Вкус твоей жизни

«— Почему ты продолжаешь надеяться?»        Порывистый ветер завывает, подгоняя пенистые волны к берегу. Они поочередно накрывают друг друга, бурным всплеском погружаясь в общий поток, чтобы вновь возвратиться и нанести новый удар. С каждым накатом стопы пронзает жгучим холодом, смешивается с болью от острых впивающихся камней, и немеет до посинения с потерей всякой ощутимости от происходящего. — Почему?        Сухие губы еле заметно дрогнут, постепенно приобретая неживой оттенок. Глаза устремлены вдаль, неотрывно наблюдая, как последнее огненное кольцо от солнца легко исчезает под сгущающимися серыми тучами, затянувшими небо. Ледяной бриз въедается в кожу, своевольно тормошит чёрные пряди волос, открывая бледный лоб и чуть нахмуренные брови. — Я не знаю.        Слова разносятся эхом, а ветер неожиданным толчком вбивается в спину, заставляя Чонгука сделать несколько шагов вперед. Тело словно ватное, а ноги не принимают сопротивление, совсем без сил, поэтому он быстро поддается, погружаясь по колени в мутную зыбь. Темно-синие волны нескончаемо прибывают, напором чуть ли не сбивая собой, а будь они больше и вовсе поглотили бы в свою чёрную пасть бездонного моря. «— Почему даже стоя на самом краю, ты продолжаешь оглядываться назад?»        Чонгук начинает прерывисто дышать, а голова резко поворачивается через плечо, засматриваясь на берег. Ветер с новой силой ударяет, превращаясь в нескончаемый поток пронизывающего насквозь озноба. Всё становится размывчатым, но он настойчиво пытается вглядеться в сторону обратного пути. Словно пытается понять, но никак не может ухватиться за суть уносящих мыслей. В глазах загорается огонёк, что будто бы на перепутье, между безвыборочно погаснуть или воспылать ярким огнём. — Наверное, я тоже хочу понять, что значит счастье.        Чонгук жмурится, противясь сильному напору ветра, но бесполезно обрывается, когда картинка намертво рассеивается в подступающей буре. Он снова поворачивается обратно на темную полоску продолговатой глади воды, замечая накрывающий вдалеке густой туман. «— Но разве это не похоже на отчаяние?»        Чонгук не чувствует рук. Ноги дали корни в песчаное дно, лицо будто побледнело ещё на несколько тонов, а по телу не перестает бродить дрожь. Но из всего этого выделялось лишь пугающее спокойствие, которое пребывало в нём. Он смотрит в белую пелену и распахивает глаза, замечая огромную тень, мельком павшую в тумане. В этот момент очередная волна оказалась невообразимо больше, словно посредством сильного напора, вихрем взвывала голодным нутом, намереваясь в этот раз поглотить целиком. Чонгук пытается дернуться с места, но булыжником безвыходно осел, ожидая, пока смертная волна накроет с головой. Но даже если так, то он принимает такой исход, прикрывая веки и сжимая пальцы в кулаки. Ему не страшно.        Сердце выбивается в бешенном ритме, панически тревожа об опасности. Чонгук поджимает губы. Не страшно.        Волна накрывает мощным ударом, затягивая водоворотом на самую глубину.        Тишина. Один только гул в ушах. Чонгук начинает барахтаться, усиленно разводить руками и ногами с шансом выплыть на поверхность, но как бы не пытался, сил не хватало. Он раскрывает глаза, от чего они сразу начинают щипать, а в этот момент ледяная вода прогрессивно вытесняла кислород с легких, что выходили множественными пузырями кверху. Отчаяние.        Чонгук больше не сопротивляется. Его грудь болезненно спирает, и он понимает, что больше не выдержит. Захлебнется, и кажется, вовсе не от воды. Чонгук приподнимает взгляд на поверхность, медленно погружаясь в чёрное небытие, выпуская последние остатки кислорода. И именно сейчас осознает, что давно потерял какую-либо надежду.

