Ледоход

Рыцарь зелёной луны После Мара долго убеждала себя в том, что не была виновна в смертях людей, которых убила собственными руками. В любом механизме шестерёнка выполняет свою работу автоматически — от неё не зависит, поставят ли её в танк или в часы, она будет крутиться. Мара считала, что наделена волей в той же мере, что и шестерёнка. В тот день, вдали от дома, в её первой командировке в качестве лейтенанта Главного управления государственной безопасности она хорошо знала, к чему всё идёт, и мысленно сказала себе: «Я шестерёнка», когда в служебный автомобиль прилетел булыжник и отскочил от блестящего корпуса. Следующий булыжник ударил по крыше. Чёрный воронок резко затормозил и причесал шинами сухой песок, сбив несколько человек. Но им на смену пришли другие и навалились на автомобиль, словно толпа муравьёв, пытавшаяся поднять груз, в сотни раз превышающий их вес. Толпа поглотила несчастных и безжалостно растоптала. Люди наводнили узкую улицу, преградили путь автомобилю и стучали кулаками по капоту. Сплошная стена из тел — от этого зрелища Маре стало дурно. Кто бы ни разрабатывал план по подавлению восстания на юге Федерации, он явно лишится звания, а то и жизни, за то, что бросил в это пекло один несчастный батальончик внутренних войск и полвзвода вчерашних курсантов Академии безопасности. Когда Мара увидела улицы, запруженные толпами рабочих, она всерьёз задумалась, не расстреляют ли всех офицеров сразу после того, как протест будет подавлен, помимо того идиота, который был автором плана. Дело было пугающе серьёзным: она и не представляла, что восстания бывают такими; она искренне верила, что увидит агрессивный вариант первомайской демонстрации, не более того. Она ошибалась — к такому невозможно подготовиться. Сомневаться, будет ли протест подавлен, было ещё страшнее, чем думать о смерти от рук безжалостных палачей, посланных не злобными врагами с Запада, а любимой Родиной, которой Мара посвятила последние пять лет своей жизни. Впрочем, она, конечно, слегка драматизировала. Мара сидела на заднем сидении воронка и смотрела в озлобленные лица загорелых мужчин, вставших на дороге живым щитом. Она вдруг опомнилась: нет, она не драматизировала. Всё действительно было плохо, очень плохо, а может быть, это и вовсе её конец — хуже уже некуда. Мара судорожно достала пистолет из кобуры на поясе. — Правильно, — сказал командир взвода, капитан Яковлев, оглянувшись с переднего сиденья. — По моей команде. Он уже держал пистолет наготове. Рядом с Марой сидела ещё одна девчонка, Римма Черненко, её однокурсница. Она была в ужасе, и тоже проворно доставала пистолет, пистолет успокаивал, этот кусок прохладного металла в полуденный зной был их единственной опорой. Пистолет Мары точно был девушкой, смертоносной и с красивыми изгибами. Надо будет придумать ей имя. Капитан Яковлев щёлкнул затвором, Мара повторила за ним, рядом щёлкнул пистолет Риммы. Губы капитана с роскошными усами над ними сжались в узкую линию. — Никто не сделает этого за нас, девочки. Из радиостанции на приборной панели зашипел мужской голос: — Тщльяйте… нпрщжение щщещ. — Сейчас, — приказал Яковлев. Вдох, выдох, выстрел — всё просто, как шестерёнка. Мара стала с силой крутить ручку, опускающую стекло. Нескольких оборотов хватило, чтобы сделать щель в пять сантиметров. Она высунула дуло пистолета наружу и дважды выстрелила вперёд, не целясь, и трое мужчин, прилипших к стеклу, бросились прочь. Выиграв пару секунд, Мара снова покрутила ручку, увеличила щель, высунула наружу весь пистолет и выстрелила в людей у капота. Опустошила магазин, нырнула на пол машины, перезарядила, высунулась и выстрелила снова. Попала в бок одному резвому мужику. Задела корпус автомобиля. Выстрелила ещё и ещё. Попала в чьё-то бедро, и в плечо, и в грудь, и в