Постоянная бдительность

Сакурай Аяме выросла в старинном доме у гор на Хоккайдо. Весной она наблюдала, как снег превращается в яркую, чистую воду, а осенью — как небо становится снежным, и горы превращаются из зеленых в белые. Она проводила много часов в одиночестве, ни о чем не беспокоясь. Когда Аяме было восемь лет, она видела, как угасает ее отец: он спал, спал и спал, пока не перестал спать и не умер. Аяме и ее мать продолжали жить, жить и жить в старинном доме у гор. Аяме выросла и выучилась на медсестру, путешествуя по горной стране и навещая людей, нуждающихся в помощи. Но когда умерла ее мать, она покинула старинный дом и устроилась на работу в отделение долговременного ухода в токийской больнице, в месте, где она никогда не бывала, и у нее не было никакого желания находиться здесь до этого момента. И вот, спустя полгода, Аяме каждый день проводит часы в тихих, наполненных шарканьем коридорах, в размеренных, светлых комнатах и размышляет, не из-за наклонного освещения ли тишина Токио так отличается от тишины Хоккайдо. В палате № 17 отделения долговременного ухода лежит молодой человек по имени Тодороки Шото, который подвергся жестокому избиению, пытаясь помешать банде злодеев взорвать здание, полное людей. Он находится там уже два месяца, его синяки и порезы постепенно исчезают, но глаза по-прежнему решительно закрыты. Он герой, так говорят коллеги Аяме. Они говорят ей о его работе. Но Аямэ считает, что на самом деле все не так. Она смотрит на него, на этого молодого человека, молчаливого и спящего, и думает: «Нет». Все же все не так. **** — О, привет, — произносит молодой человек с зелеными волосами, вскакивая со стула, когда Аямэ входит в комнату, совершая обход. Аяме видела его раньше, несколько раз — он был здесь три дня назад, когда Тодороки перевели из реанимации, — но это первый раз, когда он разговаривает с ней, первый раз, когда он один. — Извините, я не знал, что здесь есть… — зажестикулировал он. — О нет, не волнуйтесь, — прерывает его Аяме. — Доброе утро, Тодороки-сан. Сейчас я вас осмотрю. — Она проверяет кровяное давление Тодороки, а затем осторожно переворачивает его на другой бок. Тодороки молчит, глаза закрыты, волосы неровные: длинные с красной стороны, выбритые с белой, и швы темнеют на коже головы. Аяме поворачивается обратно к Мидории. — Не стесняйтесь, приходите и уходите, когда хотите, в часы посещений. Я просто должна убедиться, что он стабилен. Молодой человек кивает, но не садится обратно, а стоит у кровати, сжав кулаки. Аяме заканчивает осмотр и поворачивается к нему, узнав выражение лица и язык тела. — Вы хотели меня о чем-то спросить? Молодой человек открывает рот, но тут же закрывает его. Он выглядит так, будто в любой момент может разрыдаться. В этом нет ничего необычного, в каждой комнате есть коробки с салфетками. — Он… — начинает молодой человек, встряхиваясь. — Они не сказали… они просто продолжают говорить, что только время покажет. Но я… — Он сглатывает. — Есть что-нибудь…? Аяме переплетает пальцы рук. Это самая сложная часть ее работы. — Боюсь, больше я ничего не могу вам сказать, — произносит она. — Но ему будет лучше, если рядом с ним будут близкие люди. Иногда наши пациенты слышат, что им говорят, так что не стесняйтесь говорить с ним. Молодой человек с зелеными волосами закрывает рот и кивает, по его щекам текут слезы. Аяме находит салфетки и протягивает ему. Но, несмотря на то, что он плачет, на его лице не отчаяние, а решимость. Выходя из комнаты, Аяме слышит, как он начинает говорить. **** Молодой человек из палаты № 17 — не первый герой, который проводит время в отделении долговременного ухода. — О, к этому привыкаешь, — говорит Широмото, устало пожимая плечами. — Они приходят и уходят. Хотя он еще очень молод. И… Она не заканчивает предложение, но в этом нет необходимости. Долгосрочный уход — это эвфемизм для комы. Это одно из самых тихих отделений в больнице, за исключением тех случаев, когда пациент падает в обморок. Сюда не переводят пациентов, пока врачи не испробуют все способы привести их в чувство. Как только они попадают сюда, это зависит от них самих. Некоторые просыпаются. Многие нет. Они цепляются за обрывки жизни, живые, но не проснувшиеся, не способные вцепиться в себя, но и не способные