***

— Чонгук, просыпайся.        Фонарный свет проникал в тёмный салон машины, движущейся вдоль центра большого города. Прямая дорога была почти пуста, лишь мимолётным очертанием проносились машины с грозным рычанием моторов, оставляя после себя густой ядовитый смог. Даже поздней ночью здесь не переставала кипеть жизнь, свойственная активность была подобна дню. Множество компаний, скоплений рядом с барами и клубами, пары, просто гулявшие и наслаждавшиеся своеобразной атмосферой ночи. Бесчисленные яркие вывески, рекламы, усыпанные на каждом здании, также придавали этой картине более оживлённый вид. — Чонгук! — вновь окликает его знакомый голос, от чего он с трудом разлипает мокрые глаза, видя, как Юнги окидывает на него нахмуренный взгляд. Чонгук бегло прошелся по салону, понимая, что они ещё едут, а он по своей неволе за это время уснул. Это был всего лишь сон, проносится в мыслях. От него до сих пор сердце неугомонно продолжало биться, а дышать становилось так тяжко, будто действительно на какой-то момент давился водой, но чудом спасся и сейчас пытается отойти, ухватив как можно больше воздуха. — Ты как? Всё хорошо? — звучит обеспокоенный голос друга, который заметил помятый вид Чонгука, но тот выдаёт тихое «да», сразу задавая встречный вопрос. — Где это мы? — Чонгук выглядывает в окно, ухватившись взглядом за высоченные здания, сменяющиеся друг за другом, и сонно потирает взмокшие веки.        Со стороны Юнги слышится протяжный вздох, а затем тихое почти на месте, и тот поворачивается обратно, смотрит в яркий экран телефона, ведя с кем-то переписку. Юнги сидел на переднем сидении рядом с водителем, что с безразличным видом смотрел на дорогу, изредка барабаня пальцами по рулю. Юнги, как ни странно, выглядел строго, от привычных футболок с джинсами не осталось ни следа. Начищенная обувь с острым носиком, приталенные черные брюки, поверх такая же темная водолазка с воротом и пиджак, застеганный на одну пуговицу. Завершением к этому были уложенные волосы и приятный парфюм. В лице же он был привычно спокоен, хотя Чонгук уверен, что старший отлично скрывает свою нервозность.        Чонгук даже поёжился от такой неожиданной смены обстановки, которая пробивала его на воспоминания, что были, отнюдь, не из приятных. Прошло пару лет с того момента, когда он уехал от такой жизни, и, можно сказать, начал всё с чистого листа. За это длительное время многое произошло. Одним из ярких моментов была встреча с Юнги, который помог ему устроиться в ту же пекарню, в которой они стали проводить больше времени вместе, от чего хорошо сблизились. Не сказать, что сильно, но всё же. Чонгук не особо любил много болтать, но с Юнги он об этом порой забывает. Наверное, это единственное чему Чонгук был искренне рад. Одному было бы намного тяжелее справиться с ранами, что так и не затянулись, возможно, даже начали лишь сильнее кровоточить, правда, друг о них был не в курсе.        Если вспоминать о последнем серьёзном разговоре с Юнги, то Чонгук долго не мог решиться. Складывал все за и против, усмирял вырывающуюся наружу тревожность, в какие-то моменты напрочь выбрасывал все мысли за пределы своей головы, внушая, что никуда не поедет. Но почему-то всё это время он ощущал себя виноватым. Виноватым за то, что дал другу повод так думать о нём. Конечно, говорить о том, что у него всё в действительности хорошо, не было смысла, но и утверждать о чём-то он тоже не хотел. Поэтому, это наверное и способствовало тому, что где-то к середине дня около его дома показалась знакомая машина дядюшки, что часто проезжал мимо пекарни, таксуя до города, а затем выглядывающий из неё Юнги, открыто радующийся решению младшего.        Машина припарковалась у многоэтажного здания, стеклянные окна которого отсвечивали тусклый свет расставленных поодаль от него прожекторов. Чонгук следует примеру Юнги, также благодарит дядюшку за благополучную поездку, а затем выходит, прикрывая за собой дверцу, и сразу становится рядом со старшим. Некие переживания Чонгука все-таки были рассеяны. Как оказалось, сегодня был важный день в компании, по заключению которого должно было пройти праздничное мероприятие, и Юнги конечно был приглашен, как он объясняется, имея связи, собственно из-за которых будет рассматриваться вариант его работы там.        Юнги на самом деле был очень умён. Закончил высшее учебное заведение, имел хорошие отметки, множество спортивных и научных достижений, но по случившимся обстоятельствам был вынужден остаться в деревне, подрабатывая в пекарне, хоть и помимо неё он часто ездил в город, мог оставаться там несколько дней. Юнги очень целеустремленный, даже при таких условиях старался прорываться и Чонгук одновременно восхищался и завидовал. В отличие от Юнги, он просто... бежит. — Это здесь? — на что старший согласно мычит, а Чонгук окидывает оценивающим взглядом местность, подмечая, что таких зданий, как это, было куда больше, и некоторые из них были выше настолько, что голова кругом шла, стоило представить насколько там высоко. Чонгук любил наблюдать с высоток, но даже такое для него, наверное, было пределом. — Ты же давно не был в городе? Наверное, ощущаешь сейчас себя не в своей тарелке, — слабо смеётся старший, пихая того в бок, чтобы развеять подавленное состояние друга. — Ты, кстати, так и не рассказал почему уехал из города.        Чонгук сжимает кулаки, пытаясь сохранять безэмоциональное лицо, но перед глазами невольно всплывают моменты его другой жизни, от чего где-то там внутри болезненно спирает, давая понять, что стоит только тронуть — нанесёт удар с ещё большей силой. — Нечего рассказывать, я просто устал. — Устал? — Юнги недоверчиво щурится, но не собирается продолжать, понимая, что развивать эту тему не особо сейчас уместно. — Ладно, идём. Потом расскажешь от чего это ты там устал, — он поправляет пиджак, надвигаясь к входу и Чонгук, с облегчением выдыхая на понимание старшего, поспешно его нагоняет. — Не хотелось бы опаздывать, — После этих слов, Юнги тут же чувствует на себе колкий взгляд. — Это ты-то? Не опаздывать? — Чонгук бы с радостью припомнил множество ситуаций, где он прикрывает занятого друга, но только вот не пришлось, тот все прекрасно понял, выдавливая ехидную усмешку. — Точно не сегодня.

