Вкус твоей жизни

«Шум. Каждый раз он подступает незаметно. Ползучей змеёй проникает в голову и растекается холодной дымкой, полностью охватывая и неконтролируемо парализуя тело. Давит до дрожи в руках пронзающими иглами, оглушает, заставляя в паническом испуге скорчиться и жадно глотать воздух. Затем спадает. Рассеивается, подобно зыбкому туману, оставляя разум в накатывающей смиренности. Обнадёживает. Вновь пускает новые трещины, впивающиеся под кожу до болезного крика и понимания, что этому не будет конца. Не выбраться из терзающих пыток, затянувшихся в непрерывный круговорот. Раздаётся обессиленный всхлип навстречу тщетному Обречён».

***

Ночную тишь разбавляют звонкие цикады, голосящие с разных сторон, что въедаются в голову до нестерпимого скрежета, образуя неразборчивый гул. Тусклый фонарный свет, отражающийся от каждого дома, еле видно заполняет узкие улицы вдоль всей деревушки, которая, как на первый взгляд, будто давно заброшена. Забытая человеческим теплом, заседает под толщей пыли, продолжая медленно гнить в пропитанном глухом безмолвии и зарастать пушистым мхом, усыпанным по всей длине деревянных стен. Заостряя внимание, наверное, у каждого возникала бы подобная мысль, как в наступлении полумрака, всё сразу приобретает мертвый вид. Если днём здесь можно было заметить признаки людского духа, то позднее, лишь где-то издали мелькающие силуэты живности, особо активные в это время. Стрелка часов доходит к полуночи. Яркая вывеска Круглосуточно невзрачно мерцает, привлекая своим светом скопившихся вокруг неё насекомых. Чонгук стоит в дверном проёме входа в небольшую пекарню, расположившуюся на невысокой возвышенности, к которому ведет наклонная лестница. Последний раз окидывает усталым взглядом местность и возвращается за кассу, подавляя очередной зевок. Его смена наконец закончена, но сил, чтобы собраться, и вовсе нет. Здешний хозяин известен своей богатой, но до жути расчётливой натурой, поэтому даже ночью пекарня не смыкает глаз. Про него ходит много слухов, каждый умудряется вставить свои пять копеек про то, как недоволен идеей новой постройки, что якобы портит их мирную атмосферу своими попытками оживить привычное спокойствие. Но это Чонгуку только на руку, ведь работа на износ хорошо доплачивается, хотя непонятно, кому в такой час взбредет в голову отведать, скажем, кофе с пряностями. Разве что безумцу. Не сказать, что посетителей совсем нет, но и не похвастаешься забитой очередью, поэтому каждый день проходит практически в уединении, что, опять же, очень удобно. Чонгук не переносил скопление разом большого количества голосов, движущихся вечным потоком безликих теней. От этого его грудь сковывает и бьет по легким без возможности на новый глоток воздуха. Так случалось, когда он жил в самом эпицентре суетливой городской жизни, где каждый закоулок был пронизан смутными отголосками. Чонгук снимает с себя форму, утомлённо ерошит чёрные волосы, небрежно спадающие на глаза, и идёт в служебное помещение, чтобы смочить тряпку и убрать перед уходом рабочее место. Включает кран в раковине, что с неприятным треском сразу начинает пускать в ход ржавчину, заставляя себя ждать. Чонгук протяжно вздыхает, откидывает клочок ткани вглубь стекающей воды. Жмёт руками края холодной керамики и невзрачно засматривается в своё отражение слегка заляпанного зеркала. Перед ним бледнокожий парень, с круглыми, подобно чёрным безднам, глазами. Сухими, сомкнутыми в тонкую линию, губами, ниже которых располагалась почти незаметная родинка. Его лицо не выдавало каких-либо эмоций, но выглядел, одним словом, изнурённо, будто не спал несколько ночей подряд, медленно оседая на дно с пребывающим в нем недугом. Сам за себя говорил взгляд, что казался потухшим, без играющих бликов и намеков на позитивные нотки, даже зрачки были еле различимы в этом блуждающем помутнении. В какой-то момент Чонгук ловит себя на мысли, что ему жаль этого