отпустить себя. В каком-то смысле это самое легкое отделение, над которым Аяме когда-либо работала. А в другом — самая трудная. **** Тодороки Шото — сын героя номер один, Старателя. Аяме не так уж много знает о героях — в старинном доме у гор, где она жила еще полгода назад, не было телевизора и почти не было интернета, — но это она знает наверняка. Она знает это, потому что даже люди, живущие в старинных домах у гор Хоккайдо, знают, кто такой Старатель, а она знает это, потому что иногда Старатель приходит сюда, потушив пламя, но все равно мгновенно узнаваемый, молча сидит на стуле, который слишком мал для него, скрестив руки на груди, с мрачным видом. Наблюдает. За те два месяца, что Тодороки Шото спит в палате № 17, она узнала о нем много всего. Что у него есть не только отец — молчаливый и мрачный, но и мать с грустной улыбкой; сестра, которая приходит каждый день, неизменно веселая; брат, который приходит раз в неделю и никогда не чувствует себя комфортно. Что у него есть друзья, шумные друзья, которые приносят ему подарки, включают музыку, спорят и смеются друг с другом у его постели, — иногда даже начинает казаться, что сама жизнь ворвалась в палату, чтобы смести тишину. Что его ближайший друг — молодой парень с зелеными волосами, который много плачет, но и улыбается тоже. И что все они уважают часы посещения, кроме одного. **** Тодороки Шото — не первый герой, который проводит время в отделении долговременного ухода, но Аяме здесь всего несколько месяцев, и он первый герой, с которым она имеет дело, поэтому поначалу она не знает, что существуют неписаные правила. Через несколько ночей после того, как Тодороки перевели из реанимации, она проходит мимо палаты № 17 и видит, что кто-то сидит у его кровати. Еще один молодой человек, примерно того же возраста, что и Тодороки, с растрепанными светлыми волосами и грозным выражением лица. Уже за полночь, и часы посещений давно закончились. — Простите, господин? — начинает она, тихо постучав в дверь. Молодой человек поднимает глаза. — Ха? Тебе что-то нужно? — Часы посещений — с восьми до восьми, — говорит Аяме. — Уже поздно. Молодой человек сжимает челюсть. — Плевать. Я не уйду. Аяме выпрямляется. Она невысокого роста и не особенно агрессивна, а этот парень с бесстрастным и угрюмым выражением лица явно не выглядит на человека, которого она способна напугать. Но Аяме он тоже не сможет напугать. — Извините, господин, но, как я уже сказала… Молодой человек вскакивает на ноги, откидывая стул, и кривит губы. — Как я уже сказал, я никуда не уйду. — Что здесь происходит? — спрашивает Широмото, просовывая голову в дверь. — О! Динамайт-сан. Не знала, что вы здесь. — Она входит в комнату и слегка кланяется молодому человеку. — Ты мне тоже скажешь уйти? Широмото бросает взгляд на Аямэ и дергает головой. Аямэ следует за ней. — Для про-героев правила другие, — говорит Широмото тихим голосом. — Они могут быть здесь сколько угодно, если хотят. После ее ухода Аяме делает глубокий вдох и возвращается в палату № 17. Молодой человек все еще стоит на ногах, наблюдая за ней. Настороженно. — Динамайт-сан… — Я не уйду. Аяме кивает. — Вы можете остаться. Плечи молодого человека опускаются. Он засовывает руки в карманы и несколько секунд пристально смотрит на Тодороки. Он выглядит так молодо в своих мешковатых джинсах и футболке. Слишком юн, чтобы быть профессиональным героем. Но и Тодороки тоже. Он слишком юн, чтобы находится здесь, в отделении долговременного ухода. — Добрый вечер, Тодороки-сан, — слабо улыбается Аяме. — Я просто провожу обычную проверку. — Она проверяет жизненные показатели Тодороки, чувствуя, как молодой человек наблюдает за ней. Закончив, она регулирует подачу кислорода и поворачивается, чтобы уйти. — Эй, — окрикивает молодой человек. — Какой у него пульс? Аяме замирает. — 85 процентов. — Низкий. Она кивает. — Я увеличил поток. Молодой человек смотрит на нее пару секунд. Затем он кивает и опускается обратно на стул, наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и смотрит на кровать. — Бакуго, — произносит он, не глядя на нее. — Бакуго-сан. Он не отвечает. **** К тому времени, как Тодороки Шото провел в 17-й палате неделю, Аяме стала повсюду видеть его друзей. Зеленоволосый молодой человек — Мидория — смотрит на