирвану где-то в глубине души и, испугавшись, затолкал обратно. Он не любит, когда бьются тарелки, кричат люди, шумит пылесос или гудят машины. Когда это всё происходит вместе и сразу, он вообще не любит ничего. Поэтому летом он всегда уезжает на дачу раньше родителей на недели две, пол подметает веником, посуда у него вся пластиковая, а людей вокруг можно пересчитать по пальцам искалеченной руки. И всё-таки бесится он сегодня знатно. С утра роняет на ковер два горшка подряд, веник ломается от того, как рьяно он им метёт и так вполне чистый пол, а наушники отправляются в путешествия по волшебному миру канализации – порталом туда им верно служит унитаз. Всё валится из рук, под ноги, на голову, из головы, и прямо на мизинец левой ноги. В попытках придумать какую-нибудь поэтичную метафору для описания своего состояния, он со всего маху вмазывается им прямо в косяк и вопит так, что в соседнем дворе начинает заливаться собака. Хочется в порыве злости долбануть треклятой конечностью в тоже место ещё раз, чтобы она или отвалилась или хотя бы перестала болеть, потому что сколько ж уже можно, в конце-то концов! Кажется, что так сильно Джисон не раздражался ещё никогда. Даже на четырнадцатое февраля, когда вся школа была увешана розовыми шариками в форме сердечек и наклейками со стреляющими кудрявыми купидончиками, а такая милая, до звёздочек нравящаяся одноклассница вдруг рассмеялась на весь коридор и полезла обниматься к его соседу по парте, махая своим конвертом с валентинкой так, что не понял бы контекста происходящего разве что слепой, потому что не увидел бы румянца, которым так стремительно зарделся вечно хлюпающий, веснушчатый Пак. Даже тогда Джисон лишь устало вздохнул и отвернулся к окну, где уже во всю зеленели почки на деревьях, снег давно подтаял, создавая лужи на дорогах и у Джисона в ботинках, а в довесок ко всему столь живописному пейзажу ещё и сверкала на солнце капель. Даже тогда, при всей своей безнадёжной влюблённости и всём своём глубоко и навсегда разбитом сердцем, он чувствовал себя менее взвинченным. Кажется, встреть он эту одноклассницу сейчас, убил бы одним взглядом, хоть она тут и не причём. Не виновата уж точно. Что было бы, появись перед ним сейчас его сосед по парте, лучше даже не представлять. Эта зимняя история посреди пекущего июля тоже погоды сильно не делает, а наоборот только выбешивает вновь. Собака всё ещё оглашает округу своими надрывными воплями и завываниями, мизинец всё ещё болит, а Джисону просто хочется сесть и расплакаться. Он дома совершенно один, но спрятаться куда-нибудь хочется так, будто вокруг снуют толпы гомонящих людей, поэтому уже через пять минут он сидит в сарае за домом, прижимает к груди коленки и всё-таки шмыгает носом. Но теперь-то можно, теперь-то он один. Хотя, он и в доме... – Ты чего ревёшь? – из темноты раздаётся чьё-то любопытное сопение. Джисон чувствует, как на затылке шевелятся и встают дыбом волосы. В ответ таинственному жителю сарая он может только икнуть, всхлипнув и шмыгнув одновременно. Тем временем, темнота перед ним шевелится: откуда сверху валится, кажется, мешок с картошкой, прямо под ухом грохает ведро, а под ноги падает лопата. Чётко, будто целился кто, на больной мизинец. Джисон орёт матом на весь сарай. Орёт старательно, уверенно и растягивая последнее "да какого ж хрена!?" в одно большое пронзительное "а". Где-то в другой вселенной только было угомонившаяся собака закатывается опять. Глаза привыкают к темноте и теперь становится понятно, что сверху свалился отнюдь не мешок. Джисон приглядывается и понимает, что тряпица, под завязку набитая чем угодно, была не таким уж и плохим