парня, но сразу же задаётся вопросом — из-за чего именно возникает это чувство. Кто он? Как зовут? Почему один? Или же этот болезный вид заставляет так неотрывно и изучающе смотреть в пустые глаза напротив. Чонгук не замечает, как произносит это вслух. Тусклый свет от потолочной лампочки рассеивается, мутным отблеском мельтешит по комнате. Внимательно, не прерывая зрительный контакт, Чонгук с какой-то любопытной осторожностью тянет к отражению свою холодную ладонь. Плеск воды глухо отражается эхом в ушах. Окружающие серые стены расплываются в поле видимости. Все становится второстепенным, маловажным. В голове множество вопросов, которые, все как один, навязчиво прокручиваются, нестерпимо ожидая своего ответа. Но его нет. И не будет, ведь Чонгук сам не знает. Сам готов был вывернуть разум наизнанку, лишь бы скорее они покинули его. На пол пути его рука содрогается, заставляя переметнуть внимание на себя. Это приводит не только в чувства, но и в тут же накатывающий страх. Его ладони до безрассудства накрывает судорожной тряской, а в глаза ударяет неприятное покалывание от пристального взгляда, видимо, упустившего возможность даже моргать. Чонгук слегка подкашивается, хватается за ворот толстовки, крепко сжимая пальцами ткань, и, облокотившись рукой о край раковины, пытается отдышаться с приступами кашля, ведь воздуха почему-то катастрофически не хватало. Зеркало запотело от до сих пор, теперь уже чистой, сочившейся под напором, горячей воды. Стекающие по нему капли оседали вдоль плиточной стены, оставляя длинные линии, которые позволяли разглядеть в нём размытое отражение. Только теперь Чонгук на него не смотрел. Пробыв так какое-то мгновение, он с затруднённым выдохом всё же закрыл кран, взяв пропитанную тряпку, что тут же обжигала до неприязни ладонь, но это мало ощущалось, лишь на лице появились кривые нотки впивающейся боли. Делая пару неуверенных шагов назад, его голова постепенно приходила в ясность, а сердцебиение выравнивалось в привычный ритм. Глаза опущены в пол, а сжавшиеся неровно губы дрожали, избегая нового контакта с повисшим прямо перед ним зеркалом. Чонгук потупился, сильно сжимая неугомонное запястье в попытках унять приступ. Забыл, допустил ошибку, дал волю любопытству, перекрывающему все принципы. Но уже поздно. Образ отпечатался в голове и растворился, словно и не было, не собирался. Он корит себя. Никогда. Никогда не позволит больше дать скопившимся мыслям слабину. Всё это вновь нагнетает до новой накрывающей волны, не унимается, уже наготове нанести повторный ход, но резкий шум снаружи выводит, отгоняя сгущавшиеся тучи вмиг. Чонгук реагирует, поворачивая голову в сторону на источник. Сразу понимает кто это, ведь другого и не могло быть. Смиренно собирает последние силы, будто ничего и не было, хотя чуть замявшись на пороге, выходит, не оставляя незамеченными проявляющиеся красные следы от стальной хватки пальцев. Отражение исчезает вместе с ним, оставив после себя глубокую неровную трещину. В какой-то момент ему становится спокойнее, ведь мысль, что как всегда запоздалый Юнги наконец пришел на смену, не может вызывать иных чувств. А сейчас буквально помог не пересечь тонкую грань рассудка. С ним всегда так, хоть он и выглядит весьма сурово, но узнай его получше, можно с точностью утверждать, что это добрейшей души человек, который сам не догадывается, как помогает Чонгуку уйти из запутанного лабиринта подсознания, выход из которого порой даже невозможен. Но… Чонгук еле заметно тормозит, щурит глаза от непривычного яркого света, позволяя за секунды освоиться. Напряжённо сжимает в кулаки пальцы, от чего пускает на пол пару влажных капель. Не он. Присмотревшись, заметил что образуется незнакомый силуэт, что также косо окинул на Чонгука взгляд, отрываясь от меню пекарни. Из губ тут же вырывается озадаченная ухмылка, а брови слегка дрогнут в удивлении. Время 1:23. Вот и он, первый безумец.