***

       Юнги держал руки в карманах, с опущенной головой и чуть прикрытыми глазами, ждал пока медленно вздымающий лифт достигнет нужного этажа. Ничем непримечательный облик — лишь жалкое притворство, самообман, чтобы хоть как-то унять собственную дрожь, бегающую по телу электрическими волнами, внезапно охватившую в предвестии надвигающегося события. В какой-то степени он чувствовал себя наконец на своём месте, с большой надеждой в душе, что завтра его жизнь заиграет по иному, нежели в глухой деревне, но всё же кое-что не выходило из его головы. Если быть точнее, кое-кто. Всё это время Юнги старался сохранять невозмутимость, но сердце предательски вздрагивало от воспоминаний знакомого образа. Такого далёкого, почти смывшегося, но до сих пор согревающего внутри. Два года.        Наверное, этот период могут охарактеризовать лишь несколько слов. Их звучание, возможно, покажется непримечательным, но ощущаются они совсем по-другому. Ожидание, давящая неизвестность, и непреодолимая тяга, разделенная дальними вёрстами. Принуждённое томление в деревне казалось для него невыносимой пыткой. Юнги никогда бы не подумал, что придётся оставить работу, друзей, важного для него человека. Его жизнь сломалась, не успев начаться, но сейчас он чувствует мелкой дрожью трепет, ведь всё идёт так, как было давно задумано.        Когда лифт останавливается на нужном этаже, Юнги шагает вдоль длинного коридора и кидает косой взгляд на рядом идущего Чонгука, что неуверенно плетётся, подобно ребенку, с испуганным лицом сверлит дырку в полу и мнет рукава черной толстовки. Порой Юнги не может смириться с мыслью, что этому ребёнку уже двадцать один, и он, по сути, давно таковым не является. Но для него Чонгук ещё слишком не определён во многом и требует в большей части некую опеку и поддержку, в которой, как бы не скрывал, он действительно нуждался. Но Чонгук в этом плане всегда пытается преодолеть все самостоятельно, испытывая и анализируя себя и свои силы. Это не есть есть хорошо, но и не так плохо, как может показаться, хотя все же настораживает, смотря, как тот с потупленным взглядом витает где-то в своих мыслях и будто не может придти к чему-то конкретному. Хотя, узнай Чонгук, как рассуждает Юнги на его счет, то точно сгорел бы от возмущения, в точности как настоящее дитя.        Оба останавливаются около двери в нужный номер, откуда уже слышалось шумное предвещание назревшего мероприятия. Юнги смотрит на младшего, что с безэмоциональным лицом прожигал дырку в одной точке, чуть покусывая губу, что выдавало его беспокойство. — Чонгук, посмотри на меня, — и тот окликается, послушно смотрит в ответ. — Как только мы окажемся за порогом квартиры, обещай, что ты откидываешь все свои мысли куда подальше и вместе со всеми наслаждаешься атмосферой, — Юнги изучающе смотрит, наблюдая, как младший опять мнётся, не зная как реагировать. — Вместе со всеми? — Да. Там меня встретят друзья ещё со студенческих времён, поэтому ты просто обязан с ними познакомиться, они хорошие парни, переживать нечего, — звучало убедительно, поэтому Чонгук немного расслабился, расправив плечи, да и услышать что-то новое от других про Юнги, иные стороны которого ему было не дано познать, почему-то с непреодолимым интересом хотелось. — Выпьем, расслабимся. Ты же давно такое не делал? — На самом деле, ни разу.        Юнги удивленно охает. — То-есть как ни разу!? Да ну брось, не верю. — Но это правда... — Чонгук неловко закусывает свою губу, переступая с ноги на ногу, ощущая от заданного вопроса себя каким-то неполноценным, ведь это первое в списке того, что он не переносит. — Я не очень люблю алкоголь, поэтому... — он всё также нерасторопно прочищает горло. — Может пойдём уже?        Юнги всё замечает, поэтому придерживает назревшую шутку, чтобы ненароком не задеть Чонгука. Он обхватывает того рукой за спину, в подбадривающем жесте массируя шею младшего. — Выше нос, черноглазик, сегодня забудем про все свои замки и просто веселимся, понял? — Эй, я же просил не называть меня так, — шипит Чонгук, отмахивая от себя чужую руку. — Почему? Раньше тебе нравилось. — Теперь нет. — А разве что-то изменилось? — Тогда я был ребёнком, сейчас нет, и звучит ужасно глупо, — Юнги улыбается, подавляя смешок. — Вот и я говорю, ничего же не изменилось, все тот же ребёнок, — Юнги всегда нравилось дразнить младшего, уж больно у него реакция забавная на такое. — Мы наконец пойдём? Или до утра стоять тут будем, — толкая того в бок, возмущается Чонгук, а затем чувствует, как его грубо тормошат по голове, заставляя черные пряди чёлки спасть на глаза, от чего тот зажмуривается, но быстро их поправляет. — Кто не успел, тот опоздал, — с озорной усмешкой кидает Юнги, уже стоя около приоткрытой двери, а затем тенью скрывается за ней.        Чонгук выругивается про себя, следуя за страшим, уже в который раз подмечая, что именно такой Юнги его дико бесит.        В притворном невинном обличии, но с душой покрытой колотыми ранами.