кандидатом. Перед самым носом на пыльных досках и пожухлой траве, стоя на четвереньках и потирая ушибленный локоть, обнаруживается некто. И этот некто бесстыдно пялит на Джисона свои наглые зенки, насколько можно судить по его силуэту. В упор, не отводя взгляда. Будто пытается разглядеть в этом мраке что-то конкретное. Будто уже разглядел и теперь обрабатывает информацию. Такой же медленный, как кассовый аппарат в круглосуточном, разве что вместо экрана загрузки неестественно подвисшая поза и активное шевеление в области лица. Это он так резво моргает что ли? Бесит. – Наорался? – загрузка, по всей видимости, завершена, и некто с молниеносной скоростью сменяет режим обработки на "познакомились, пора и доебаться". Джисон от такой наглости аж шмыгать перестаёт. – А я не по твою душу орал, знаешь ли. Хотя нет, вру, по твою. Ты какого хера здесь забыл? – он тоже, между прочим, умеет быть вредным и колючим, так что наглый незнакомец может с честью сложить полномочия мудака и передать их законному обладателю. И хозяину сарая к тому же. – У меня тут база, это мой сарай, – с уверенностью выдаёт некто, продолжая с завидным энтузиазмом моргать на каждое слово. На каждый слог почти что. Стоп. Что этот крендель только что выдал?.. – Ну ахуеть, – всё, что может сказать Джисон. У него натурально нет слов. – Сам в шоке, – как-то даже гордо выдыхает некто, кряхтя и отряхиваясь поднимаясь с четверенек, – так что советую оправляться и валить, я гостей не особо люблю. У Джисона от этой пробивной дерзости, от этой надувной важности и такой сучьей интонации аж искры из ушей сыпятся, а из глаза валит пар. Он сейчас правильно понял, что какой-то левый хер залез в его, Джисонов, сарай, уселся, скорее всего, на крыше и, к примеру, радостно объедал его вишню, самыми увешанными ветками как раз выходящую к люку-тире-двери-наверх? Он правильно понимает, что вот эта вот сущность, услыхав, как Джисон ломиться внутрь, дабы уединиться в эмоционально тяжёлую минуту, по-крысятски притаилась там, на лестнице, и слушала, как он тут распускает нюни добрые минут пять, чтобы потом, опять же, абсолютно по-крысятски напугать его бедного-несчастного до усрачки, послушать, как он сквернословит ещё минуты три, а потом съерашиться ему на бошку, при этом своротив лопату и отбив последние суставы его исстрадавшегося мизинца? А в довесок ко всему, оправившись, скорчить невозмутимое ебало и начать выгонять его из, Джисон повториться, собственного, блин, сарая? Да ещё с такими выражениями, будто в его королевские угодья забрался какой-то тупой индюк, хотя должен был отправиться на его королевскую кухню в его королевский суп. Джисон сейчас ничего не перепутал? Всё правильно интерпретировал? Из мыслей его заставляет вынырнуть скрип со стороны двери. Она, будто извиняясь за своё дизертирство, с жалобным писком открывается, буквально озаряя темноту сарая светом в конце туннеля. Только свет это Джисону нахер не сдался, поэтому, когда его заслоняет тёмная фигура этого наконец поднявшегося поганца – может, он реально дед? Так щелкать коленями тоже уметь надо, – он сильно не горюет, а быстро переводит испепеляющий взгляд на теперь ставшую более чёткой вражескую рожу. Некто, не отводя меланхоличного своего взора от наверняка перекошенного табла Джисона, с деланной ленцой приседает в поклоне и шире отворяет всё ещё слабо протестующую, надо сказать, дверь. Пару раз моргнув, он медленно поворачивает лицо, подставляя солнечным лучам прямой, будто линейкой равняли, наглый нос, пушистые, как у телёнка, ресницы и высокий лоб. Смотрится это со стороны сценой из какого-нибудь сопливого мюзикла, но всю киношность