***

По помещению раздаются приглушённые шаги, медленно сменяющиеся такой же еле отразимой вознёй за барной стойкой, у которой заседал пришедший мужчина. Чонгук сразу почувствовал на себе пристальный взгляд, прожигающий его насквозь, но сам не реагировал, старательно показывая, что его это мало волнует. Хотя за этой нейтральной оболочкой в нём не перестает насаждать удивление. Он быстро проводит тряпкой по поверхности, захватывая ею пыль. Чужой взгляд карих глаз, которые прикрывали волнистые каштановые волосы, вьющиеся в разные стороны, был пронзающий, тяжелый. Нос плавно переходил в основание, а пухлые губы были сомкнуты, слегка поджаты. Чонгук всегда был очень внимателен даже к мелочам, поэтому хватило пару секунд, чтобы уловить это. Тот выглядел молодо, и это первое, что было подмечено, вызывая такую реакцию. Ведь зачастую сюда заходили только местные, а они уже давно перешагнули за порог к старости, и каждый, как ни странно, Чонгуку был знаком на лицо. К тому же, не мог отрицать факт того, что мужчина был довольно-таки красив. Но вот только не понятно, как занесло такую городскую особу в обычную кафешку посреди невзрачной деревушки. — Кофе? — решается говорить Чонгук, и откладывает затею прибрать место. Но ответ, почему-то, не идёт, заставляя дальше прибывать в нагнетающей тишине. Он начинает мешкать на месте, пытаясь ухватиться глазами за что-нибудь, лишь бы подавить неловкое положение, но почти вздрагивает, когда в ушах отражается грубоватый посторонний голос. — Крепкий. Без сахара. Чонгук кусает внутреннюю сторону губы, незамедлительно откликаясь на просьбу, поворачивается спиной к стойке, и, немного наклонившись, тянет руку к стеклянной чашке, расположенной на небольшой полке, но тут же одергивает, на долю секунды замирая. — С собой, пожалуйста. Почему так реагирует? Потому что до сих пор ощущает себя под прицелом пристальных глаз, которые, наверняка, уже успели изучить его с ног до головы, вгоняя в неизбежное напряжение. Именно сейчас Чонгук прокручивает в сотый раз образ Юнги, до душевной учтивости выражая свою благодарность за то, что его смена началась полтора часа назад, но тот до сих пор не соизволил явиться, а он, по окончанию своей, до сих пор пребывает под гнетом нескончаемой работы. Взяв бумажный стаканчик, Чонгук вновь поворачивается, берясь уже за кофе. В мыслях отражается звук стрелки часов, разделение которых цифрами повторяются в голове из раза в раз. Один. Два. Три. Три. Два. Один. И самому становится непонятно сколько он это повторил. Руки слегка подрагивают, но должно выполняют свою работу, осторожно переливая горячий кофе. Взгляд невольно приподнимается. Не может. С невзрачной любопытностью желает посмотреть на мужчину напротив сквозь спадающую на глаза челку. — Когда я зашел сюда, то уже не надеялся, что смогу отведать хваленное местное кофе. Я прождал около десяти минут. Чонгук распахивает глаза, то ли от неожиданной попытки незнакомца завязать разговор, то ли от понимая сколько времени прошло с того, пока он отлучался. Пока приходил в себя. Мужчина не прекращал играть в гляделки, но уже слабо улыбался, от чего становилось более настороженно. Быстро хлопая ресницами, в голову ничего оригинального не приходило, но не расскажет же он всё как есть. — Моя смена давно закончилась. — Вот как. Но тогда почему ты до