шею. Люди кричали на чужом языке, их застилала пыль, поднявшаяся с дороги, и они смешивались с ней в единую массу. С улицы в салон несло запах грязи и пота, но, что хуже всего, с улицы доносился протяжный вой муэдзина, призывавшего к молитве с вершины минарета местной мечети. Вой ломал волю, отбирал силы у них, пришельцев и врагов, и отдавал её протестующим. «Аллах велик», — Гузель говорила ей, что означают первые слова призыва. Если Аллах смог собрать столько озлобленных людей в одном месте, то это чистая правда, а Иисус Христос, наверное, зеленеет от зависти вместе с отцом и святым духом, не говоря уже о Марксе и Энгельсе. Её пистолет раскалился, Мара обожгла пальцы и бросила его на пол. Рядом стреляла Римма Черненко, стрелял капитан Яковлев, и кто-то впереди кричал от боли и страха. Ничего, вот у доярки рабочий день вообще в пять утра начинается, и нужно трогать руками коровьи титьки. А плотник может посадить заусеницу — ужас. А машинист поезда в метро обязан убирать с рельс труп, если кто-то решит сброситься с платформы. У неё не такая уж скверная профессия. Хотя, честное слово, нужно было идти в библиотекари. Узенькие улочки, застроенные деревянными и редкими каменными домами, вмещали в себя пугающее количество людей, и всё это были разъярённые горцы, темноглазые, чернобровые и гордые. Некоторые были в туниках и тонких брюках, некоторые — в обычных европейских костюмах, у некоторых были вилы и ружья. В городе встали все заводы и предприятия — завод металлоконструкций, нефтеперерабатывающий, кирпичный, винокуренный, а также маслобойня, сыроварня и госконторы. Не утихал призыв к молитве. Люди, протяжно и громко читавшие его с вершины минарета, сменяли друг друга, и поэтому он не прерывался уже два дня. В эти два дня обезумевший народ кричал проклятия власти на всех языках республики, устраивал погромы в центре города, бросал камни в любых переговорщиков и никому не позволял приближаться к мечети. Люди не требовали ничего сверхъестественного, ничего, чего бы они не заслуживали: хлеба, мяса, заполненные едой полки магазинов, отмены карточек, человеческого отношения, выдачи зарплаты, которую задерживали на заводах, там работали тридцать из семидесяти тысяч жителей города. Но Мара и остальные курсанты, спешно вызванные из увольнения, просто выполняли свою работу. Должно быть, проблемы были не только здесь, если партия прибегла к таким мерам, может, все были задействованы в других городах, а может, даже в столице этой южной республики. И как до такого можно было довести? Даже самая тупая шестерёнка вроде Мары догадывалась, что так жить нельзя. Было страшно. Мара долго не могла пошевелиться. Она думала только о своей жизни — не было сил переживать о тех, кого она ранила или убила. Может быть, после этого мять коровьи титьки в пять утра не так уж плохо? Да, пожалуй, в этом даже была своя романтика. Наверное, когда долго мнёшь вымя, руки привыкают двигаться мягко и настойчиво, ласково и строго — Гузель бы оценила такие навыки. Ещё бы выжить и увидеть её. Спустя несколько секунд — самых долгих в жизни Мары — машину обогнули солдаты в касках и с железными щитами наперевес, за их спинами затрещала стрельба, прикрывающая атаку. Страх сползал с Мары, как старая кожа со змеи. Крепкие парни со щитами отталкивали мужчин прочь от машины, стрельба зазвучала уже со всех сторон. Они продвигались сначала метр за метром, автомобиль снова и снова дёргался, тормозя, но шли минуты, и воронок двигался всё быстрее и быстрее, проезжая то по тридцать, то по пятьдесят метров. Мара старалась не думать о раненных, о горячем пистолете и выстрелах. Она думала о том, что будет жить. Через полчаса они достигли мечети, Мара обливалась потом. Капитан Яковлев оборачивался, проверяя, как они. Мара с Риммой не смотрели друг на