Ледоход

Рыцарь зелёной луны Громкий стук был формальностью, мужчина пятидесяти лет, мгновенно открывший дверь, уже знал, что это была его последняя ночь дома, с семьёй. Возможно, это и вовсе была последняя ночь в его жизни. Он сделал шаг назад и поднял руки. Мара вздрогнула и сама не заметила, как кивнула одному из четырёх солдат, следовавших за ней. Солдат рванул вперёд, прижал мужчину щекой к стене, заломил ему руки за спину и подозвал товарища, чтобы обыскать его. Мара виновато посмотрела на обречённого, но ничего не сделала. Бледно-карие глаза смотрели прямо на неё, беспомощно, но без мольбы. Он знал, что умолять бесполезно. В узком коридоре появилась жена хозяина, в её волосах была седина, у неё были выразительные глаза лани, на которую охотник навёл ружьё. Она знала, что будет, но никак не могла этому помешать. — К стене. Заложите руки за голову. — Покажите удостоверение! — всхлипнула она. Все знали, что это дела не изменит. — Мошенники не подъезжают к дому на машине, — сообщила Мара и всё же достала удостоверение, синюю корочку, на которой были её мутная фотография, имя, звание и печать Главного управления госбезопасности. Женщина покорно встала у стены рядом с мужем. Из жалости Мара обыскала её сама, затем кивнула товарищам, и они перевернули небольшую квартирку вверх дном. Книги, тетради, газеты, журналы в беспорядке лежали на полу, все ящики шкафов и комодов были выволочены, а их содержимое вывалено на кровати, на диван, на кресло. Проснувшиеся дети мрачно взирали на происходящее. Младшему было одиннадцать, старшему — семнадцать. Младший беззвучно плакал. Их родители были бледны как смерть, они не говорили, не препятствовали, не собирали разбросанные вещи. — В чём обвиняете? — спросил мужчина. — Антипартийная деятельность, организация беспорядков и участие в них, саботаж, попытка подрыва социалистического строя и прочее, — со скучающим видом констатировала Мара. — Мне искренне жаль. Пройдёмте. — Это какая-то ошибка, — пробормотал он. — Меня не было на… — Следствие разберётся. Мара всегда помнила их глаза. Лица стирались, одежда стиралась, голоса исчезали бесследно, но полные отчаяния глаза оставались. Иногда ей хотелось выдавить их все, вырезать, сжечь и растоптать их пепел. «Они преступники. Враги народа. Их нужно убить или изолировать от общества», — повторяла она себе, глядя, как хозяин опускается на колени перед младшим сыном и целует его в лоб. Так, как её собственный отец никогда не делал. Родители почти никогда не прикасались к ней. — Будьте сильными. Всё пройдёт. Берегите вашу маму. Мы с вами ещё увидимся. Я буду писать. Всё будет хорошо, — врал хозяин со слезами на щеках, а его жена кивала и добавляла: — Папа прав. Всё будет хорошо. Под утро Маре было поручено вернуться в эту квартиру в сопровождении одного солдата. Дети ещё спали, их мать, похожая на пустую оболочку человека, последовала за Марой на тесную кухоньку. Мара оглянулась и с завистью подумала о том, что они с Гузель могут никогда не получить даже такую обшарпанную квартирку на краю света, на жарком Кавказе. Она положила на стол стопочку бумаг, отпечатанных секретаршей на машинке, и подвинула к хозяйке. — Подпишите обвинения против вашего мужа, Фаиза Фаридовна. Хозяйка посмотрела на папку, осторожно открыла её и стала медленно пробегать глазами предложения, едва заметно шевеля губами. — Не подпишу. Это неправда. Мы таких людей не знаем. Он такого не делал. Нет в городе такой партии. Никакой нет партии, кроме одной! И он был дома, когда… — Тогда у нас есть все основания на ваш арест. Как жены врага народа, которая его покрывает. — За что? За что вы так с ним? Красивые глаза хозяйки были сухими. Она выглядела опухшей — наверное, плакала всю ночь и уже не смогла бы выдавить из себя ни слезинки. Мара решила не давать этому факту