сих пор здесь? «Как раз таки из-за таких как ты», чуть ли не вырывается у Чонгука, но он подавляет шипучую дерзость, лижет пересохшие губы, накрывая бумажный стакан плотной крышечкой, и берет в руку, тут же протягивая. — Ваш кофе. В ответ летит какая-то разочарованная ухмылка. Наверное, не предугадал, что у Чонгука не будет ни сил, ни желания поддерживать бессмысленные расспросы. Намеревается убрать руку, но её слегка задевает чужая, перехватывая горячий кофе длинными ровными пальцами, на одном из которых красовался тонкий ободок серебряного кольца. Случайно или умышленно, гадать не хотелось, но подметить, насколько гармонично это смотрелось, успевает. — Мне пора, спасибо за кофе, — на стол падают две крупные купюры, а затем слышатся отдаляющиеся шаги. — Надеюсь, в следующий раз ты будешь более разговорчив, — добавляет мужчина, давая понять, что ещё вернётся, но Чонгук пропускает это мимо ушей, сразу смекает, смотря на сумму, недовольно нахмурив брови. — Но здесь больше, чем нужно. — Чаевые. Оставь себе. Сказал как отрезал. Точно так же и ушел. Чонгук провожает косым взглядом скрывающегося за входной дверью мужчину, что так и не спускал с лица непринужденную улыбку, а сам издает хриплый выдох, таивший за собой накал вопросов. Он опирается ладонями о стол, опускает голову, крепко зажмурившись. Устал. От мыслей. Людей. Разговоров. От безысходности. От бессилия. От себя. Невыносимо, до разъедающей в висках пульсации и нестерпимого от этого скрежета зубов. На повторный звук открывающейся двери уже не реагирует. Слышит встревоженную возьню, попутно сопровождающуюся запыхавшимися вздохами, и, не заставляющими себя ждать, оправданиями. — Юнги. — Чонгук, в этот раз действительно… — Я бы обязательно выслушал про очередные дела срочной важности, не будь настолько усталым, что даже не в силах связать и пару слов, — перебивает, без настроя больше трепать языком. А Юнги сразу понимает, оставляя все приготовленные объяснения на потом. — Как скажешь. Ты иди проспись, а завтра я к тебе заскочу, как раз и приму должным образом все твои претензии, — Юнги проходит за стойку, хлопая Чонгука по плечу, что вызывает у него озадаченную усмешку. — Не подумал, что не в том положении, чтобы ставить условия? — Чонгук с безрадостной улыбкой закатывает глаза, слабо мотнув головой, хотя подсознательно принимает такой расклад, но отстоять своё недовольство же надо. — Понял-понял, не злись. Пока Юнги старательно давил виноватый вид и готовил рабочее место, Чонгук, собрав оставшуюся энергию в себе, сходил за сумкой, накинув её через плечо, уже выдвигаясь наконец уйти из пекарни. Круглая луна озаряла своим светом, придавая всему различимую картину, рассеивая мрак, скитавшийся среди домов. Падал на расположенные деревья, холмами возвышавшиеся над округой. Отражался на глади дальнего моря, медленно перекатывающегося тёмными всплесками волн. Свежий ветер приятно обдувал, проникая через открытое окно, и тревожил покой покрывающей его занавески. — О, а это добро откуда такое? — нарушает долгое молчание голос Юнги, в звучании которого была неподдельная удивлённость, засматриваясь на крупную сумму, так и оставшуюся нетронутой на барной стойке. Чонгук приостанавливается, кусает губы, вставляя наушник в ухо, а второй рукой приоткрывает входную дверь, еле слышно хмыкая. — Чаевые.