него с первых полос каждой газеты в газетном киоске. Бакуго ухмыляется с гигантских телеэкранов возле станции Сибуя. Жизнерадостный рыжеволосый парень по имени Киришима, но, по-видимому, его героическое имя — Красный бунтарь, сияет с плаката, рекламирующего протеиновый порошок. Кажется, что почти каждый из друзей Тодороки — про-герой, и внезапно Аяме обнаруживает, что стала уделять гораздо больше внимания фоновому шуму новостей и рекламы, который настолько вездесущ, что она удивляется, как раньше не обращала на все это внимания. На Хоккайдо были горы и леса, снег и солнце. Здесь же друзья Тодороки Шото улыбаются ей со всех сторон. А еще есть сам Тодороки. Рекламу каких-то элитных часов сняли вскоре после того, как Тодороки перевели на длительный уход — возможно, из уважения, возможно, из-за того, что трудно использовать человека, находящегося в коме, в качестве представителя, — но в течение нескольких головокружительных дней Аяме видела его повсюду, лицо без синяков и рваных ран, с открытыми глазами, как у призрака из другого времени. Но около местной станции метро, неподалеку от дома Аяме, один плакат все же остался — его пропустили во время зачистки, — и иногда Аяме останавливается перед ним и смотрит, каким был Тодороки Шото до того, как она увидела его бледное лицо. Тодороки Шото — не первый герой, который проводит время в отделении долговременного ухода, но Аяме впервые опекает такого человека, как он. Иногда она стоит перед призраком своего пациента на станции метро и думает, что видеть это как-то тяжелее. И она надеется, что Тодороки проснется. **** За первый месяц пребывания Тодороки Шото в палате № 17 отделения долговременного ухода только один человек приходил навестить его после окончания часов посещений. Аяме, привыкшая высматривать Бакуго, даже не замечает появление еще одного, пока не начинает проверять Тодороки. Она поворачивается и вздрагивает, сердце подскакивает к горлу, когда она видит темную фигуру в углу комнаты, почти невидимую в тусклом свете. — Извините, — говорит мужчина. У него длинные черные волосы и повязка на глазу, он сидит, наполовину закутав лицо в шарф. — Я думал, вы знаете, что я здесь. — Нет, это… — качает головой Аяме, прикладывая руку к груди, чтобы успокоить сердцебиение. — Все в порядке. Часы посещений закончились, и она не узнает этого человека — не знает, профессиональный ли он герой, — но она давно свыклась с мыслью, что это не имеет особого значения, по крайней мере, когда речь идет о Тодороки. — Вы друг Тодороки-сана? Мужчина встает, засовывает руки в карманы и подходит к кровати, глядя на Тодороки. — Не совсем так. Мы иногда работаем вместе. — Понятно, — кивает Аяме. — Что ж, приятно познакомиться. — Ага, — рассеянно отвечает новоприбывший. Аяме заканчивает работу и направляется к двери, но новоприбывший окликает ее, прежде чем она успевает дойти до двери. — Эй. Бакуго приходил сюда? Аяме кивает. Мужчина оглядывается на Тодороки и вздыхает. — Скажи ему, чтобы он поспал, ладно? — Ох, боюсь, я не очень хорошо его знаю. Новоприбывший снова вздыхает. — В любом случае спасибо, — говорит он. **** Сестра Тодороки навещает его каждый день, и чаще всего она приводит с собой их мать. Обе женщины вежливые, улыбчивые, со светлыми волосами и глазами. Сестра — Тодороки Фуюми — это вихрь активности: она взбивает подушки брата, раскладывает его подарки, говорит, говорит и говорит. Мать — Тодороки Рэй — молча сидит у постели сына, держа его за руку. Мидория тоже приходит почти каждый день, и обычно у Тодороки есть еще по крайней мере один или два посетителя — его друзья, брат, отец, иногда кто-то из старших про-героев, которых она начинает узнавать, например, Хокс. В часы посещений Тодороки редко остается надолго один. А ночью… Бакуго. Аяме не знает, приходит ли он каждую ночь, но каждый раз, когда у нее ночная смена — ее любимая — он там. Иногда он приходит через полчаса после окончания приема посетителей и остается до утра. В другие ночи он приходит всего на час, проверяет телефон и, ругаясь, уходит. Но он всегда там. В отличие от Тодороки Фуюми — в отличие от Мидории — он не говорит. В отличие от Тодороки Рэй — в отличие от Мидории — он не держит Тодороки за руку. Он угрюмо молчит и смотрит на кровать. Когда Аяме проверяет состояние