***

       Большая студийная комната, с высоким потолком и большими панорамными окнами вдоль всей стены, откуда просачивались яркие блики ночного города, имела обширную лестницу на второй этаж. Рассеянный свет покрывал собой полутьму, пронизывая тёмный интерьер переливающимся фиолетово-синим оттенками. Чуть поодаль от центра стояли черные кресла и продолговатый кожаный диван, а у самой дальней стенки располагалась барная стойка, что была заставлена разноцветными бутылками и сверкающими наполовину наполненными бокалами.        Чонгук не смог сдержать своего удивления, широко распахнув глаза и робко проходя по кафельному полу за порог помещения. Он, можно сказать, впервые видит такие большие квартиры не просто сдалека, проходя мимо, а внутри, где всё расстилается перед взором, образуя общую картину, о которой можно было только когда-то додумываться. Оказывается, они действительно желанные гости — подметил Чонгук после того, как к Юнги буквально подлетел с широкой во все зубы улыбкой мужчина, что с громким приветствием начал обнимать друга, хлопая того по спине. Юнги сделал точно также, да и светился от счастья ни чуть ни меньше. — Ай, Юнги-я, как же я давно тебя не видел! — довольно восклицает мужчина, делая шаг назад и осматривая Юнги с ног до головы. — Ну ни чуть не изменился! А сразу и не подумаешь, что скоро двадцать семь стукнет.        Юнги ярко улыбается, и Чонгук подмечает, что ещё ни разу не видел его настолько радостным. Он осматривает пришедшего мужчину, что активно начал вести разговор с Юнги, в который не хотелось вслушиваться, и подмечает, что тот довольно-таки общительный, а еще много смеется, что смех, буквально, въедался в голову, переманивая внимание на себя. — Сегодня пьем до победного, а, Юнги-я? Вспомним давно забытое, расскажешь хоть сам как! — Юнги смеётся, понимая, что именно этого ему словно не хватало всё это время, но не торопится следовать за другом, что уже, взявшись за его плечо, утягивал навстречу к пьянству, он поворачивается на Чонгука, застывшего с обеспокоенной гримасой, который не знал, куда себя деть и уже посчитавший, что лишний в этой компании, и одергивает мужчину, кивая в его сторону. — Подожди, Хосок, я ведь не один пришёл. — Да неужели? Кто-то наконец появился? — Да куда уж мне, — Юнги слабо улыбается, закатывая глаза, и встает рядом с напрягшимся Чонгуком, что готов в эту же секунду сквозь землю провалиться. — Познакомься, мой верный друг и товарищ, Чонгук.        Чонгук поджал губы, смотря на мужчину, что кинул на него беглый взгляд, видимо не сразу заметил его, и заулыбался протягивая руку. — А, вот оно как. Ну, будем знакомы, я Хосок, друг Юнги ещё со студенческих времён, — Чонгук неуверенно протягивает руку, что тут же была подвергнута активному рукопожатию, а затем чувствует руку Хосока на своих плечах, что ловко уместился между ними. — Значит сегодня пьянствуем в тройном размере!        Так они дошли до ближайших диванчиков, удобно уместились, ну, конечно, кроме Чонгука, его в приницпе сейчас всё накаляло, поэтому больше ему хотелось сейчас куда-нибудь провалиться. Юнги предупредил Хосока, что Чонгук не пьёт, на что получил в свою сторону удивленный взгляд, а затем еще два таких же косых, после того, как старший сообщил, что он не особо общительный, тихий парень, но Хосок заверил, с широкой улыбкой ощутимо хлопая по спине, что «Ничего, разговорим!».        Кучковавшихся по разным местам людей, незаметно сменяющихся вдоль помещения было больше, чем представлял себе Чонгук. В голове проносилась музыка, ненавязчивой акустикой заполнявшая пространство. Пьяный блеск играл в глазах некоторых, уже более расслабленных во взгляде и поддававшихся происходящей атмосфере. У них слегка помятые, ведь было послерабочее время, строгие костюмы, расстёгнутые вороты рубашек, поверх свисающий с шеи галстук. В общем, как показалось, с виду были похожи на офисных работников.        И Чонгук, имевший на себе привычное чёрное худи, потрепанные джинсы и такие же кроссовки. С виду был похож на типичного подростка, или случайно заплутавшего человека с улицы. Да уж, хмыкал про себя Чонгук, только Юнги опозорит. Его сковывает ещё больше от осознания того, куда он попал и как глупо выглядит на их фоне. Хоть Юнги и сказал, что он может надевать всё что угодно, сейчас ему от этого никак нелегче. Чонгук старательно подавляет желание не сгореть от стыда. — Да это Чимин настоял, он же теперь в мажорики записался. Да и это, собственно, его квартира, — слышится со стороны двух старых друзей, на которых Чонгук переменил взгляд, а в частности на Юнги, что после этих слов как-то во взгляде поменялся, потускнел, что ли. — Чимин? Он здесь? — Ну да, где-то среди других точно здесь, — хмыкает с улыбкой Хосок, и Юнги лишь больше мрачнеет. — Так, пора бы переходить на другой лад, выпить и ещё раз выпить! — Хосок хлопает себя по коленям, собираясь встать. — Пару бокалов коньяка не помешает для разогрева, да, Юнги-я? — Стой, — Юнги резко даже для самого себя останавливает его, заставляя сесть на место, а затем смотрит на Чонгука, — Чонгук, сходишь за выпивкой? Мне с Хосоком нужно кое-что обсудить, — а тот лишь с испуганным взглядом смотрит, хлопая ресницами. Хосок бурчит невзрачное «чего это ты?», а затем «ладно», явно не понимая эту неожиданность, и, вновь усаживаясь, начинает объяснять что именно надо взять парню. Чонгук слушает и всё-таки понимает, что зря. Зря согласился ехать, ему уже это всё не нравится. Но покорно встает, ведь не хотелось выглядеть в глазах других иным образом.        Его старенькая коморка, доставшаяся от бабушки — это его отчужденный мирок, ни для кого неприступный, под сотнями невидимых цепей окутанный. Там его мысли, там его душа, его драгоценное спокойствие, возникающее с недавних пор. А сама деревня, что усеяна отдаленной от мира сего атмосферой, дополняет образ полноценного уединения с самим собой.        