***

Сквозь еле заметную щель просачивались игривые лучи, отражающиеся на полу длинной полоской в царившем полумраке. Рядом лежала та самая рабочая сумка, а чуть поодаль небрежно скомканная чёрная ветровка с кроссовками. В самом центре небольшой комнаты располагался столик. На нём множество разбросанных бумаг, одни из которых скомканы, как будто бы в эмоциональном порыве нещадно порваны. Потрёпанный серый альбом, из которого торчали уголки фотографий. А рядом с ножками беспорядочные стопки книг. Одним целым — невыносимо режущий глаза бардак. И все это сделал лишь один невинно сопящий Чонгук, без зазрения прикрывавшийся тонким покрывалом. — Это же насколько надо устать, чтобы завалиться спать даже не переодевшись, — вполголоса проговорил Юнги, только зашедший за порог дома. Он поднимает разбросанные вещи с пола, убирая их на стул, а сам, минуя столик, идет к небольшому окну, распахивая занавески в сторону. — Чонгук- а уже обед. Если ты сейчас не встанешь, то упустишь свой шанс отплатить мне за вчерашнее, — Юнги садится у края мягкого футона и слышит хриплое мычание с приглушенным ёрзаньем. — Так почему ты ещё здесь? — Чонгук зевает, сонно потирая глаза. — Не упускай шанс, беги, пока можешь, и дай мне поспать. — Не пойдет. Я же обещал, — Юнги хмурит брови, скривив губы, а Чонгук слабо хмыкает, поворачиваясь на бок, и вновь с головой уходит под одеяло. — С тебя завтрак, — бросает напоследок, как бы намекая, что услуги вперед, а потом уже все разговоры. Юнги ничего не остаётся, кроме как покорно согласиться. Во-первых, чтобы поднять вечно сонного медведя, что никак не собирался выходить из спячки. Во-вторых, тут играет роль совесть. Чонгук так много раз покрывал его, жертвуя своим временем, что даже не счесть. Он ему во многом обязан, поэтому не канючит от подобного рода просьб. Но Чонгук, почему-то, постоянно скромничает. Всегда закрывает на это глаза, хоть и паясничает каждый раз, но все равно избегает, говоря, что в следующий раз точно. Это наверное казалось бы забавным, не знай Юнги всей правды, но ему лишь приходится делать вид, что это так. Как же гадко. Он кидает косой взгляд на альбом. От себя.

***

— Ну как? — Могло быть и лучше, — пережёвывая приготовленный Юнги омлет, отвечает Чонгук, лениво смыкая челюсти. Его волосы неопрятно торчат в стороны, а на лице до сих пор проскальзывали блеклые нотки изнуренности, хоть и сидел камнем, молча трапезничая, но от Юнги такое не скроешь, понимал, что тот спал катастрофически мало. — Ага, а вот сам уплетаешь за обе щёки, — подмечает с улыбкой Юнги, наблюдая за младшим, сидя на полу по другую сторону небольшого стола. — Неправда, — кладя кусок в рот, наигранно хмурится Чонгук. — худший завтрак в моей жизни. Юнги тихо смеется, наблюдая, как Чонгук с аппетитом доедает оставшийся омлет, а затем встает с места, тихо сказав спасибо, что еще больше вызывает на лице довольную улыбку. Юнги помнит Чонгука ещё с малых лет, когда тот частенько приезжал гостить к бабушке. Разница в их возрасте была не особо значительна, каких-то шесть лет, которая, порой, при разговоре вовсе не замечалась. Тогда Юнги был подростком, захаживал после летней отработки в пекарню, чтобы отведать самые вкусные, казалось, на свете булочки. Кстати, говоря о них, Юнги по сей день помнил яркий вкус и аромат той выпечки, что до сих пор невольно вызывала слюнки изо рта. Помнит Чонгука, что без конца крутился вокруг своей бабушки, постоянно вызываясь в помощники, а та одаривала его самой что есть светлой улыбкой, говоря, чтобы тот следил за пришедшими гостями, которые должны обязательно уйти довольными. Примерно так Юнги и познакомился с Чонгуком, когда собирался уйти с отчаянным лицом из пекарни, разочаровавшись