Книжник

В библиотеке - она стала единой уже давно, пусть в неё ещё можно войти двумя способами - всегда тихо. Русалка смотрит, стоя в дверях - в её исключительно длинных волосах ровно двенадцать колокольчиков. Я знаю, что она пришла ненадолго - больше ко мне, чем к книгам. Я многое знаю и очень многое слышу, пусть мои уши закрыты двумя странными аппаратами. Русалка такая же, какой была круг назад - моя сестра, столь же неизменная, как я, пусть это нарушает все правила, пусть мы не связаны кровью. Она изо всех сил старается быть тихой - я незаметно цепляю колокольчики за узелки - не запутать, только убрать звук. Мы не одинаковы, ведь я была когда-то не здесь. Только это было один раз и очень давно - теперь я здесь навсегда, столь же крепко, как старичок в своём дупле или Дракон в Лесу. Русалка подходит ближе, и я откладываю книгу.

Никто не мог сказать, как давно библиотека стала чьей-то территорией. Там нельзя было шуметь, хотя сама Книжник носила слуховые аппараты и наверняка ничего не слышала. Она вообще была странной - её появления не помнили даже самые старшие, не знали о нём воспитатели, и сам Дом не рассказывал о нём. Она просто была - девочка, которая вот-вот станет девушкой, не выходящая наружу и всегда уставшая. Она не любила настойки - не пила, но относилась к чужому распитию спокойно. Кто-то утверждал, что видел её в Кофейнике, что не могло быть правдой, ведь на пути к нему её не видел никто. Она вообще была странной - не часть стаи, но уважаема. Никто не мог толком сказать, кем она вообще была.

Слышу, как открывается дверь, слышу уверенные шаги. Чёрный - не так уж и плохо, он приходит регулярно, осторожен с книгами и никогда не замечает того, что нельзя не заметить, забавный в своей здоровой беспомощности. Он принадлежит Наружности, но раз за разом оказывается здесь. Книга довольно тихо ложится на полку - он не замечает даже того, что полки меняются местами, как и шкафы. Бедный. Я всё ещё в кресле у окна, закутанная в плед. Он подходит. - Мне нужно... - Третья полка. Его голос приятен и негромок, но мне бы хотелось наконец снять с ушей эти штуки. Чёрный берёт нужную книгу, вновь не замечая на ней шерсть и отпечаток лапы. Не люблю грязь - нет необходимости вставать, следы послушно утекают к себе. Чёрный замирает, глядя на меня - да, я заметила ошейник и бандану на бритой голове, но не считаю нужным акцентировать внимание. Много раз видела, ещё больше раз читала - Помпей мёртв, ну и пусть, его неловкие попытки заботы вызывали лишь раздражение, я не умею любить. Новый вожак Псов - шестая здесь, а где-то пятая или седьмая, знакомая стая - подходит ближе, но я не отвожу взгляд. Видимо, потребность портить мне жизнь передаётся вместе с титулом. Сфинкс достаточно тих, но я внимательно слежу и за ним. Сейчас не читаю - пишу. По любой прочитанной книге у меня найдётся хотя бы тетрадный лист, если не тетрадка или даже полноценная тетрадь, практически отдельная книга - иногда всё сразу. Что-то расписано буквами разного размера, где-то чёрная или синяя ручка смазалась до жутких пятен, а местами карандаш затерт до невидимости. Сфинкс словно бы не обращает на меня внимания, но хотя бы осторожно смахивает с обложки листья. Я прыгаю с подоконника - звук оглушительно громок, надо будет подкрутить аппараты - и подхожу к бывшему Кузнечику. На нём рюкзак специально для меня - меняю книжки, заменяю прочитанную новой. Слепой знает, что я не рада ему практически никогда, но нам обоим необходимо бывать на территории друг друга. Лучше пусть приходит сам - я вкладываю записку шрифтом Брайля, потому что с имеющими власть следует разбираться лично. Мне достаточно, чтобы окно выходило на Лес. Вот это, большое. Лорд посещает мои владения редко. Ему книги не очень нужны, да и на меня время не хочется тратить. Я всегда спокойна, и это явно его раздражает. Ищет Рыжую? Она появляется лишь на минуту, чтобы сменить книги. Задерживается иногда, не спорю - когда точно знает, что никто не придёт и можно нырять в книгу прямо здесь. Она умеет ценить увиденное - миры и круги, Наружность, Дом, Иное - то, что я вечно читаю, мою призму восприятия Вселенной. Колясочник смотрит на меня в упор - не отрывая глаз от текста, машу рукой в сторону предполагаемого нахождения подруги. Не надо тратить моё внимание - времени предостаточно, но тем оно и дорого. У меня нет часов. Были когда-то - красивый серебряный медальон, который я без вопросов лично сдала на уничтожение. Получила взамен честные шестерёнки и перо - оно быстро стало не птичьим, а письменным, но я получила больше, чем кто угодно мог бы даже мечтать. Собственно, Табаки здесь бывает часто, хоть каждый его приход для меня мучителен, доводит до мигрени. Как сейчас. Он честно снимает гирьки и держит рюкзак на руках. Знает моё отношение к звукам, поэтому максимально честен. - Во мне зреет вопилка, защитись! Я выкручиваю слуховые блоки до предела, а Шакал рвёт глотку за дверью. Возвращается - без стука и звона, как всегда готовый делиться. Показывает вещи, их особенности - я тоже прекрасно вижу, что эта лента принадлежит шляпе Крысолова, который почему-то носит кличку Горбач. Табаки рассказывает о Курильщике - этот слишком ребёнок мне не знаком лично - и показывает его рисунки. Мои ему нравятся больше, но я вижу в этих изображениях текст - такой, какой вкладываю в свои наброски, когда прячу буквы в линии и цвета. Грань Дома и Наружности - самое неудобное место. Шакал не желает быть громким, но даже снятые гирьки и молчание оглушают меня. Он много думает - всегда рад мне, моему отношению к миру. Он дорог мне, пусть вылавливать его звук болезненно легко. Мы не задаём друг другу вопросов - он несёт в себе того, кто много древнее, я же прячу собственную древность. Людей много, но они в основном снаружи. Я слышу это, слышу. - Почему именно Книжник? Я холодно смотрю на Седого. Он задаёт чужие вопросы - это говорил Лось, это спрашивал именно воспитатель, который при каждой жизни не оставлял надежды вытащить меня наружу. - Лучше возьми эту. Книжница созвучно книжице, а последнее слово я не терплю. Уезжай из Дома молча, если хочешь остаться в живых. Я всегда предпочитаю говорить сначала то, что не требует вопроса, а завершать тем, что отвечает на молчание. Это другой круг, не тот, книга с которым пущена в мир - этот читаю только я. Стервятник старается глушить трость. Всё надеется увидеть во плоти того, кто маячит за его спиной? Я слишком добра. Сажаю Большую Птицу в своё кресло, укрываю пледом, сама кутаюсь в шарф. Тень заходит на костылях - на его круге второй Сиамец колясочник, потому что полез защищать брата и в итоге перебил позвоночник. Даю книгу, взглядом успокаивая вожака. Я не могу позволить вам соединиться - ни один из вас ещё не прожил круг другого. Позволяю Стервятнику уйти молча - больше этот он не придёт, твёрдо знаю. Не люблю подобное. Библиотека прекрасна, я легко иду вдоль шкафов, ведя рукой по рядам книг. Знакомые, привычные, известные и раскрывшие мне душу. Я всегда читаю, а когда не читаю, то пишу. Сегодня не должно быть тех, кто заходит, так что в моих ушах нет затычек. Это как аудиокнига - мне слышно всё и сразу, я могу разложить это на людей и действия, и я слышу незваного гостя. Видимо, этот нелепый интерес к моему отдельному мирку действительно передаётся по наследству.