Он кидает взгляд на барную стойку, где бармен ловко сменял бутылки, мешая различные жидкости, а затем робко проходит в его сторону, прокручивая в голове слова Хосока. Руки подрагивали, но Чонгук старался не выглядеть подавленным. Просто скажет, что ему нужно. Говорить-то он умеет, переживать незачем. — Простите... — выдавливает из себя Чонгук, сминая рукава толстовки и желая продолжить, но его перебивает рокот басистых мужчин, тут же со звоном шотов заливавших в себя всё до полного осушения. Он косо смотрит на них, словно испуганный котёнок, а затем, стараясь быть услышанным, также выдает, наконец поймав на себе взгляд бармена. — Два бокала коньяка... — Чонгук запинается в мыслях, от чего вспыхивает желание бросить это дело. — Ещё закуску...        Чонгук нервно усмехается самому себе. Его никто и слушать не пытался, а сзади уже слышатся подоспевшие мужчины, шумом своих громких голосов, заставившие Чонгука и вовсе съежиться. Кажется, пора с позором уходить, но зато попытался. — Ну же, малой, если ничего не заказываешь, то не толпись здесь зря, — проговаривает кто-то с нескрываемым недовольством, от чего это отбивает всё первоначальное желание завязать разговор. Чонгук поджимает губы, выбиваясь из толпы, но буквально пошатывается от напора, неловко двинувшись, где его встречает мокрый всплеск в нос ударившего алкогольного коктейля, мгновенно пропитавшегося в ткань одежды и каплями осевшего на лице. Сначала он не осознает что произошло, неловко ойкнув, но потом видит перед собой, как на белой чужой рубашке образовалось большое пятно, а стакан в напряжённой руке заметно опустел. Чонгук в испуге делает шаг назад, понимая, что, скорее всего, столкнулся с кем-то из тех влиятельных офисных шишек, имевших при себе отнюдь не только дорогие часы на запястье, но и связи, с которыми его и Юнги запросто могут лишить и того, что они сейчас имеют, за такую оплошность. — Новая рубашка... — чужой низковатый голос отпечатывается в голове, а всё тело мгновенно напрягается. В нём слышались нотки огорчения, но скорее притворные, нежели с искренним сожалением. Чонгук потупился, не зная что предпринять, смотря беглыми глазами себе под ноги, не осмелившись их даже поднять. — Мне сделали на неё неплохую скидку, но теперь даже говорить об этом бессмысленно, — мужчина одергивает прилипшую ткань от тела, с цоканьем качая головой и любуясь кляксой.— Досадно, ведь теперь её место только в мусорном пакете. — Я... — Чонгук мямлит, ведь в голову ничего не приходит. Наверное, сейчас уместно было бы извиниться, но страх и озадаченность поглощали с каждым сказанным чужим словом, образуя картины разных исходов того, как он будет расплачиваться за нелепую случайность. Всё это на него давит, тучей сгущается внутри полным хаосом, перекрывая возможность нормально воспринимать обстановку. Он опять чувствует новый накал неразборчивых эмоций, за всё это время постепенно вскипающих, но сейчас уже тревожно бьющих до потери разума.        Он один среди прожигающих глаз, смешанных голосов и сторонних мыслей. Что о нём могут подумать, что могут шепнуть, пуская грязь из губ, не знающих границ в сказанном. От волнения спирает, сердце набирает обороты, а к горлу подступает ком, сопровождающийся чувством тошноты. Чонгук с неприязнью сглатывает, понимая, что ему нужно скорее где-нибудь уединиться, но совершенно не знает куда идти. Да и в принципе куда себя деть, ведь продолжая так стоять столбом он выглядит ещё более глупо.        Мужчина вздыхает, а затем щурится, рассматривая виновника, но взгляд сразу становится мягче, переходя в неподдельное удивление. — О, я же где-то тебя видел, — что-то уже было начинал незнакомец, но Чонгук его больше не намеревался слушать. Он тенью мелькает в последний раз, оставляя мужчину без объяснений и быстро сигая подальше от недоразумения, проходит с колотящимся в груди ударами между людьми, попутно вытирая с лица липкие капли, минует лестницу на второй этаж, натыкаясь на коридор, по обе стороны которого располагались несколько дверей. Чонгук судорожно берется за ручку первой, проникая в комнату и немедля прикрывая дверь обратно.        Хватаясь за ворот и крепко сжимая его у шеи, Чонгук пытается отдышаться, прислонившись спиной к стене. Он замечает, что находится в спальне, где была большая кровать с нетронутыми простынями, такое же окно по всей длине с видом на город, а рядом стояли напротив друг друга два небольших кресла. Себе под нос с облегчением выдыхает, ведь в ней не было ни души.        Чонгук никогда не чувствовал себя настолько жалким, как сейчас. Страх овладел им. Изначальная уверенность была лишь иллюзией, в которую он, позабывшись, успел поверить. Но себя не обманешь, как бы не старался. От себя не убежишь.        Чонгук стискивает зубы. Понимает, что не должен, но от безысходности хочет дать волю подрывающимся слезам, будто глупый ребёнок, не знающий как унять свои эмоции. Он поджимает губы, тихо шмыгая носом, и усаживается на край кровати, блуждая в терзающих мыслях. Порой он думает, что больше этого не сможет выносить. Каждые его домыслы вводят в тупик. В его сознании давно стоит извилистый лабиринт, скитания в котором уже несколько лет не приводят к выходу. Он привык бежать, хоть и спотыкаясь, но неустанно продолжая; извиняться, брать на себя, нежели анализировать, ведь, если подумать, так проще. Но проще ли на самом деле, Чонгук не знает.        Он прикрывает ладонями глаза, свесив голову, а на уме вертится кажется подходящее слово, однажды сказанное в его сторону, желчью пробирающей до дрожи. Жалкий.        На лице появляется какая-то перекошенная улыбка, от чего он скорее всего похож на душевнобольного, что с неизмеряемой скоростью меняет свое поведение, но в такие моменты, когда возникала путаница с самим собой, бабушка успокаивала его, и именно её слова пробирали Чонгука до нутра, помогали разобраться на засорённых полках разума. Эти воспоминания мягко укутывали махровым ворсом, заставляя забыться в этом уюте.