друга. Крик муэдзина был нестерпимо громким. Они могли войти в город, и больше никогда из него не выйти, они — военные и курсанты, посланные подавить мятеж. Но не Федерация. В крайнем случае Федерация вернётся с парой танков, и, возможно, эти танки проедутся по телам Мары и Риммы, брошенным на дороге. Чего стоят их жизни по сравнению с танком? Мара потрясла головой. Пробирающий до костей призыв к молитве давил на нервы, высасывал силы, обезоруживал. Она подняла ещё горячий пистолет, перезарядила, высунулась из окна и прицелилась к вершине башни минарета — он был недостаточно высоким, а муэдзин стоял на всеобщем обозрении. Мара выстрелила. Утих голос, кричавший священные для жителей города слова, с ним утихло и сопротивление. До самого вечера вокруг царил хаос. На Мару валилось поручение за поручением: привести на допрос того, этого, пятого, десятого, помочь на допросе, проследить за заполнением протокола, по окончании перечитать весь протокол — заново пережить допрос и пытки, свидетельницей которых она была, поправить всё, что секретарь-машинистка записала не так, сверить списки приговорённых к высшей мере наказания, увести их к оврагу за кирпичным заводом. Можно уйти, а можно постоять и посмотреть. Мара уходила. Но, чтобы от кирпичного завода вернуться во временный штаб ГУГБ, требовалось пройти две улицы и пересечь центральную площадь, нисколько не изменившиеся после штурма: улицы, на которых людей давили машины и пехота с щитами, и площадь, на которой произошли самые жестокие столкновения. Одно дело, когда едешь через неё на автомобиле, не смотря в окна и судорожно перезаряжая пистолет — то есть, когда можешь на что-то отвлечься, другое дело, когда приходится идти мимо трупов. На площади осталось много хлама, из которого восставшие строили баррикады: старые телеги и их детали, пустые ящики и ящики с фруктами, мешки с мукой и зерном, трубы, дрова, штакетник и даже кусок железнодорожного полотна, который вырыли из земли около кирпичного завода. На дороге тут и там остались пятна крови. При ближайшем рассмотрении некоторые из пятен оказывались целыми лужами. На площади осталось семь тел. Одни лежали лицом вниз, другие — лицом вверх, у одного из них задралась рубашка, обнажая толстенький живот с выпуклым пупком, у другого всё лицо было синее, заплывшее от побоев — должно быть, он был одним из тех, кого затоптала толпа, у третьего были пулевые ранения на спине. Мара никогда не думала, что пулевое ранение может быть таким крошечным. Не успев пересечь площадь, она остановилась и переводила взгляд с одного мертвеца на другого. Ноги отказывались подчиняться, все мысли утихли. От этого зрелища нельзя было отвести глаз. Кого-то из них она убила сама. Мара попыталась восстановить в памяти момент, когда стреляла в толпу, попыталась вспомнить одежду или лица людей, что напирали на капот воронка. В памяти всплыл шум, крики и пыль. Усы Яковлева, приоткрытые губы Риммы. Горячий пистолет. Паника. Ей захотелось убежать, но убежать от воспоминаний было невозможно. Ты на работе, Мара. Надо держать марку. Она посмотрела на фиолетовое лицо, на живот с пупком, на человека в белых штанах, на человека в синих штанах, на человека с красивыми чёрными волосами и чёрной бородой, на человека с проломленной головой. Она не помнила ни одного из них, она вообще не помнила людей по ту сторону лобового стекла, как не помнила и муэдзина — его тело унесли неравнодушные, и ей не пришлось на него смотреть. Она не помнила, кого убила. Иначе нельзя, ведь шестерёнкам не положено помнить. Светило солнце, в нос лезла пыль, Мара продолжала стоять на месте, пока её не окликнули и не напомнили ей, что дело не ждёт. У оврага за кирпичным заводом она тоже успела бросить взгляд туда, куда не следовало — в яму, — но многочисленные силуэты тел