Тодороки, он почти не обращает на нее внимания, лишь изредка требует информации о состоянии Тодороки. Он ей не нравится, этот мрачный молодой человек. Его присутствие в тихой палате раздражает. Но для про-героев другие правила. Он может приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Что он и делает. Каждую ночь. **** — Сакурай-сан? — окликает Мидория однажды, когда Тодороки уже три недели спит в 17-ой палате. — Мм? — Аяме поднимает взгляд, поправляя кислородную маску Тодороки. Мидория выглядит обеспокоенным, но в этом нет ничего необычного. Вот только оказывается, что на этот раз он беспокоится не о Тодороки. — Вы когда-нибудь видели, чтобы Динамайт навещал Тодороки? — спрашивает Мидория. — Я имею в виду… про-героя Динамайта. — Бакуго-сан? — О! — Лицо Мидории немного просветлело. — Он был здесь? Ночи в отделении долгосрочного ухода длинные и очень тихие, и у Аяме было достаточно времени, чтобы задуматься, почему она ни разу не видела Бакуго в часы посещений. Почему она никогда не видела его с другими друзьями Тодороки, хотя все они профессиональные герои и должны знать друг друга. Как она поняла из разговоров, подслушанных у постели Тодороки, работа героя — сменная, как у медсестер, поэтому нелогично, что Бакуго постоянно работает в дневную смену. Скорее, он просто не любит остальных. Или он им не нравится. Какая-то ее часть считает, что в этом есть смысл, хотя это и не очень добрая часть. — Он здесь каждую ночь, — отвечает Аяме. Лицо Мидории расплывается в облегчённой улыбке. — Это здорово! То есть… — Он указывает на кровать Тодороки, синяки которого уже просто призраки, но глаза по-прежнему закрыты, он спит, спит и спит. — То есть… Я беспокоился… Я не мог связаться с ним с тех пор, как… — Он качает головой и снова смотрит на Тодороки. — Он… он, кажется, в порядке? Аяме не знает, как ответить на этот вопрос. — Он очень тихий. — Оу. Понятно, что ее ответ — не то, на что рассчитывал Мидория, но Аяме не знает, как его успокоить, и вообще, правильно ли это. Мидория беспокоится о Тодороки, волнуется и переживает, даже когда весело болтает. Его лицо похудело с тех пор, как она впервые встретила его месяц назад, но он по-прежнему решителен, по-прежнему улыбается. У Мидории действительно есть о чем переживать. — Ну… по крайней мере… — начинает Мидория, но не знает, как закончить предложение. — Я скажу ему, что вы спрашивали о нем. Мидория кивает. — Спасибо, — говорит он. — Правда, спасибо… **** Проходит несколько дней, прежде чем Аяме снова выходит на ночную смену. Ночью Токио необычен и прекрасен: небо светится фиолетовым, город высок, тенист и подсвечен неоном. Палата долгосрочного ухода тоже необычная и тенистая. Она чем-то напоминает ей лес около старинного дома, где она когда-то жила с матерью, — полный шепота и призраков. Когда Аяме приходит, Тодороки оказывается единственным обитателем палаты № 17, но сорок пять минут спустя, когда она проверяет, как он, Бакуго сидит там, ссутулившись на стуле, и смотрит на нее. Она не понимает, как он вошел незамеченным. — Добрый вечер, Тодороки-сан, — произносит Аяме. — Добрый вечер, Бакуго-сан. Бакуго хмыкает, не сводя глаз с Тодороки. — Ваш друг Мидория-сан спрашивал о вас. Это привлекает внимание Бакуго — пожалуй, это первое, что она сказала с первой ночи их знакомства, не считая информации о жизненных показателях Тодороки. Он поднимает глаза, хмурясь. — Ботаник? Когда? — Утром, — отвечает Аяме. — Он здесь почти каждый день. Бакуго кривит губы. — Конечно, блять, ничего удивительного, — бормочет он. Аяме колеблется. Один из минусов палаты долгосрочного ухода в том, что она знакомится с друзьями и родственниками пациентов больше, чем в палате, где больше приходящих и уходящих. Иногда бывает трудно помнить, что эти люди — не ее люди, что у нее больше нет родных. — Вы можете приходить и днем. Бакуго бросает на нее взгляд, затем забирается поглубже в стул, подтягивает колени к себе и обхватывает их руками, хмуро глядя на кровать. — В отличие от некоторых людей, у меня есть дела, — произносит он. — Не могу же я все время нянчиться с этим мудаком. Аяме открывает рот, чтобы сказать, что в целом Бакуго проводит здесь больше времени, чем любой из других посетителей Тодороки. Но закрывает его. Ночью в палате мало