никакой оценки. — Подпишите, и ваши дети не попадут в детский дом. Детский дом — довольно мягкое выражение для того, что ждало её детей, почти эвфемизм. Гузель уже поручали отвозить бесчисленное множество детей за последние дни. Мара всё знала, и ничего не чувствовала. Ей было жаль лишь саму себя. Она напоминала себе об этом каждый день, когда получала новые распоряжения. — А что будет с ним? Это было последнее, что интересовало Мару. Она закинула ногу на ногу. — Учитывая количество обвинений, могут назначить высшую меру наказания. — Я не подпишу. — Хорошо. Собирайте вещи и будите детей. Всю дорогу женщина обнимала их, прижимая к себе. Её старший сын положил голову ей на плечо и неотрывно смотрел в окно. Младший без конца шмыгал носом и разревелся, когда его маму высадили у районной тюрьмы и пара сотрудников повели её прочь. Мара вздохнула на переднем сидении. Она сдала их в детский приёмник на краю города. Приёмник сделали в старой церкви православной диаспоры. Следующий месяц продолжались ночные и утренние выезды, обыски, аресты, допросы, заполнение бумажек, этапирование арестованных. Мара потеряла счёт дням. Днём она спала в своей комнатке в общежитии. Сон опустошал голову, ни на что другое не было сил. Каждый вечер после шести из штаба возвращалась Гузель. Они обе догадывались, что её нарочно отправили работать в канцелярию. Яковлев, должно быть, сообщил кому-то, что среди бывших курсантов есть мусульманка — пусть и не по вере, а по происхождению, и её решили держать подальше от живых людей, мало ли они вызовут у неё сочувствие. Гузель мирилась со всем, продолжая стучать на печатной машинке в затхлом кабинете, носить бумаги на подпись в разные отделы и заполнять личные дела, иногда выбираясь помогать перевозить детей врагов народа в приёмник. Когда она возвращалась, Мара мгновенно просыпалась: дверь их общей комнатки тихо скрипела, Гузель сбрасывала туфли, шуршала формой, переодеваясь в халат, выходила из комнаты, кипятила чайник на кухне — одной на коридор, — затем её шаги в тонких вязаных тапочках шуршали по деревянному полу и по комнате и останавливались у кровати Мары. Она ставила две чашки на столик, садилась рядом на кровать, гладила Мару по голове и целовала в макушку. — Как ты? Мара тяжело вздохнула. Гузель опустила руку на её голое плечо — Мара надела ночную сорочку, потому что её ночной сон превратился в дневной. Она всегда не могла дождаться, когда Гузель вернётся — это был лучший момент жаркого пыльного дня в южной республике. С её возвращением она восставала к жизни, как земля оживает, когда выходит солнце. Они пили чай с сахаром, а потом лежали, обнявшись, потому что были не в силах говорить. Мара снова засыпала, но чуть более счастливой, чем прежде. Однажды они выбрались на море, но берег, как и раньше, был полон гниющих водорослей. Мара и Гузель прошли пешком не меньше трёх километров, но так и не нашли место, где можно было бы искупаться, только посидели на песке в тени, под отвесной скалой, глядя, как солнце уходит в море. — Что будет, если я не выдержу? — тихо спросила Мара, положив голову на плечо Гузель и обняв её за талию. — Я всегда надеялась на этот план. Я думала, ничего сложнее учений и экзамена по французскому уже не будет. — Я не знаю. Но мы не пропадём, — уверенно сказала Гузель. Её короткие волосы щекотали лоб Мары. Мара зарылась пальцами ног в песок и крепче обняла Гузель за талию. И песок, и полотенце, которое они подстелили, чтобы сидеть, и Гузель были тёплыми. Рядом не было ни души. Маре хотелось остаться здесь навсегда, только без вонючих водорослей и, возможно, без одежды. — Что-то случилось? Что произошло во время штурма? — Ничего хорошего, — Мара поцеловала её шею. — Это ведь был чёртов штурм. Не хочу вспоминать. Не заставляй. — Не заставляй меня беспокоиться. — Я не