Дождь, фонарь и поцелуи

      Дождь шумит, бьется об асфальт, капельки воедино собираются в какой-то ямке, в округе темнота. Один фонарный столб не справляется с освещением, но здесь и людей-то нет, гиблое, почти заброшенное место.       Здесь стены обшарпаны, краска отпадающими кусками на руках остается, если по ней провести, а фонарь то и дело мигает, вот-вот погаснет и окунет это место в кромешную тьму.       Полицейская форма уже мокрая насквозь, светлые волосы липнут к лицу, попадают в рот при поцелуе, тело в черной толстовке льнет ближе, опираясь на несчастный фонарный столб, и оставляет расстояния все меньше и меньше.       Кейл почти висит в объятиях, его под бедрами держат жилистые руки, а собственные цепкие пальцы оттягивают мокрые волосы, лишь спина немного упирается на столб, но больше его ничего не держит на земле, пока языки танцуют танец страсти. Между телами мокро, могло бы быть даже мерзко и неприятно, но им настолько хорошо, что такое просто упускается из виду.       У Кейла в глазах черти танцуют, пускаются в пляс, стоит Альберу только показаться в этом пустом районе, именуемым домом. Кроссман тоже это знает, сжимает ягодицы сквозь сухую плотную ткань брюк и ловит губами, истерзанными клыками Хенитьюза, протяжный стон, практически глушимый дождем.       Кейл, как может, бедрами подмахивает, окольцовывает поясницу в полицейской форме, прижимаясь пахом в пах, и совсем не стесняется издавать непристойные звуки прямо на улице под этим гребанным фонарем и дождем.       — Не можешь дождаться? — губы Альберу извиваются в дерзкой ухмылке, по щекам, носу и губам стекают капли дождя.       — Кто бы говорил, — не нужно было лишних слов, Кейл явно чувствовал чужой возбужденный половой орган, нетерпеливо вжимаясь в него и закусывая губу. — Сегодня без наручников?       — Без твоих фетишей обойдемся.       — Но ведь это ты у нас возбуждаешься, представляя меня полностью скованным, — шепчет на ухо Кейл, прикусывая хрящ, тут же зализывая место укуса поганым языком.       — Но это ты настолько хочешь носить наручники, что готов попасть в тюрьму, — Альберу ширинку брюк преступника расстегивает, вынимая член и плотно обвивая его своими длинными пальцами.       Кейл дрожит, и неясно от чего. От холода, явного возбуждения или от инсульта, но улыбается он страшно, откидывая голову назад и позволяя ласкать нежную шею, покрывая ее укусами и поцелуями.       Не верится, что тот, о ком трещит вся общественность, на кого не сдерживают нецензурной брани начальники, кто так искусно сводит деньги со счетов нечестных граждан, кто изводит полицию и скрывается от нее уже больше двух лет, громко стонет от поцелуев в шею, жмется ближе к полицейскому и совершенно не обращает внимания на дождь, не страшась заболеть.       — Не хочешь пустить меня в свой дом, м? — дождь затихает, громкое дыхание сейчас слышится в разы лучше.       — Ты мне покрывало намочишь, я только постирал, — Кейл хмурится от прекращения такой замечательной ласки, как поцелуи в шею, и тычет носом Альберу в нее, словно нашкодившего котенка. — Ты продолжай лучше и… М! АХ! ДА!       — Что-что ты там говорил? — слабо чмокает в покрывшуюся мурашками шею Кроссман, продолжая водить по члену Кейла и размазывать предэякулят по розовой головке.       — Продол… Жай!       Холодная капля летнего дождя упала на открытую головку, заставляя Кейла задрожать еще больше, сминая безвкусные, но от этого не менее прекрасные губы Альберу. Ему хватило всего парочки движений руки Кроссмана, чтобы загнанно задышать и повиснуть на шее безвольной куклой.       Полицейская форма безбожно испачкана спермой одного из главных преступников, а сам полицейский лишь продолжал целоваться, забираясь горячими руками под мокрую толстовку и касаясь напряженных сосков.       У Кейла щеки покрасневшие, дыхание в пар превращается, а губы всë тянутся поцеловать. Альберу прихоть исполняет и целует нежно, почти лениво, поправляя повиснувшего Хенитьюза, чтобы тот удобней висел.       — Тащи меня домой, — почти приказывает Кейл, крепче стискивая поясницу и шею Кроссмана.       — А не лучше ли сразу в тюрьму?       — Ну если хочешь показать, как у тебя встал на хакера, которого ловит вся страна, то пожалуйста, — Кейл руку опускает одну, проводя по выпирающему контуру сквозь брюки. — Но я помочь могу.       Альберу целует Хенитьюза, лишь бы закрыть этот рот, в котором грязи больше, чем в переулке, и вслепую идет к невзрачному входу, ботинками шлепая по лужам. Горячие поцелуи выходят смазанными, руки плутают под мокрой толстовкой, Кейл не весит практически ничего, повиснув на Кроссмане, как коала на эвкалипте.       С них ручьем бежала вода, весь коридор был залит темными лужами, но они на это не смотрели, Альберу шел по наитию прямиком в ванную комнату, где раздеваться было намного легче, а Кейл устало глаза прикрыл, готовый в сон уже провалиться.       — Сходим в душ вместе? — спрашивает Кроссман, стягивая мокрую толстовку вместе с футболкой под ней и откидывая их в ванну.       — Без наручников что ли? — загнанно дышит Кейл, ему сложно так долго целоваться, дыхалка слабая.       — Обойдешься, — у Альберу голос строгий, но теплый такой, что под ребрами сердце стучит громче, закладывая уши. — У тебя потом ссадины на запястьях.       — А давно ли полицейские так заботятся о преступниках? — Хенитьюз язвит, но совсем не скрывает, что ему такое нравится, он любит этого полицейского больше свободы.       — Устроим ролевую в следующий раз, а сейчас в душ иди.       Когда будет этот следующий раз, никто не знает. Они живут от встречи к встрече, а в такие вечера не хотят отрываться друг от друга.       Кейл под горячими струями стоит, намыливая голову, поглядывает на раздевающегося Альберу. Руки зудят от недостатка прикосновений к этому телу, хочется больше. Он мыльными ладонями очерчивает мышцы, когда Кроссман заходит под воду, пальцами стискивает соски и снова прижимается губами к губам, чувствуя себя невозможно маленьким, даже если у них в росте разница всего несколько сантиметров.       Альберу нависает над ним, размазывая мыло по ребрам, смотрит нежно в карие глаза и безгранично любит так, как словами не передать, только понять, ощутить шестым чувством.       Язык проскакивает в податливый рот, обводит ряд зубов, руки скользят по коже, вода стекает по телам и волосам, пока наслаждение окутывает со всех сторон и закрывает от внешнего мира. До дрожи горячо, так, что плечи подрагивают, ноги подкашиваются ужасно, и хочется сорваться на стон, но его глушит настойчивый поцелуй.       Судорожный вдох срывается с губ, когда Кейл рукой обхватывает два члена, проводя по всей длине, затрагивая головку, и изгибается дугой, упираясь лопатками на стену.       Горячая вода все еще шумит, стекая в водосток, а в ванной раздаются непристойные звуки, отлетающие от плитки на стенах и отдающие в ушах удовлетворением. Кроссман свою руку поверх кладет, двигает быстро, замедляясь, когда у Кейла глаза к затылку закатываются и ноги дрожат у обоих. Им нужно несколько секунд для того, чтобы прийти в себя.       Громко дыша, Альберу выключает воду и в последний раз целует в нос невесомо, выдавая Хенитьюзу сразу всю свою любовь и нежность, Кейл в отместку по голой ягодице Кроссмана шлепает, звук звонким получается, и мокрыми ступнями с одним полотенцем на голове и с другим на бедрах идет в спальню за сменной одеждой.       — Тебе одежду принести? — кричит Кейл, уверенный в том, что Альберу все ещё в ванне, но тот со спины обнимает, сжимая так сильно, будто задушить хочет.       — Я люблю тебя, — шепчет в самое ухо.       — Я знаю, — сдерживая улыбку, поджимает губы Хенитьюз, но больше ничего не говорит.       — Я скучал, — точно также шепчет уже в шею, прогоняя по телу миллиарды мурашек, Альберу.       — Мгм, — Кейл кивает, ухо со стороны Кроссмана стремительно краснеет.       — Я думал, что тебя поймали или убили уже. Знаешь, как я переживал? — пальцы рисуют на бархатной коже мокрые рисунки, опускаясь ниже — к торсу и выше — к ключицам.       — Я оставил тебе послание.       — Я не сразу его нашёл, ты запрятал эту гребанную бумажку на чердаке, — он стискивает сильнее грудную клетку, укладывая лоб на плечо.       — Но ты же меня нашë…       — А если бы нет? Если бы не заметил мотающий счетчик и не заглянул на заброшенный чердак? Если бы расшифровал не так? Если бы тебя за это время уже нашли? Кейл… — он глубоко вздыхает, а Хенитьюз напрягается. — Давай…       — Нет, — четко вырывается с губ, он вырывается из объятий, выворачиваясь и смотря совсем зло. — Ни за что!       — Но почему? Это ведь для тебя лучше, и я волноваться не буду, — Альберу искренне не понимает, отчего такая реакция.       — И только поэтому ты расстаться хочешь?       Тишина повисла в комнате, где из освещения только небольшое окно и круглая луна в нем, тучи ушли уже, оставив после себя множество звёзд на чистом небосводе.       — Кто тебе такое сказал? — Альберу шаг вперед, Кейл шаг назад, пятится, как краб, в конце концов упираясь в дверцу шкафа и поднимая глаза к лицу Кроссмана, готовый если что ударить и бежать.       Нет. Ударить не готов.       — Ты.       Холодок бежит по спине от касания с деревом, голубые глаза пристально наблюдают, как кошка за мышкой, пойманной в клетку, но Кейл от полиции бегает уже кучу лет, а от этого полицейского даже пробовать убегать не хочет.       — Я хотел сказать, давай ты будешь говорить, где кладешь свои послания, чтобы я не беспокоился, хорошо? — ласковый голос дарит утешение, Кейл кивает резво, понимая, что сглупил ужасно, обнимая Альберу и тычась носом в его шею, щекочет.       — То есть не бросишь?       — Глупости говоришь, не думай даже о таком. От меня не отделаешься.       Они стоят так, жмутся в объятиях и царапают спины друг друга короткими ноготками, уложив голову на плечо другого.       — Хорошо, мистер полицейский, не буду.       — Когда-нибудь я посажу тебя в тюрьму, — приторно улыбается Кроссман, заводя алую, еще мокрую прядь за ухо.       — Тогда мы не сможем целоваться, — зеркалит его улыбку Хенитьюз, шагает пальцами по груди, подходя к самому подбородку. — И делать ещё много интересных вещей.       Кроссман всë ещё молчит, улыбается теперь уже искренне и ерошит мокрые волосы.       — Альберу.       — Да?       — У меня на твоем телефоне маячок стоит, поэтому только попробуй сдать меня ментам или изменить, ясно?       — Почему у тебя две эти категории стоят рядом? — усмехается Кроссман, щуря лисьи глазки. — А про маячок я знаю, говорил же уже.       — Я люблю тебя, точно так же, как те подонки свои деньги, но по-другому, ясно? Поэтому не смей изменять.       Звенящая тишина опять опускается на комнату в полумраке.       — Хорошо, не буду, — у Альберу глаза на лисьи походят, а Кейл полностью уверен, что готов остаться с ним, даже если все это обман.       Только все это правда ведь, самая-самая настоящая.

***

      Альберу заглядывает в тот же домик на окраине, но уже с отрядом полиции, знает, что они здесь ничего не найдут, Хенитьюз не оставляет после себя ничего, никаких улик, никаких следов, ясное дело, у него парень сам опером работает.       Кроссман сжимает найденную бумажку, пряча ее в карман, и сообщает, что в ванной ничего нет.       Очередного очень крутого дяденьку развели на деньги, а Альберу теперь разбираться. Не только ему, но и всему отделу таких же людей, которым настолько большие деньги неизвестны, они все вместе взятые меньше получают, чем тот, с чьего счета Кейл деньги украл.       СМИ сообщают о том, что благодаря общественным сборам отопление в детском доме обновили и дети больше не мерзнут, мальчику, у которого рак мозга, сделали операцию, и он больше боли не чувствует, многие другие новости не показывают, но Кроссман-то знает, всë знает, даже если Кейл не говорит.       Общественность называет его корейским Робин Гудом, начальство Альберу — самой большой проблемой, злые дядьки, чей живот с трудом вмещается в дверь, кричат, угрожая и заставляя усерднее искать Хенитьюза, покрывая его всевозможными словами.       А Альберу… А Альберу просто пишет своей тете, что задержится на работе, или, что поел ее еду, этого хватает, чтобы по приезде на место, не было следов пребывания хоть какого-либо человека.       Только записка. Одна единственная, по которой могли бы вычислить Хенитьюза, но шифр знают только двое во всей вселенной, поэтому его нельзя разгадать, не зная номер телефона Кроссмана.       Интересно, как скоро Альберу будет там? На следующих выходных? Или уже едет? Через сколько мгновений они соприкоснутся губами? Через три поворота. Всего лишь.