неудачным днём, но тут его настигли заинтересованные чёрные глазки и маленькая ручка, что держалась за край школьной формы. — Ты чего это лыбишься? — с непониманием выгибает бровь Чонгук, что тут же отворачивается от него, усаживаясь рядом с небольшой гостиной стенкой, где была такая же полка, и выбивает перед глазами Юнги остатки нахлынувших воспоминаний. Он с теплотой усмехается, ковыряясь вилкой в своей порции омлета, так и почему-то не тронутого, наблюдая за спиной Чонгука, уместившегося на тонкую подушку с раздвинутыми ногами в позе лотоса, что принялся за молитву. В этот момент он ощущает подкатывающую камнем тяжесть на душе. Чонгук поджигает свечу в небольшой ёмкости, чуть передвигает небольшой венок цветов в прозрачном стакане и стирает пальцами запылившуюся рамку, где хранилась старая фотография его бабушки. Он всматривается в неё долгие пять секунд, а затем складывает ладошки перед лицом, прикрывая глаза. Каждый раз, стоит оказаться на этом месте, оказаться в тёмной пучине своих сбивчивых мыслей, Чонгук сдерживался, чтобы не утонуть в них. Ему несравнимо больно. Больно каждый раз смиряться с утратой родного, самого светлого человека в его жизни. Булыжником на душе от осознания, что нет того теплого, любимого рядом, что помогало жить, мирившись со всем, чем его наградила жизнь. Как же теперь быть? Каждый раз повторял про себя Чонгук, подавляя рвущийся всхлип. Ведь теперь он один. Без поддержки, стимула радоваться грядущему дню. Один. — Ладно, черноглазик, чего я собственно пришел, — со вздохом нарушает тишину Юнги и встает с места, когда наконец заметил шевеление младшего и его понурый вид. Он подходит к Чонгуку, потрепав тому макушку головы, почтительно кланяется фотографии, повторив те же жесты, и всматривается на верхние полки на уровне его глаз, покрытые толщей пыли. — Разве ты не пришел, чтобы объясниться за вчерашнее, — хмыкает Чонгук, перемещаясь обратно к столу, чтобы сложить грязную посуду. — Это да. Но я пришел, чтобы объясниться в целом, — проведя пальцем по грязной поверхности, он брезгливо морщится, а затем разворачивается на младшего, сложив руки на груди. — Слушай, тебе бы влажная уборка в комнате не помешала, небось сам скоро мхом покроешься от такой чистоплотности. — Не включай нудного старшего, сам разберусь, — с цоканьем закатывает глаза Чонгук. — Лучше говори, что начал. Юнги слабо качает головой, усмехаясь. — Ну, как бы это сказать. Новостей много, но вот не думаю, что ты оценишь. — Так скажи и узнаешь, — беря в руки кухонные приборы, бесцветно говорит Чонгук, хотя в нём закипает любопытство. — Что ж, говоря о главных новостях, — он делает паузу, поджимая губы. — Я наконец нашел достойную работу. Уже скоро собеседование, на самом деле я волнуюсь, но все же надеюсь, что все пройдет хорошо. Чонгук хмыкает, вспоминая разговоры с Юнги о том, как он мечтает найти действительно то, что ему по душе, прорваться в люди, получать щедрые деньги, на которые смог бы много чего нафантазированного себе же осуществить. Чонгук мысленно радуется за друга, но все же негодует. — И где же ты тут смог найти что-то достойное? — озадаченно спрашивает младший, выделяя слова. — Это не здесь, — посерьезнел вдруг в лице и в голосе Юнги, от чего Чонгук резко замирает и хмурит брови. — В городе. — Что? Подожди, я правильно понимаю… — осознание слов становится яснее. — Я уезжаю, Чонгук. Держа тарелки, руки от неожиданности разворота дрогнули, возвращая их на место. В нём словно что-то надламывается. То есть как уезжает? Он нервно усмехается, поворачиваясь лицом к Юнги, что также выдает свое беспокойство, тарабаня пальцами неровным ритмом. — Не смотри на меня такими печальными глазами, я же ещё не договорил, — он присаживается