момента обрывает требовательное: – Ну-у? – конец он растягивает, как жвачку, которая уже потеряла и вкус, и цвет, и новизну, и шарм, которую он уже откровенно задолбался жевать – того и гляди выплюнет, причём под ноги, и уж точно не свои. Последняя прифантазированная деталь доводит Джисона до окончательной точки кипения, и он стремительно подрывается вверх, сразу хватаясь за так и просящийся воротник рубашки. Нет, ну вы только подумайте, этот напыщенной придурок ко всему прочему ещё и в рубашке! В середине долбанного июля, когда Джисона ночью разбуди, он не вспомнит, в какой он класс перешёл, этот идиот носит рубашку – предмет одежды, который любой нормальный школьник в конце учебного года запихивает поглубже в шкаф, если не сжигает, и не достаёт вплоть до первого сентября. А он в ней ходит летом, ходит, насколько можно судить по её состоянию, постоянно, да ещё и лезет в ней в чужой, мать его, сарай и имеет наглость выпроваживать хозяина этого самого сарая из своего родного, простите- – Баранки гну! Валить, говоришь, да я тебе сейчас так ввалю, ты забудешь, в какой стороне у тебя дом родной находится, если он у тебя, конечно, есть, а судя по тому, что ты таскаешься по чужим дворам и лазаешь в чужих сараях, у тебя ни дома, ни родни, ни совести, ни чести! – на последнем слоге своей выданной на одном дыхании тирады Джисон рывком отдирает вытаращившего свои тупые глазища да-как-же-тебя-ещё-паскуду-обозвать от косяка, пару раз встряхивает так, что у того башка только и успевает туда-сюда болванчиком мотаться, и под зад выпинывает на свет Божий. Башней прямиком в невыкопанный репейник. Вообще-то, мама просила разобраться с ним ещё в прошлом году, и как же всё-таки удачно, что Джисон благополучно на эту просьбу забил. Зато теперь развлекайся не хочу, хоть целый день всяких проходимцев в него мордой сувай. Как говорится, и красота, и удовольствие. Тем не менее, не позволяя себе как следует насладиться видом торчащей из кустов жопы поверженного неприятеля, Джисон с грохотом захлопывает поскуливающую, будто провинившаясь шавка, дверь и с чувством выполненного долга плюхается обратно на пыльные доски. Дверь он для надёжности подпирает валяющейся тут же лопатой: так, чтобы черенок служил задвижкой и не позволял всяким напыщенным мудакам нарушать его уединение вновь. Фух. Вот теперь можно выдохнуть, угомонить разогнавшийся пульс, спокойно обдумать эту – кажется, у Джисона дёргается глаз – ситуацию, это, можно сказать, из ряда вон выходящее происшествие, это вопиющее преступление, это... Сверху, заставляя Джисона почувствовать что-то вроде дежавю, раздаётся до боли знакомое кряхтение, и в просвете из люка появляется взъерошенная макушка. С тут и там торчащими колючками репейника. Пиздец. – Если ты думаешь, что я тупой и не знаю про наружную лестницу, я всерьёз смею сомневаться о твоём общем представлении о безрассудно вверенной тебе территории. Ты сам-то точно здешний или просто решил поиграть в клоуна и отжать мою базу? – макушка пропадает – видимо гадёныш собрался очищать пёрышки от колючек, – но слух всё ещё режет непробиваемой интонацией единственного всё сейчас понимающего приверженца правого дела. – В клоуна здесь играешь только ты, – неожиданно апатично даже для себя отзывается Джисон, беспомощно растекаясь по сухой траве вперемешку с пылью от дощатого пола и как-то даже смиренно вглядываясь в кусочек синего неба в потолке. Сил спорить, что-то доказывать, а уж тем более выгонять этого паршивца уже нет, поэтому он просто смиряется с временными, как он всё же не перестаёт надеяться, неудобствами и слушает, как наверху отдираются и выбрасываются обратно