могу контролировать твоё беспокойство, хотя очень хотелось бы. — Что бы ни несли командиры, это нормально — не справиться. Эта работа… не для всех. Ты должна беречь себя. Мы должны беречь себя. Никто кроме нас самих о нас не позаботится. Мара сморщилась. — Если я не соберусь, я ничего не достигну и не позабочусь о нас. — Я ничего от тебя не требую, — возмутилась Гузель. — Не всё в жизни нам подвластно. — Что за крамола? Пахнет антипартийным настроем. Мы же строим прекрасное будущее, не так ли? — Если ради этого ты пожертвуешь настоящим, то не успеешь обернуться, как будущее наступит, станет твоим настоящим, и пропадёт. В старости ты не будешь думать о будущем. У тебя его уже не будет. И тебе придётся думать о том, что у тебя нет даже прошлого, о котором можно вспомнить. Или тебе придётся думать о настоящем. А какое будет настоящее? Больные спина и колени? Менопауза? Атеросклероз? — Я предпочту грустить о прошлом в собственной квартире, попивая грузинское вино. Не вставая с красивого кресла-качалки, если меня настигнет атеросклероз. — Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй. Это твоё будущее? Мара присмирела и замолчала. Собственное мещанство — что ж, она уже даже не переживала насчёт него. Каждый человек на самом деле думает только о себе, что бы он там ни говорил. Её голову заполонили мысли о том, что скоро ей снова придётся ехать в часть, заполнять бумажки, ждать полуночи, садиться в воронок и в сопровождении таких же уставших, как она, солдат ехать в очередной дом, в очередную комнату или квартиру, и всё начнётся по новой. Обыск, арест, протоколы, этап. Бледные лица, слёзы, истерики, седые волосы, прощания. После каждой ночи женщины становились вдовами, а дети — сиротами. Ей было жаль этих людей, и она продолжала делать своё дело. Что-то внутри неё сломалось. Эти люди были из другой республики, другой веры, другой национальности. Но к этой же вере принадлежала Гузель. Как она могла ради неё арестовывать этих людей? Мара даже не пыталась искать ответ на этот вопрос. Могла, легко и просто, чтобы потом обнять и поцеловать её, вместе с ней смотреть на грязный пляж, пить чай по вечерам, болтать обо всём и ни о чём и чувствовать на себе её взгляд. В мире не было наркотика сильнее, чем любая кроха её внимания. Гузель вдруг улыбнулась. — Представляешь, бабушка Ногамирзаевых спрятала двух внуков под юбку. У неё была большая юбка. Я заметила, и Лия заметила, и парни заметили, но ничего не сказали. Мы их просто не забрали. Мара сама не знала, почему от этого на душе стало чуточку легче. — Хорошо. — Да. У нас тоже от сердца отлегло. Только Бадурашвили возмущался, но мы его приструнили. Гузель подняла голову и поцеловала её в лоб, в щёку, в губы. Мара смешно сморщилась. — Тебе что-то не нравится? — Гузель усмехнулась, крепче прижав её к себе за талию. — Просто голова болит. — Я могу отодвинуться. — Нет, нет, — Мара не представляла, чего хотела в тот момент, но точно не этого. — Без тебя будет совсем паршиво. Очень паршиво. Я не знаю, что я буду делать без тебя. — Будешь таким же ёжиком. — Я не ёжик. — Ты даже хмуришься как ёжик, так что ты самый настоящий ёжик. Грустный ёжик. И очень сильный. И слишком ответственный. — Правда? — Мара подняла взгляд. — Как легко завладеть твоим вниманием. Один комплимент, и ты вся моя. — Значит, неправда. — Правда, — с нежностью возразила Гузель. Мара растеклась по горячему песку как карамелька. Напряжение разом куда-то ушло, и она поцеловала Гузель, зарывшись пальцами в её мягкие шоколадные волосы. Провела одной рукой по шее Гузель, погладила плечо, спустилась к талии, нарочно дразнящее коснулась её груди в тонком купальнике. Гузель улыбнулась в поцелуй, закинула ногу на ноги Мары, положила руки на её талию и большими пальцами пощекотала её живот. Мара дёрнулась, издав