«Для других мы всегда будем плохими, Чонгук-и. Что бы ты не делал, как бы не старался, какие бы усилия не приложил, они все равно будут говорить тебе, что этого недостаточно. Они так же слепы, как и пепельные тучи, загородившие поневоле свет, но разве есть что-то ярче солнца? Оно затмит это, пройдёт сквозь, будь-то через какое-то время, но отгородив все препятствия вокруг себя, гордо покажет свои лучи, которые, конечно, не все, но хотя бы один, озираясь, точно будет видеть тот контраст между серостью красок и чем-то прекрасным и давно желанным.»

       Хотя бы один, неутешительно думает Чонгук, ему нужен хотя бы один тот, кто будет понимать его? — Я думал ты парень спокойный, а оказывается бегаешь не хуже любого атлета, — неожиданно ворвавшийся голос в его тихое укрытие не на шутку испугал Чонгука, от чего он чуть вздрогнул, резко посмотрев на источник. Около двери стоял мужчина и на нём до жути знакомая светлая рубашка в пятнах, что только подбила на панику. Ну вот, стоило выбраться один раз наружу, как сразу нарвался под прицел, что же, теперь ему бежать некуда, остается ждать парочку пуль в его жалкое тельце. Мужчина проходит по комнате, продолжая недовольствовать. — А ещё вежливости тебе не занимать. Банальное «извините» сейчас не говорят нынешние подростки? Я ведь действительно расстроен своей утрате, — тот складывает руки на груди, пронзая взглядом понурого от страха Чонгука, чьи руки неугомонно тремором пробивало, а у мужчины зоркий глаз даже в потёмках, сразу подметил трусливого зайца. — И что же мне с тобой делать? Говорить ты со мной не хочешь, положение исправлять тоже. Что же, ничего не остаётся...        Слыша это, у Чонгука сердце ритм набирает, он смотрит как незнакомец тянется за сумкой около кресла и замирает ошарашенно, боясь, что все его надуманные исходы окажутся явью. — Ч-что ты делаешь!? — Чонгук поджимает ноги под себя и отдаляется к началу кровати, а мужчина лишь хмыкает, понимая, что его план-издёвка работает и дальше осуществляет задуманное. — А что не так? — найдя нужное, он медленно вытаскивает, а затем поворачивается на забитого вглубь кровати парня, строя озадаченное лицо. — Переодеться хочу, в мокром, знаешь ли, ходить неприятно.        Чонгук отмирает, замечая в руках того чёрную ткань и тяжело выдыхает, но положение это никак не исправляет, теперь он чувствует себя одураченным. — Да и светлые тона мне не к лицу, ты так не считаешь? — Чонгук игнорирует, на что мужчина хмыкает, расстёгивая пуговицы своей рубашки, и глаз сам цепляется за картину происходящего. Тусклый свет с окна окидывал белые блики в комнату, что бархатно ползли по открывающимся участкам тела, от чего можно было различить очертания силуэта перед ним. На большое удивление, когда-то уже изученного. Те самые руки, длинные пальцы которых медленно доходили до нижней части рубашки, запомнились ему ещё с того момента, когда брали приготовленный им кофе. Странно? Ещё бы, возникает вопрос, на кой чёрт он вообще до сих пор это помнит. — Не смотри так, я же стесняюсь, — он поднимает глаза и сталкивается с чужими, исподлобья, пристально выедавшими его изнутри. Они словно победно кричали, сверкая озорными искрами, «мы наконец завладели твоим вниманием!», а у Чонгука от этого чуть ли не мурашки проходят по коже, но почти сразу неловко отводит взгляд, когда до ума доходит смысл сказанных слов.        Мужчина демонстративно хмыкает, поворачиваясь к Чонгуку оголенной спиной и натягивая обтягивающую тело чёрную футболку, а поверх неё такую же кожаную куртку. — Скажи же, так намного лучше, хоть на себя похож стал, — но в ответ точно такая же мёртвая тишина, потому что Чонгуку сейчас совсем не до странностей непонятного безумца, что ещё на работе показался ему таковым. Хотелось уединения, а ещё больше спать, но останавливало нахождение в чужой комнате, до сих пор подрагивающее от стресса тело, и опять же они, ядовитые и пронзающие чужие глаза. Он закусывает свою нижнюю губу, натягивая поверх головы капюшон от толстовки и жмётся на краю, прижимая колени к груди. — Оставьте меня в покое, — еле слышимо произносит Чонгук, но достаточно, чтобы незнакомец среагировал, а затем совсем тихо себе под нос добавляет «все», прижимаясь лбом к коленям.        