в заросли такие, оказывается, бесполезные репейниковые колючки. Вдруг, один из снарядов приземляется прямо на его футболку, но Джисон не видит резона растрачивать энергию даже на то, чтобы просто его отцепить. И, возможно, если бы хватало воли, кинуть обратно в люк. Даже сама идея о стольких действиях утомляет, поэтому остаётся просто лежать. Лежать, лежать, лежать и смотреть, смотреть на будто вырезанный из цветной бумаги кусочек пронзительно-голубого июльского неба. Лежать и- – Тебя зовут-то хоть как, самозванец? – раздаётся до того незаинтересованным голосом, что Джисона аж потряхивает, не смотря на свои недавние планы, взлететь по лестнице и скинуть этого ебаната с крыши в уже ставшие такими родными кусты. Этот петух, понимаете ли, поимел честь поинтересоваться, к кому это он тут так упорно ломится уже на протяжении добрых минут сорока – вот услужил, а? Как-как он его там назвал? «Самозванец»? А он тогда, наверное, лауреат первой степени в номинации «Самый Ебланский Знакомый Года», не иначе. Такого бы знакомого как тех самых друзей – за хобот и в музей. Хотя, Джисон уверен, в музеях такую хуйню не то, что не принимает, за неё штрафуют поди. Мол, вы нахера это чучело откопали? Мы его и так и сяк, вот только отделались, а вы его обратно припёрли, ну ёбен в бубен... От этой мысли на лице проступает какая-то довольная даже улыбка, и Джисон, на радостях отупев, бездумно выдаёт: – Джисон я, – и тут же хлопает себя по губам. Вот ведь сукин сын, и как только... – Не особо приятно познакомиться, самозванец Джисон-Я, – сверху снова сыпется репейник, и на этот раз прилив сил для контрольного броска чуть ощутимее, чем в прошлый. – Меня можешь звать Ли Минхо. Или просто Минхо. Хотя, скажу тебе по секрету, звать меня, как правило, не надо, я сам прихожу. – Я смотрю, ты распизделся больно, прям-таки не заткнёшь. Это на тебя так поцелуй с землёй-матушкой влияет или ты в вежливость по-петушиному пытаешься? – всё ещё весьма апатично выдавливает Джисон. Конечно, этого Ли Минхо звать не надо, таких обычно наоборот гонят пинками и куда подальше. Джисон вот честно попытался выполнить свой священный долг, но разве ж от такого гандона просто так отделаешься. – Я просто вспомнил, что умственно отсталые не понимают стандартную человеческую... – Ага, – Джисон не может удержаться от ядовитой усмешки, – поэтому милосердно переключился на слог из сокращённого пособия «Учимся хамить красиво, с использованием биологических терминов», я угадал? – Джисон чешет подбородок, и ему почему-то думается, что там, на крыше, этот... Эх... Сил обзываться даже про себя больше нет. Он за этот час испортил себе карму, кажется, на жизнь вперёд, так что сейчас пусть... Пусть там на крыше тоже почёсывается этот Ли Минхо – да у него само имя хуже оскорбления, – ну или Джисону так просто думается. Он сегодня и сам несколько раз приложился, и этому недоумку пару-тройку ласковых прописал – тут хочешь не хочешь, а связь образовывается. Что-то сродни двум половинкам разрубленного лопатой червя, но в обратную сторону. – Ну какой же идиот, а... – вздыхает Джисон, краем уха улавливая похожие интонацию и фонетический состав со стороны люка. Да это просто смешно! – Чё ты там бурчишь? – Джисон таки собирается с духом и, по-хозяйски неторопливо поднимаясь наверх, впервые за вечер что-то спрашивает не для того, чтобы уколоть, а потому что правда интересно, но все его старания машут ручкой, кидая на прощание вместо знака мира средний палец, ведь, конечно, какое там ответить вежливостью на вежливость, когда можно: – С моей базы вали, говорю. Усевшись на краю люка, Джисон только затраханно вздыхает. Опять.