расплылись перед глазами, и она не успела запомнить их раны, штаны, волосы или бороды. Когда она шла прочь и уже завернула за угол здания главного цеха, раздались слаженные и чёткие выстрелы. Мара вздрогнула и сразу же взяла себя в руки. Ночью, когда офицеры спали, её и нескольких солдат отправили на грязную работу. Отдавая приказ, майор презрительно щурился. Он специально приказал вызвать именно девушку-офицера. Какое счастье, что Гузель не проснулась, когда в их с Марой комнатку постучали посреди ночи. — Ну, чего молчишь, не потянешь? Он явно испытывал её на прочность. Женщин во внутренние войска раньше не брали, даже в регулярной армии были одни только связистки, медсёстры и снайперки, не получавшие званий выше майора, женские батальоны были диковинкой, а она в свои двадцать пять уже носила лейтенантские погоны и держала голову слишком высоко для сопливой девчонки. Должно быть, старому идиоту пришло в голову, что поиздеваться над ней будет забавно. — Не потянешь, а? — Выдайте мне лопаты и взвод, товарищ майор. — А своими ручками слабо? — Я копала картошку на бабушкином огороде. Прошлой осенью. — Слабо. — Никак нет. Но я офицер, товарищ майор, такой же, как и вы. Нас с вами не для работы лопатой держат. — Ещё слово и разжалую. Не посмотрю на твоё образование и пол. Третий взвод. Собираются снаружи. — Разрешите идти. — Разрешаю. Возьмите фонари. Фонари тоже были смешной шуткой: их попросту не было. Они взяли фургон снабжения и использовали в качестве фонарей его фары, нашли для него прицеп — та ещё задачка посреди ночи, — и собрали все тела, какие смогли найти. Солдаты закидывали их в телегу, небрежно и брезгливо, лишь бы не свалились, и это было даже не полдела. Нужно было ещё разыскать место для братской могилы, выкопать её и закопать. Отдавать тела родственникам никто не собирался, подсчёты убитых — не та арифметика, которую можно доверить народу, а убиты были восемнадцать человек, и это только те, кто остался лежать на улицах, потому что у них не было ни родственников, ни близких, ни знакомых, которые бы забрали их до комендантского часа. А машинисту метро приходится убирать только один труп, упавший на рельсы. Кажется, Мара слегка недооценила тяжесть собственной работы. Нервные мысли о доярках, плотниках и библиотекарях, что витали в голове во время штурма, утихли. Её оглушил шок. Она не могла думать и улыбаться глупым мыслям, не оценивала, что происходило вокруг. Ходила и смотрела, помогала, чем могла и старалась не дать волю тошноте — вот и всё. — Может, на кладбище? Хоть как-то по-человечески, — водитель уже готов был свернуть влево, на холм, где в темноте, если прищуриться, можно было разглядеть белые столбики мусульманских надгробий. Мара ненавидела себя за то, что её голос звучал безразлично: — Нельзя. Выкопают, всех пересчитают и перезахоронят как мучеников. Я бы так и сделала на месте родственников. Вдох, выдох. «Вседозволенность сопряжена с невообразимым риском», — любил повторять Яковлев, но Яковлев сейчас мирно спал. Гад. Мог бы и заступиться. Мара надеялась, что за всё это безумие ей хотя бы дадут старшего лейтенанта. — А овраг за кирпичным? — Его уже закопали, да и там по регламенту положено хоронить только расстрельных. Давай к морю. В песке зарыть проще всего. — Да вы с ума сошли, товарищ лейтенант! — Может, размоет, может, не размоет. Найдём место подальше от воды, где не достанет прилив. Над пляжем зеленела унылая луна. Мара копала яму вместе с рядовыми. Когда покойников скидывали в могилу, они напоминали восковые фигуры. Она уже не испытывала к ним ничего, кроме рвотного рефлекса. Сама не зная, почему, она думала о Гузель, и это помогало ей забыться. Потом она долго спала и видела во сне зелёную луну над шуршащим морем, приносившим на пляж кучи вонючих чёрных водорослей.