оглушительный писк. — Предательница! Ты клялась так больше не делать! — Тебе надо охладиться, — Гузель послушно положила руки выше, на её рёбра, но так, чтобы пальцами невзначай касаться верха купальника, и стала играться с краем ткани. — Лучше скажи вулкану перестать извергаться, — Мара с улыбкой наблюдала за её рукой, дожидаясь, что будет дальше. Гузель покраснела от сравнения с вулканом, но её пальцы не остановились, и очертили контур её груди. Мара прикрыла глаза. — Пойдём искупаемся. Не зря же мы сюда топали. — Я буду вонять водорослями, — Мара сморщила нос. — И ты не захочешь со мной обниматься. — А это самая важная вещь в жизни? — Ради этого мы топали сюда! Ты испытываешь меня на прочность? Я сейчас буду в ярости. — Я в первый раз на море. Я хочу купаться. Ты от меня никуда не денешься, а море денется. — Ничего необычного в нём нет. Куча воды. Большая лужа. — Ну, давай, ну, порадуй меня. Пожалуйста, — Гузель чмокнула Мару в губы и погладила её бедро. А затем вскочила на ноги, ринулась к воде и с разбегу оказалась в море по колено. Мара скрестила руки на груди и наблюдала за ней, как за ребёнком, шлёпающим по лужам. Гузель взвизгнула, когда в неё ударила волна, и окунулась с головой в зеленоватую воду. — Сама потом будешь вымывать грязь из волос и купальника! Я тебе помогать не буду! — Иди сюда! — Я лучше твою книжку почитаю, — Мара вытащила из авоськи книгу. — Удачи, — усмехнулась Гузель. — Фу! «Одиссея»! Тоска смертная, — Мара отбросила книгу на песок. — Верни её на место, она библиотечная, меня заставят новую покупать, если ты мне эту испортишь. Мара сползала за «Одиссеей» на четвереньках и сунула её назад в авоську. Затем нехотя встала, положила по камню на каждый угол полотенца, чтобы его не унесло ветром, и поплелась к воде, тщательно выбирая, куда поставить ногу, чтобы не наступить на кучу вонючих водорослей. — Там никого нет? — она оглянулась на высокий обрывистый берег прямо над ними и передёрнула плечами, войдя в прохладную воду. — На километры вокруг никого нет, — Гузель подошла к ней. Мокрый купальник облепил её грудь, и мокрые шорты облепили её бока, и на её животе блестели капли солёной воды, и её волосы промокли, и она так красиво убирала их с лица и разглаживала на макушке. Мара не могла отвести от неё взгляд. — А дно песчаное? — Песчаное, песчаное. — Но это не проверенное место для купания. — Давай, не тормози. Мокрыми ножками не отделаешься, — Гузель взяла Мару за руку и повела дальше. Мимо проплыла медуза. Мара осторожно обошла её, испуганно скривившись. В морской воде были крошечные зелёные водоросли, совсем незаметные издалека, но бросающиеся в глаза вблизи. Волны бились на уровне бёдер, медленно, но верно подбираясь к купальнику. Мара застонала. — За что ты так со мной? — За всё хорошее. Мара вдруг охнула. — О боже, опять медуза! Гузель недовольно обернулась. Мара с размаху хлопнула рукой по воде и окатила её брызгами. Гузель пару секунд потрясённо смотрела на неё и моргала, пока по её лбу и щекам, шее и ключицам, животу и рукам стекали капли зеленоватой воды. — Моя месть будет жестока. — О, да, покажи мне свою месть, — Мара широко улыбнулась. В неё полетел поток брызг, ещё один и ещё. Она отбивалась, атакуя Гузель в ответ, а затем большая волна окатила её прохладной водой до самых подмышек — промокли волосы, промок купальник. Мара скорчилась от ужаса. — Ты будешь вымывать эту мерзость из моих волос! — Если позволишь, — Гузель рассмеялась. — Ты выглядишь как очень злая селёдка. — Я и есть очень злая селёдка! — Зато свежа как редис и незатейлива как грабли! Мара набросилась на неё с щекоткой. Они упали в новую волну, наглотались грязной воды и вынырнули, отплёвываясь и смеясь, а потом провели остаток вечера на берегу. Вокруг не было ни души. Они могли делать всё, что душе угодно.