света, но, присмотревшись, она видит, что лицо Бакуго тоже похудело, а под глазами тени. Она смотрит на кровать, на Тодороки, волосы которого медленно отрастают, а призрачные синяки даже не видны при таком освещении. Похоже, он единственный, кому удается выспаться. **** Несколько дней спустя Аяме дремлет, когда тишину коридора долгосрочного ухода нарушает Мидория Изуку, врывающийся в двойные двери. Кажется, под пальто у него пижама, а ботинки развязаны. — Простите… простите, — задыхается он. — Просто… Он, спотыкаясь, вбегает в палату № 17, и Аяме, немного обеспокоенная, следует за ним. В комнате Бакуго поднимается на ноги. — Какого хрена ты здесь делаешь? — рычит он. Мидория качает головой, видимо, потеряв дар речи, и спешит к кровати, наклоняется над Тодороки, зачесывая назад его волосы. Он бросает взгляд на Аяме. — Сакурай-сан, с ним все в порядке? Аямэ, теперь уже более чем обеспокоенная, спешит проверить показатели Тодороки. Но ничего необычного не обнаруживается: Тодороки в порядке, насколько это вообще возможно. Обернувшись, она видит, что они оба смотрят на нее: Мидория — с расширенными глазами, ожидая вердикта; Бакуго — с выражением, средним между яростью и тревогой. — Он в порядке, — говорит она, и Мидория, кажется, оседает. Бакуго, однако, выпрямляется, сжимая кулаки. Он медленно поворачивается к Мидории. — Какого хуя, происходит? — Извини, — бубнит Мидория. — Я просто… Мне приснился сон… — Сон? Ты проделал весь этот путь, поганя людям ночь, ради гребаного сна? Мидория кивает. — Это было очень реалистично. — Он снова убирает волосы Тодороки с лица. — Прости, Шо-кун. Я потревожил твою ночь. — Почему ты беспокоишься о нем? — рычит Бакуго. — Он же долбанный зомбак. Это мою ночь ты, блядь, потревожил. Мидория моргает. Затем он выпрямляется и резко поворачивается к Бакуго с выражением, которого Аяме никогда не видела на его лице: гневом. — Каччан, как ты можешь такое говорить? Он не зомби! — Ага? — ухмыляется Бакуго. Он подходит к кровати. — Эй, Половинчатый! Проснись!.. Просыпайся! — Он наклоняется прямо к уху Тодороки. — Проснись, мать твою, придурок! Аяме бросается вперед, но опаздывает. Мидория уже схватил Бакуго и отпихнул его от кровати. — Каччан, он тебя слышит, — говорит он яростным шепотом. — Ебатня это все, — рычит Бакуго. — Он ушел на чертов… — Не смей… — Вы оба, — произносит Аяме, не повышая голоса, но подавая его особым способом, который всегда приносит результат. Молодые люди поворачиваются и смотрят на нее так, словно забыли о ее присутствии. — Вон, если не можете перестать беспокоить моего пациента. Они еще секунду смотрят на нее, после чего Мидория хватает Бакуго за руку и вытаскивает его из комнаты. Через несколько минут Аяме слышит приглушенный спор с балкона для курильщиков. Тодороки не шевелится. Аяме вздыхает и поправляет одеяла. — С некоторыми из твоих друзей немного сложно, — говорит она ему. Тодороки не отвечает. **** Позже Мидория возвращается, рассыпаясь в извинениях, а после проводит час с Тодороки, молча держа его за руку. Бакуго не возвращается в ту ночь. **** В детстве Аяме часто играла одна в лесу около старинного дома, где она жила с родителями. Отец спал, мать постоянно работала, ближайшие соседи были далеко, и поговорить было не с кем, кроме птиц, журчащих ручьев и призраков. — Жаль, что вашей дочери не с кем играть, — сказала медсестра, которая каждые несколько дней приходила проведать отца Аяме. — О, она не возражает, — покачала головой ее мать. — Она все равно плохо ладит с людьми. Аяме хорошо ладила с птицами, ручьями, с шелестом листьев и с призраками. Но с людьми… Но нет, не с людьми. **** Аяме находит в медицинском журнале статью о том, что многие пациенты, находящиеся в коме, слышат, что им говорят, даже если кажется, что они находятся в глубоком бессознательном состоянии. Она распечатывает ее и оставляет в палате № 17. Позже, когда она стоит на балконе для курящих, наслаждаясь ночной прохладой, появляется Бакуго, бесшумно проскальзывающий в дверь. Он стоял, глядя на город, будто и не замечая ее присутствия. Аяме ждет, вдыхая ночной город. У него привкус дыма и грязи. — Ты правда думаешь, что он меня слышит? — наконец произносит Бакуго. — Без понятия, — качает головой Аяме. — Но знаю, что многие пациенты, находящиеся в