*

Академия государственной безопасности впервые выпускала девушек — всего пять, зато каких! Они были прекрасными, как васильки на выжжённом войной поле, и пугающими, как изящные хищные цветы, поедающие насекомых. Круглолицые, сияющие, с алыми губами, слегка подкрашенными помадой, с гладко зачёсанными волосами, с красными лентами в косах — разумеется, в цвет государственного флага, — в синих форменных фуражках, в прямых юбках до колен и в гимнастёрках цвета хаки с красными петлицами на воротниках вместо погон, на каждом рукаве, около локтя, — по две серебряные звезды. Ни пылинки на новом сукне и вполне симпатичные сапоги, даже грех жаловаться. А Мара обычно морщилась, когда выдавали новую форму. Её тонкое чувство стиля оскорбляла каждая ненужная складка или топорщащийся шов, но в день присяги всё и вправду было идеально. Гузель стояла рядом с ней, и, вопреки уставу, регулировавшему каждый чих курсанта, касалась тыльной стороной ладони её руки. Сущая ерунда, но от этого улыбка Мары намертво приклеилась к лицу. Она нуждалась в этой крошечной поддержке, даже тогда, когда, казалось, ничего страшного уже не могло произойти. Присягу принимали в поле, в первом месте прохождения службы, а поле было далеко на южных рубежах огромной Федерации свободных республик, и, добираясь из столицы, они два дня тряслись в военном составе, наблюдая, как пейзаж средней полосы сменяется южными полями, синими холмами и маленькими горными речками, а вместо берёз, дубов и тополей появляются пихты, тисы и буки. Они видели и море с золотистым песком, и орлов, парящих высоко в небе, и местных жителей, темноглазых, чернобровых и гордых, живых, и мёртвых. С тех пор прошла неделя, и Маре казалось, что всё это был сон, поэтому она могла улыбаться. Все кошмары однажды заканчиваются. Торжественно вынесли флаг Федерации, знамя академии и знамя воинской части — их водрузили на подставку около трибуны и стола с ведомостью, чернилами и ручкой. Взревели и умолкли фанфары. Начальник академии, комиссар госбезопасности Скарбехов, заговорил зычным голосом: — Поздравляю выпускников с успешной сдачей финальных экзаменов и с не менее успешным прохождением физических и тактических испытаний! Академия уже гордится вами и с нетерпением ждёт от вас новых побед, подвигов и самоотверженной службы… О том, что случилось в маленьком приморском городе, он не упоминал. Преподаватели и командир взвода, капитан Яковлев, улыбались, высоко задрав подбородки. Несколько преподавателей приехали на юг специально для выпуска тридцать девятого года, их поставили подле начальника, все до единого были военными или служили в разведке, независимо от того, преподавали ли они историю или психологию, латынь или алгебру, первую помощь или военную стратегию. Простых преподавателей в Академии государственной безопасности было не найти. — …это первый выпуск, в котором компанию молодым людям составляют девушки. Федерация верит в равенство полов, и мы в числе первых начали проводить отборы девушек… После начальника академии произносил речь капитан Яковлев, бодрый, довольный, такой, каким был всегда, словно штурм не оставил на его душе шрамов, а может, он просто гораздо лучше скрывал их. «Никто не сделает этого за нас, девочки». — …Будьте твёрдыми перед лицом опасности. Используйте свой пытливый ум, ищите любые преимущества перед противником… — его впечатляющие пышные усы поднимались и опускались вместе с верхней губой, Мара следила за ними, чтобы сохранять выдержку. Усы успокаивали, ветер шумел в кронах буков, вдали выла собака. От долгого пребывания в одной и той же позе Мара тоже хотела выть. Под ногами была сухая земля с сухой травой, серое небо казалось плоской картинкой, стеклом, на которое проецировали запись плывущих чёрно-белых облаков. Слева простиралось поле подсолнечников, справа — виноградники с гроздьями неспелых ягод. Песчаные дорожки уходили вдаль между аккуратными рядами кустиков. Со стороны виноградников особняком стояли музыканты военного оркестра и кучка родителей выпускников. Формально приезжать было запрещено, но те, у кого были связи, могли попасть на принятие присяги, и их никто не прогонял. Мара слышала речь Яковлева, но не слушала её. Скарбехов кашлянул в кулак, оркестр шелестел листами нотных тетрадей. Парни и девушки, её однокурсники и однокурсницы, сияли от гордости, и их улыбки были застывшими, словно губы свело судорогой. Почти все были в том городе в день штурма. Мара бросила ещё один взгляд на кучку родителей, и не сдержала нервный вздох, определённо запрещённый уставом. Среди родителей стояли её мать и отец. Маре показалось, что она летела в небо, лёгкая, как сухой берёзовый листочек, но сверху на неё кто-то бросил железные цепи, и она стала падать. Её отец был высоким и своей внушительной фигурой вызывал у людей ощущение, что они ничтожны. Её мать была полненькой и весьма очаровательной. Мара словно получила от матери лицо и отвратительный характер, а от отца — рост, осанку, густые чёрные волосы и брови. — Разведка и работа с внутренними предателями потребуют от вас всех ваших сил, ваших лучших качеств… — продолжал Яковлев. У Мары зачесался нос. Она снова слышала сладковатую вонь водорослей на берегу. Гадкий пышноусый Яковлев, ты должен был заботиться о нас! Неужели ты думал, мы были готовы? Что к этому может приготовиться хоть один нормальный человек? Как ты мог позволить девчонкам и парнишкам превращать гражданских в трупы, а потом собирать их? — Станьте гордостью не только своей академии, но и своей страны! Точно ли водоросли так сильно воняли? Может быть, это был трупный запах? Яковлев закончил речь под громогласное дружное «Служу Отечеству» от своих курсантов и аплодисменты от родителей и преподавателей. Выпускников стали по очереди вызывать к столу. Каждый произносил одни и те же слова присяги, заученные наизусть, и расписывался в красивой ведомости на гербовой бумаге. — Мария Григорьевна Кожевникова. Рыцарь Могилы и Зелёной Луны. Недрогнувшая у оврага за кирпичным заводом. Мара вышла из строя и промаршировала до стола. Она не видела лица родителей, но могла себе представить, что они оба всё так же бледны, что они не верят своим глазам. С этого момента их дочь официально принадлежала не им, а государству. — Я, гражданка Федерации свободных республик, вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным Воином… Гузель, должно быть, едва сдерживала улыбку. Она была следующей. Она всегда мечтала быть не слабой девчонкой, а сильным солдатом. Она была ниже Мары и, в отличие от неё, выглядела милой и приветливой. У неё были тёмно-русые волосы до плеч и весёлая искорка в глазах, она умела играть на гитаре, а её сильный голос и мягкие розовые губы обезоруживали даже жёсткую командиршу Мару. Она всё время была у Мары на уме, каждое утро, на каждом построении, на каждых стрельбах, на каждой зарядке, в уместные и неуместные моменты, в душе, в постели, в поле, во время присяги. Мара была очарована Гузель, она была её маленьким стойким оловянным солдатиком, способным найти в Маре Кожевниковой что-то, достойное любви. — …стойко переносить все тяготы службы, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять воинский устав и приказы командиров… Мара мечтала о независимости, чтобы беречь их секрет в отдельной квартире, которую молодая девушка в Федерации могла получить только двумя способами: званием или замужеством. Никаких родителей, никаких любопытных соседок по общежитию — только свобода и рабская служба на благо родины. Она мечтала о том, что однажды Гузель будет играть ей на гитаре в комнате, где их никто больше не услышит, в их собственной