Юнги наверное уже его обыскался, а может и вовсе забыл, ведь тот в компании с Хосоком, который не как он, а умеет поддержать разговор, улыбается так, что глаза режет, а ещё жизнерадостный, что тошно смотреть, с ним получше будет точно. Ну и ладно, обиженно думал Чонгук, сейчас переведёт дух, да пойдёт куда-нибудь подальше отсюда. — Что-то случилось? — вновь слышится голос незнакомца, а затем приглушённые шаги в его сторону. — Не думал, что новость об испорченной рубашке тебя так расстроит, я же это, невсерьёз, чего горюешь, — Чонгук слышит шевеление на кровати, а затем поднимает взгляд, видя как тот распластался на кровати, поджимая руки под свою голову. — Я вот, можно сказать, вообще на работе, а узнай начальство, что сейчас лежу здесь без дела, мне голову открутит, и ничего. Как говорится, — мужчина поднимает взгляд на него, понимая, что находится под вниманием, а затем с довольной улыбкой принимает то же положение, продолжая. — проблемы будущего меня сейчас не волнуют. Согласен с этим?        Чонгук усмехается, совсем не понимая зачем ему это всё говорят, продолжительное время молчит, прислушивается к чужому шумному дыханию, а затем косится, замечая, как грудь мужчины спокойным темпом вздымается и опускается. Его глаза были устремлены в потолок, а длинные нити-ресницы еле видимо подрагивали. Интересно, задавался вопросом парень, какого они цвета. Юнги всегда вёл странное сравнение по поводу его глаз, говоря, что они похожи на чёрные плоды аронии, свисающие гроздью с веток. Также на вид были очень привлекательные, но стоит вкусить, как горький сок опаляет собой, вызывая разочарованную гримасу. Могло бы это значить, что его внешняя оболочка была неидентична с внутренними красками, цвета которых даже самому было тяжело описать. Наверное, они схожи с состоянием души человека, что испытывают, чувствуют, а значит глаза были некими проводниками в саму сущность? Тогда, каким его видят другие? — Как тебя зовут? — весьма неожиданно задаёт вопрос Чонгук, перебивая свой поток суждений, затянуться в который было куда легче, нежели вылезти, поэтому решение слушать что угодно, лишь бы не себя — было хоть и вынужденным, но подходящим. Незнакомец удивленно дёргает бровями, но явно выдавал радость хоть что-то услышать от неразговорчивого собеседника. — О, ну... Зови меня Вилл, — как-то нерешительно доносится до Чонгука, но он не придаёт этому особое значение. — А ты? Дай угадаю, тебя зовут, — делает паузу и задумчивое лицо, словно что-то замышляет. — То... Мусон, да? Как-то так? — Чонгук хмурит брови, не понимая, что тот имеет ввиду, выдаёт неуверенное «чего», но Вилл сразу ориентируется, давит хитрую улыбку, смотря на парня. — Игра слов, знаешь такое? Часть от того, часть от другого, ну и получилось сочетание трусливый заяц. Хотя нет, я бы сказал кролик, тебе это больше подходит.        Чонгук возмущённо открывает рот, но даже не знает, как возразить на несмешную, по его мнению, шутку. — Даже близко нет. Я, вообще-то Чонгук, а не глупый заяц, — и Вилл отпечатывает это имя в памяти. — Поправочка, трусливый, — на что получает строгое «нет» и хмурит брови. — Почему нет? Ты бы видел себя и на каких стартах рванул, я даже слово добавить не успел.        Чонгук закатывает глаза, отворачиваясь. Произносит про себя новое имя, понимая, что звучит весьма непривычно и сходится на мысли, что это его второе знакомство за вечер, да и в общем иное общение, кроме как с Юнги. Честно, он был не готов к такому, хотя предполагал, что старший познакомит его с кем-то из своих близких, но чтобы самому вступать по одиночке на контакт — категорично нет. Чонгук уже не помнит, когда заводил новые знакомства, разве что в старшей школе... Но воспоминания о ней он давно и прочно заблокировал. — Кстати, что ты тут делаешь? — этот вопрос выводит из колеи и Чонгук непонимающе окликается. — В каком смысле? — Тогда, в пекарне. Это же был ты, верно? Я хорошо запомнил ту встречу, но никак не думал встретить тебя в городе, поэтому не сразу сообразил, приглядывался, но сейчас понял, что не ошибся, — Вилл тянет губы в улыбке, а Чонгук вновь ощущает тот же самый пристальный прицел глаз. — Кофе, кстати, ужасный.        Чонгук тут же реагирует, кидая на него обескураженный вид, переходящий в возмущение. Не ослышался ведь? — Ужасный? Да что ты... — Наконец-то посмотрел! — Перебивает Вилл. — От тебя оказывается так сложно добиться даже простого взгляда, — Чонгук замечает, что того происходящее кажется забавляет, словно специально выводит на какие-то эмоции, на что он конечно же ведётся. — Ты расслабься, я же пошутил. Кофе мне понравился ещё тогда, когда ты его заваривал. Аромат был просто чарующим, — Вилл мечтательно облизывается, вспоминая, как, покинув пекарню, уже сидел в машине, направляясь в город, салон которой плотно застилался приятным завесом кофейных зёрен, запахом пленил несравнимым с любым другим кафетерием. — Хотелось бы ещё как-нибудь испробовать. — В следующий раз он в действительности для тебя будет самым ужасным, — колко отрезает Чонгук, скрывая свою неловкость от описанной с чужих уст его работы. На что получает какую-то ироничную усмешку. Неожиданно раздается слышимая вибрация телефона, от чего Вилл резко встаёт с кровати, словно от какого-то значимого для него сигнала, потягивается, разминая широкие плечи, а затем подходит к окну, с неожиданной серьёзностью в лице всматриваясь в окрестности. — Возможно, следующего раза и не будет, — безрадостно отрезает мужчина, засматривается на свои наручные часы, еле заметно шевеля губами, как бы отсчитывая время, а затем угловато переводит тему. — В городе сейчас неспокойно, слышал о таком?        