коме, слышат, что происходит вокруг них. Бакуго кивает и замолкает. Несколько минут стоит тишина. Затем Бакуго переминается с ноги на ногу. — Скажи прямо, док. Он умрет? Аяме поворачивается к нему, но он по-прежнему смотрит на город, слегка отвернувшись, — Я не врач. Бакуго пожимает плечами. — Ты знаешь об этом больше, чем кто-либо другой. Аяме на мгновение задумывается над ответом. Она не очень хорошо общается с людьми и подбирает слова. — Трудно сказать. Но я надеюсь, что он очнется. Бакуго смотрит на нее, хмурясь, но не сердясь. — Почему тебя это вообще волнует? И это… это удивляет. То, что для него это не очевидно. — Он мой пациент, — отвечает она. — Конечно, мне не все равно. Бакуго слегка кривит губы. — Верно. Не потому, что он герой. На самом деле Аяме почти забыла, что Тодороки — герой. Они все такие… эти молодые люди. Они такие молодые. — Нет, — говорит она. — Дело не в этом. **** На следующую ночь Тодороки терпит крушение. Когда это случилось, Аяме находилась в конце коридора, проверяя состояние пациента в палате № 8. Далекий, пронзительный писк заставляет ее бросить все и побежать, на ходу вызывая врача. Палата № 17 пуста, если не считать Тодороки, бьющегося в конвульсиях на кровати, под тревожный визг монитора. Следующие несколько минут — а может, и часов — проходят в привычной череде ужасов: показатели жизнедеятельности, реанимационная бригада, отрывистые просьбы врача. Тодороки рвет, Аяме стаскивает с его лица кислородную маску и резко переворачивает его на бок. Новые лекарства вводятся внутривенно. Кто-нибудь, выключите этот ужасный шум. Можно еще немного света. И потом: состояние стабильное. Я оставлю его с вами. Врач и реанимационная бригада уходят, и Аяме остается одна. Тодороки лежит на кровати, простыни испачканы, пищание монитора выключено. Состояние стабильное. Но нет: они не одни. Бакуго стоит в углу, уперев руки в бока. Аяме не знает, когда он появился, как долго наблюдал за происходящим. Его лицо кажется открытым и слишком молодым, а глаза — слишком широкими. Аяме приводит Тодороки в порядок, надевает кислородную маску, меняет простыни, укладывает его так, чтобы ему было удобнее. Потом она отходит назад и кивает Бакуго. Бакуго смотрит на нее слишком широкими глазами. Она никогда раньше не видела у него такого выражения лица. Он подходит к кровати, наклоняется и прижимается лбом ко лбу Тодороки, уперевшись руками по обе стороны от его головы, — она впервые видит, как Бакуго за все это время прикасается к нему. — Пошел ты, — шепчет он, закрыв глаза. — Иди ты нахуй, половинчатый мудак. Аяме оставляет их наедине. Но позже, проходя мимо палаты № 17, она слышит тихий голос, говорящий что–то о ресторане, где подают острую еду, сопровождаемый множеством ругательств. И после этого она слышит, как Бакуго много говорит. **** Аяме никогда не интересовалась знаменитостями, будь то поп-певицы, кинозвезды или про-герои. Она понимает, что немного необычна в этом плане, но только в тот день, когда Тодороки Шото уже два месяца спит в палате № 17, она узнает, в каком ином мире живут некоторые из сограждан. Она едет в метро с работы, ранним утром. Напротив нее группа молоденьких девушек, направляющихся в школу, и хихикающих над чем-то в своих телефонах. Аяме устала и не обращает на них внимания. То есть так было до тех пор, пока она не слышит слово «Динамайт». — Ух ты, дай-ка я еще раз посмотрю! — говорит одна из девушек, хватая телефон. — О-о-о, он такой сексуальный. — Не в последнее время, — говорит другая. — Он теперь все время выглядит таким серьезным, это отстой. — Ну, это потому… — начинает еще одна девушка, и остальные тут же разражаются смехом и криками. — Ну, вот и настало время шиперства! — пропевает первая девушка. — Я просто хочу сказать, что если посмотреть на то, как заболел Шото, и сравнить с тем, как Динамайт начал все время выглядеть несчастным… — Мы знаем. И в тот раз они были одеты в дополняющие друг друга цвета, так что, очевидно, они давали фанатам знак… — О да! — Эй, как думаете, если Шото умрет, Динамайт будет убит горем? — спрашивает одна из девушек. — Держу пари, он выглядел бы потрясающе в образе эмо. — Не говори так! Их любовь никогда не умрет! Аяме встает и идет к следующему вагону. Вернувшись домой, она обнаруживает, что ее