Книжник явно ожидала меня - чуть хмурится, внимательно смотрит. У неё в ушах нет ничего, так что я стараюсь двигаться как можно проще. Показываю книгу, потом ту, которую взял. Протягиваю руку, на что Книжник вздрагивает, как этого не делают даже самые пугливые Псы. Снимаю свой ошейник и осторожно застёгиваю на ней - приходится сильно затянуть, чтобы не упал с тонкой шеи. Ставлю коробку сока - она любит фруктовый, я это точно знаю. Не лезу и не требую большего - на ней мой ошейник, этого более чем достаточно.

Чёрный уходит не сразу, и это раздражает. Симпатия в принципе даже не принадлежит ему - это словно паразит, потому что я и Помпею про сок не говорила, вообще никому из них. Он мог это только подслушать - сдираю пряжку, бросаю слишком громкую полоску кожи и металла. Мои длинные волосы отливают лиловым, а серо-голубые глаза ничего не выражают. Пучок менее удобен, чем коса. Ненавижу ощущение давления на шее. Ненавижу эту нелепую заботу - я не просила о ней и не делала ничего к подобному располагающего. Я не умею любить, если речь идёт о романтике, будь это любой пол. Я люблю лишь младших. Чёрный ушёл. Ему не будет сложно с этим паразитом в Наружности - забудет меня, как тех, кого для него словно никогда и не было, пусть я и останусь. Лишь бы не успел вплести в эту игру собственные чувства, а то плохо будет. Книги не покрываются пылью - Македонский явно сам не знает, что здесь забыл. Даю ему мягкую - чёрный и красный, её переплёт чудесен. «Падение Ангела». Идеально подходит. - Что с обложкой? - Ты не любишь белый. Кстати, страницы жёлтые, можешь не переживать. Можешь почитать здесь, вон там удобное место. Он уходит. Скорее всего, книгу не вернёт - не успеет, не сможет, вон новая такая же, точная копия, даже без изменений. Вероятно, я слишком нормальна для Дома, но имею на это полное право. Сердцем является Перекрёсток. Моя библиотека - не Библиотека даже, прошу заметить - является разумом Дома. Древним, но не гнилым - терпеть не могу маразм. И да, в ней есть нотка безумия - раскрытая книга оборачивается окном в мир, мебель строит лабиринты, а я не нуждаюсь в пище. Сок мультифруктовый, мой любимый. Беру в руки пустую тетрадь. Перо никогда не пустеет, а здесь даже пятен не будет. Мне это необходимо.