на корточки рядом с младшим, чтобы быть на одном уровне, и кладет свою ладонь тому на плечо. — Ты должен поехать со мной. Чонгук только рот успевает открыть, пытаясь осмыслить сказанное и всматриваясь в глаза напротив. Может над ним так неудачно пытаются пошутить или же… Или же нет? — Я не понимаю, почему это я должен поехать с тобой? — а Юнги на это издает тяжелый вздох. — Никуда я не поеду! Работу нашел ты, так причем здесь я? — Чонгук, успокойся, — смотря как вскипает от недовольства друг, Юнги убирает руку и трёт ей свою переносицу. — Думаешь, я совсем слепой? — К чему это ты? — озадаченность. — К тому, Чонгук. Просто оглянись вокруг, посмотри в зеркало и тебе самому станет понятно, — Юнги тут же подавляет усталый вздох, замечая, как друг сразу напрягся. До него начинает доходить, что, кажется, взболтнул лишнего, потому что затрагивать это при Чонгуке категорически не следует. При разговоре, у них никогда не возникали наводящие темы о состоянии друг друга. Чонгук практически никогда не рассказывал о себе, в разговорах говорил лишь то, о чём спросят, его вид напоминал ходячего мертвеца, последние силы которого были на своём пределе, что и способствовало неким сигналом для Юнги. Когда он пытался поинтересоваться всё ли у него в порядке, то сразу был отвергнут жгучим молчанием в ответ, или же тот быстро сменял тему. Юнги не слепой. Он прекрасно видит, что с другом что-то не так, но как подобраться до его тревожных душевных иголок совсем не знает. — Прости… — Юнги хмурит брови, а Чонгук, отводя взгляд, начал растеряно кусать нижнюю губу, и это только выдает, что он действительно задел нечто наболевшее. — Я говорю о том, что ты должен развеяться. Мне ли не знать, как в этой глуши наедине с этой въедающейся тишиной словно с ума сходишь, — Юнги слабо улыбается, стараясь разбавить возникшую неловкость. — Если бы не ты, черноглазик, я бы точно свихнулся, поэтому я тебя прошу, — Юнги встает, чувствуя, как ноги болезненно затекли. — Вслушайся в мои слова хотя бы раз. Я не желаю тебе плохого, пойми это. То, что происходит с тобой, также меня касается. Ведь я твой друг, да, Чонгук? — Юнги тянет ладонь к макушке младшего, но тот ловко уворачивается в сторону, пряча выступающее смятение, что не утаилась от глаз Юнги. Может, ему удалось хоть немного достучаться? — Ладно, пора бы уже идти, — Юнги подходит к порогу, начиная обуваться. — Ты хорошо подумай, у тебя есть три дня на это, а с дядюшкой Чхве, — тот самый строгий владелец пекарни. — я постараюсь договориться. Чонгук слушает, но не смотрит в сторону старшего, лишь теребит край своей толстовки, предоставляя тому лицезреть свой профиль. — И да. Чонгук, — окликает того Юнги, и не дожидаясь реакции продолжает, прежде чем уйти. — ты всегда можешь мне довериться. Как только Юнги скрывается за дверью, Чонгук тяжело выдыхает, ложась на пол и расставив руки в стороны. Его сразу настигают неприятные вихри раздумий, от которых в эту же секунду хотелось спрятаться в глубоком сне, где хоть немного он обретает покой. Всё-таки это заметно. Как бы Чонгук не пытался скрывать, всё бесполезно. Он изо дня в день убеждает себя, что все в порядке, но прекрасно осознает, что нет. Ему лишь кажется, что так и есть. Очередные иллюзии, обманки, вовсе не для других, а только для себя. Ему сложно. Кто бы только мог почувствовать насколько. Доверять? Каждый раз только и делает что врёт. Чонгук поворачивается набок, прикрывая глаза и обнимая себя за плечи. Как он может кому-то доверять, если даже самому себе, чёрт, он не доверяет. Чонгук мучительно лежит так где-то минут десять, все никак не в силах совладать с сомнительными мыслями, а затем морщится, потирая пальцами лоб и прокручивая слова Юнги. Стóит ли?