челюсти настолько крепко сжаты, что у нее весь день болит голова. **** Друзья Тодороки приносят подарки. Цветы, плюшевых мишек, воздушные шары. Множество упаковок сушеной собы по причинам, о которых она может только догадываться. И товары: фотографии, пластиковые куклы, плюши, брелоки, магниты на холодильник — всё, что связано с тем или иным про-героем. Похоже, они считают особенно забавным приносить товары, связанные с Динамайтом, и с течением недель комната начинает казаться черно-оранжевой, а злобная ухмылка Динамайта отражается на каждой поверхности. Такое выражение лица Аяме видела только на фотографиях и видео. Сам Бакуго, тихий и угрюмый, ссутулившийся на стуле у кровати Тодороки, кажется совершенно другим человеком. Однажды, придя на ночную смену, Аяме обнаруживает, что кто-то положил в кровать Тодороки плюшевую игрушку Динамайта среднего размера. Она улыбается игрушке и следит за тем, чтобы та оставалась на месте, пока переворачивает Тодороки. Когда приходит Бакуго, пропахший дымом и все еще в костюме про-героя под курткой, он несколько секунд хмурится, а потом достает плюшевую копию себя из-под одеяла и запихивает на полку. — Может, ему было бы полезно иметь при себе что-то знакомое, — говорит Аяме. Бакуго бросает на нее взгляд и, не разрывая зрительного контакта, намеренно берет Тодороки за руку. Аяме решает, что этого, пожалуй, достаточно. **** — Эй, ты с Хоккайдо? — спрашивает ее Бакуго как-то ночью. Они сидят на балконе для курящих — оба не курят, но все равно регулярно оказываются здесь, часто едва перебрасываясь парой слов. — Да, — отвечает Аяме. — Вы смогли определить это по моему акценту? Бакуго пожимает плечами, кивает и засовывает руки в карманы. — Я бы хотел туда поехать, — говорит он. — Там хорошо и тихо. Ты жила в Саппоро? — Нет, в горах. — Хм. — Бакуго прислонился к балкону. — Зачем приехала сюда? Аяме не знает, зачем сюда приехала. В воздухе витает запах дыма, повсюду люди, но за эту неделю она ни разу не заговаривала за пределами палаты. — Моя мать умерла. И меня больше ничего не связывало с тем местом. Ничего, кроме леса, полного призраков и воды. — А как же твои друзья? Настала очередь Аяме пожать плечами. Бакуго приподнимает бровь. — Да ну? Чертовски странно. Ты хорошо ладишь с людьми. Аяме не отвечает. И когда Бакуго уходит, она еще долго смотрит на город. **** После двух месяцев и двадцати четырех дней, проведенных Тодороки Шото в палате № 17 отделения долгосрочного ухода, он просыпается. Без предупреждения, без тревоги. Аяме проходит мимо 17-й палаты по дороге за кофе и, заглянув внутрь, видит, что глаза Тодороки открыты и он, сонно моргая, смотрит в потолок. Поспешив внутрь, она обнаруживает на стуле у кровати куртку Бакуго, но самого Бакуго нет. Но сейчас это не важно. Важно то, что Тодороки пытается поднять руку к лицу, бормоча что-то под кислородной маской. — Тодороки-сан! — восклицает Аяме, осторожно беря его за руку, чтобы он не потянул за трубки и провода, которые к нему подсоединены. Тодороки моргает и снова что-то бормочет. Она похлопывает его по руке. — С возвращением, — продолжает она. — Вы спали. Можно я проверю… — она пробегает глазами по цифрам, затем осторожно снимает маску и находит стакан с кусочками льда, который всегда стоит наготове у каждой кровати в палате. — Вы, наверное, хотите пить. — Б’куго… — бормочет Тодороки. — Куда он… ушел? — Он скоро вернется. — Он громкий, — шепчет Тодороки, его глаза всё ещё полуоткрыты. Но Бакуго, как выясняется, не громкий. О том, что он стоит в дверях, Аяме узнает только потому, что он роняет стакан с водой на пол, и тот разбивается, но не рассыпается, а вода растекается во все стороны. Аяме вздрагивает и оглядывается. Аяме вздрагивает и оглядывается. Бакуго не смотрит на нее. — Он здесь, — говорит Тодороки. — Куда ты пропал? Бакуго переводит взгляд на Аяме. Аяме отходит от кровати и жестикулирует. Бакуго стоит еще мгновение, сжимая и разжимая кулаки. И бросается вперед. — Куда я пропал? — восклицает он гораздо громче, чем ожидала Аяме. — Куда я пропал? Блять, Половинчатый, это не я исчез на три гребаных месяца! Ленивый, блядь, мудак! Я прибью тебя, черт возьми! Кацуки забирается на кровать — помня о каждой трубке и проволоке — и хватает Тодороки за плечи, крепко сжимая. — Не бей