комнате, в их квартире — то есть, в государственной, принадлежащей великому народу Федерации, даже тем мужчинам, лежащим под зелёной луной и в золотом песке. В Федерации нет частной собственности, только народная, и в Федерации нет свободных людей, все принадлежат одному механизму, ведь сама по себе шестерёнка бесполезна. — Клянусь всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданной своему народу, своей Родине и своему Республиканскому правительству. Я всегда готова по приказу правительства выступить на защиту моей Родины — Федерации свободных республик — и я клянусь защищать её с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для победы над врагами. Мара перевела дух. «Никто не сделает этого за нас, девочки». — Если я нарушу эту присягу, то пусть меня постигнет суровая кара закона, всеобщая ненависть и презрение народов свободных республик. Едва эти заветные слова прочитал последний парнишка, начальник академии крикнул: — Поздравляю с принятием военной присяги! Выпускники академии хором крикнули ему в ответ: — Служу Отечеству! По команде вольно шеренги размылись, новоиспечённые лейтенанты госбезопасности потянулись к родственникам, и растворились в их поздравлениях, слезах, смехе и улыбках. — Ты этого хочешь? — бесстрастно спросил отец Мару. — Хочу. — Похоронить себя хочешь? — бросила мать. — Как ты будешь так жить? — С удовольствием, — ни следа удовольствия не было на её лице. — Когда мужа найдёшь, быстро уволишься, — отец махнул рукой и закурил. Мара едва не дёрнулась посмотреть в сторону Гузель. Конечно, муж, куда ж без мужа. Мать всё никак не могла успокоиться: — И мотаться будешь по частям по всей стране. Завидная судьба? — Я поступаю не в армию, а на государственную службу. И не в жёны. Строго говоря, она понятия не имела, куда поступала и на что ещё подписывалась, но она определённо подписывалась на то, чтобы быть женой Гузель. Иногда Маре смертельно хотелось стать ковриком под её ногами, который бы всюду ползал за ней и бросался в лужи на её пути, как на амбразуру вражеского пулемёта. — Там всё вояки! Такие же. Ещё побежишь в отставку, а спорт для тебя уже закрыт! — продолжала мать. — И кем ты будешь тогда работать? Домохозяйкой? Мара проигнорировала её тираду. Хоть ковриком под ногами Гузель, хоть травой, хоть пылью — честное слово, кем угодно, но с ней и подальше от вас. — Вояки и разведчики уважают тебя за поступки. Только делай, что должна, — она сжала руки в замок у себя за спиной. — За какие такие поступки тебя уважать, Маша? Мара было именем, которое она выбрала сама. Могла выбрать форму Морана, но решила, что это будет чересчур. Родители отказывались потакать её «глупому капризу», однокурсники старались не обращаться к ней по имени. Она убеждала себя, что ни это, ни они сами не имеют для неё значения. — Найдётся за какие. «Никто не сделает этого за нас, девочки». У неё не было иллюзий о самой себе: за то, что она сделала, награда не положена. Офицерам госбезопасности вообще не положены награды, кроме спокойных улиц родной страны. Лучше бы она осталась посредственной фигуристкой, а после до конца своих дней работала посредственным тренером. Посредственной пленницей в одной комнатушке коммуналки с родителями? Ну уж нет. Мара считала, что была во всём уверена, но внутри неё маленький котёнок точил когти о грудную клетку и жалобно мяукал. Котёнок был до невозможности пугливым и готов был разодрать её внутренности в клочья, лишь бы забыть, как застреленный муэдзин падал с минарета. Выпускникам было приказано построиться для фотографии. Громоздкая фотокамера, гармошка на трёх ногах, запечатлела на тусклом снимке тридцать пять выпускников, стоящих на фоне красных знамён и поля ярко-жёлтых подсолнечников. Впрочем, на чёрно-белом снимке об их цвете потом придётся лишь догадываться.