Чонгук сводит брови к переносице, переспрашивая: — Неспокойно?        Вилл громко выдыхает, покачивая головой и явно не понимая, как можно быть настолько нелюдимым. — Ну, знаешь, по новостям вечно крутят про неожиданные подстрелы или же взрывы. Говорят бандитская шайка развелась, а может, мафиози. Разные теории ходят, но ещё непонятно. Ты вообще новости смотришь? — на что получает робкое шевеление головы в стороны. Чонгук мнет края толстовки, не зная как реагировать. Услышанное явно его заинтересовало, ведь он, как и было сказано, действительно нелюдимый и совсем не в курсе, что происходит за пределами его тихой жизни. Да и телевизора у него нет, телефона тоже... — А ты, значит... Следишь за всем этим? То есть, работаешь, чтобы узнать почему это происходит? — Чонгук всматривается в тёмный силуэт, что подходит к столику, где стояла сумка, беря что-то оттуда, не сразу понимает что, от того и невольно напрягается, но потом замечает, что это всего лишь кепка. — Как тебе сказать, — у Вилла вырывается странный смешок, а затем он натягивает на вьющиеся пряди длинных волос головной убор. — Можно считать и так, — он пожимает плечами, а Чонгук слегка хмурится от такой, по его мнению, неоднозначности.        Вилл закидывает лямку сумки на плечо, а затем добавляет, подходя к двери и собираясь уходить: — Но ты правильно делаешь. Не забивай свою голову этой ерундой. Хотя, я бы на твоём месте не высовывался на улицу поздно ночью. Сам же понимаешь, мало ли, — мужчина подмигивает, слабо улыбаясь.        Не высовываться? Чонгук осмысливает, что намёк идёт на то, что ночью вероятность стать частью новостных эксклюзивов про очередные убийства намного больше, но за себя не переживает, нежели за всплывающий образ Юнги, что собирается оставаться жить в опасном округе. Парень беспокойно вздрагивает, повторяя свои доводы. Жить? А он как теперь сможет спокойно жить, зная, что у друга гарантии на безмятежное существование вовсе нет. — Понял, — наконец выдает Чонгук, не унимаясь от этой мысли. — Вот и отлично. Что ж, приятно было познакомиться, совсем-не-трусливый-Чонгук. Время поджимает, поэтому мне придется уйти. Всё же надеюсь это наша не последняя встреча, и... — Хватаясь рукой за ручку двери, Вилл немного медлит, сжимая челюсти, переменяется на парня, смотря некоторое время, как бы изучая, но потом продолжает. — На самом деле, ты мне понравился, — вот так просто выдаёт прямо в лоб, что Чонгук весь замирает, резко отводя взгляд куда-то в сторону. — Да не в том смысле, чудик, — Вилл качает головой, проходя языком по нижней губе. Его явно забавляло поведение Чонгука, а тот в свою очередь стыдно язвит про себя, думая кто тут ещё настоящий чудик. — Я про то, что раз мы так с тобой хорошо разобщались, то почему бы не начать наше общение с доверия?        Чонгук не понимает от слова совсем. Разве это не последний их бессмысленный разговор, после которого, разойдясь, каждый забудет друг друга, будто и не было? Да и в принципе сам Вилл его напрягал с самого начала невзрачной встречи. До сих пор не укладывалось, как они опять смогли пересечься, ведь такой шанс равен был не больше, чем одному проценту из ста. Жизнь не перестаёт удивлять. — Меня на самом деле Тэхён зовут. Ким Тэхён, — наконец выдает так называемый Вилл, привлекая внимание парня и вводя его в ещё большую неразбериху. — Но только это тайна, я же могу тебе доверять, ведь так, Чонгук? — и последний тяжело сглатывает образовавшийся ком в горле, то ли от того, с каким акцентом он сказал его имя, то ли от понимания, что это, возможно, некое предупреждение. — К-конечно.        Тэхён довольно кивает тому, поправляя козырёк кепки, якобы таким жестом прощаясь, и когда чёрный силуэт закрывает за собой дверь, оставляя парня одного в гробовой тишине, Чонгук громко выдыхает, пятернёй въедаясь в свои волосы и сжимая их у корней.        То, какой делирий здесь только что произошёл, подобно самому нескладному сну, скорее хотелось запечатать толстым слоем полиэтилена с надписью «не забыть выкинуть».       Правда, Чонгук ещё не понимает, что за имя ему было доверено сохранить в секрете.