меня, — бормочет Тодороки. — Я был в коме. — Да пошел ты. Бакуго наклоняется и прижимается лбом ко лбу Тодороки. Аяме видит, что он плачет, слезы капают на щеки Тодороки. Тодороки неуклюже протягивает руку и касается волос Бакуго. — Рад, что ты вернулся. — Нахуй, иди нахуй, — шепчет Бакуго. Аяме отправляется на поиски доктора. **** В палате долгосрочного ухода редко бывает многолюдно. Единственное время, когда что-то происходит, — это когда пациент падает в обморок или когда он просыпается. К тому времени, когда официально начинаются часы посещений, палата Тодороки уже наполовину заполнена людьми — доктор уже ушёл, но Бакуго и Мидория здесь, как и все члены семьи Тодороки, за исключением Старателя, который, очевидно, занят тем, что кричит на людей в палате для восстановительного лечения, куда Тодороки переведут через несколько часов. Атмосфера витает средне ликованию и истерики. Сам Тодороки спит. — Засранец, — говорит Бакуго, упаковывая товары Динамайт в огромную хозяйственную сумку. — Будто он не был достаточно ленив. — Что насчет еды? — спрашивает Мидория. — Как скоро он сможет снова начать есть? Аяме открывает рот, чтобы ответить, но прежде чем она успевает это сделать, говорит сам Тодороки. — Можно мне собу? — бормочет он с закрытыми глазами. — Ты будешь есть гребанное картофельное пюре, и оно тебе понравится, — фыркает Бакуго. — Боюсь, пройдет некоторое время, прежде чем вы сможете переварить собу, — качает головой Аяме. — Чертова соба, почему ты такой идиот? — Ничего не могу поделать, я был в коме, — продолжает Тодороки, по-прежнему не открывая глаз. — Теперь ты собираешься использовать это оправдание по любому поводу? — Это не оправдание. Я был в коме. Аяме никогда не задумывалась о том, каким может быть Тодороки Шото, когда он в сознании. Но ей кажется, что он ей понравится. **** Когда приходит санитар, чтобы отвести Тодороки в палату для восстановительного лечения, все посетители с сумками, набитыми собой и про-геройскими товарами, следуют за ним. По пути Мидория сжимает руку Аяме и разражается слезами. А Бакуго пристально смотрит на нее, засовывая свободную руку в карман. — Не волнуйтесь, — пытается успокоить Аяме. — Лучшая награда, которую я могу получить, — это никогда больше не видеть никого из вас здесь. Мидория всхлипывает еще громче. Но Бакуго просто кивает, словно обещая. **** Через несколько месяцев после того, как Тодороки Шото выписали из отделения долгосрочного ухода, Сакурай Аяме возвращается обратно на Хоккайдо. Она продает старинный дом у гор, где выросла со спящим отцом и равнодушной матерью, и переезжает в долину, на окраину деревни. Лес по-прежнему близко, со всеми его веселыми ручьями и улыбающимися призраками, но здесь — здесь есть люди. В свой первый день в новом доме она знакомится с соседями, а через несколько недель приглашает их сыграть в маджонг. Она устраивается на работу в ближайшую больницу, в отделение восстановительного лечения. В январе того же года, после переезда, она получает письмо из Токио. Внутри — фотография, на которой Тодороки Шото с торжественным видом делает знак мира в камеру, а на него смотрит расстроенный Бакуго Кацуки. На обороте аккуратным почерком написано следующее: «Он сказал, что слышал, как я кричала ему, чтобы он вернулся, так что хорошо, что ты посоветовала мне вытащить голову из задницы». Послание не подписано. Аяме прикрепляет фотографию к холодильнику магнитом «Динамайт», который она нашла в палате № 17 на следующий день после выписки Тодороки. На следующий год, в январе, она получает еще одну фотографию, на которой Тодороки ест собу, а Бакуго, очевидно, кричит на него. На этой фотографии нет никакого послания, как и на других, которые приходят из года в год, каждый январь. В одном из таких писем Аяме смотрит на почтовый штамп и обнаруживает, что в этот день… день рождения Тодороки Шото. В конце концов, Аяме покупает рамку и делает коллаж из всех фотографий. Когда соседи спрашивают ее, не являются ли молодые люди на всех этих фотографиях ее родственниками или, может, племянниками, — она отвечает, что нет. Некоторые узнают их — даже здесь у большинства людей есть телевизоры и интернет, у Аяме тоже, — и интересуются, не те ли это знаменитые герои. Аяме отвечает, что нет: это не так. Они друзья.