*

Осенью недавние курсанты Академии безопасности вернулись домой, в столицу. Капитан Яковлев при содействии кого-то из своих влиятельных знакомых достал для всего взвода билеты в Большой театр. Должно быть, это была своеобразная награда за работу, которая одной только Маре стоила первых седых волосков. Яковлев лично убедился в том, что его подопечные одеты соответственно случаю: афишировать звания и принадлежность к управлению госбезопасности было, само собой, нежелательно, и он поручил парням найти приличные костюмы, а девушкам — приличные платья. — И чтобы подол был до лодыжек! — добавил он, словно угрозу; девушки с трудом подавили смешки. В вечер представления шёл дождь, на улице было холодно и противно, они толпились под зонтиками сначала у седьмого подъезда, затем у тринадцатого. Яковлев нервничал, потому что за свои сорок лет ни разу не был в Большом театре — очевидно, он имел такое же простецкое происхождение, как и Мара, — и не знал, что делать и как себя вести. Мимо спешили мужчины в плащах и женщины в пальто и шляпках, точно знавшие, что делать и как себя вести, и косо смотрели на их шумную компанию. После долгих мытарств они нашли свой шестнадцатый подъезд, и театр впустил их внутрь. Всю жизнь он был для Мары неприступной крепостью, зловещей и прекрасной одновременно. Туда никак не могла попасть девочка, родители которой тратили последние заначки на новый костюм для выступления — которое она либо откатывала недостаточно хорошо, либо проваливала, потому что от страха неудачи бешено тряслись ноги и руки. Гузель выглядела не менее поражённой, чем Мара, когда они, сдав верхнюю одежду в гардероб, шли по безупречно-чистым коридорам, выкрашенным в голубой цвет. Каждый ярус был подписан, а надпись была золотой, обрамлённой золотой резной рамкой. Каблучки Мары звонко стучали по каменному полу, Гузель не любила каблуки, она была в балетках, которые не издавали ни звука. Переходы, залы, музей, лестницы — всё было ослепительно-белым с ослепительной золотой отделкой. Роскошь напоминала, что когда-то по этим залам ходили цари и царицы, высокопоставленные вельможи с неотразимыми спутницами, генералы и полковники в золочёных мундирах. Мара смотрела вокруг и не могла насмотреться. До начала балета у них было не меньше получаса, чтобы прогуляться по залам, устеленным красными коврами. Маре казалось, что она упала в историю, а история начала поглощать её, и она блаженно тонула в ней, как муха в сладком киселе. Она невольно схватилась за руку Гузель, та сжала её пальцы в ответ. — Не могу поверить, что это место настоящее. — Не могу поверить, что мы можем находиться здесь законно, — прошептала Мара. Хрустальные люстры, канделябры, лепнина на стенах, изображавшая огромные арки, изящные изгибы перил, ковры, державшиеся на лестницах при помощи золочёных штанг, и красные драпировки, прятавшиеся за дверями, ведущими в ложи — всего вокруг было слишком много. Когда они добрались до зала за императорской ложей, уже прозвучал второй звонок, и у них оставалась лишь пара минут, чтобы осмотреться. Гузель задрала голову, разглядывая потолок и бездумно улыбаясь. Напротив них, в конце зала, огромные зеркала отражали тридцать смущённых парней и девушек. Мара мельком посмотрела на себя, чтобы убедиться, что с её нарядом — чёрным платьем с короткими рукавами — всё было в порядке. А затем посмотрела на Гузель в её синем платье с треугольным вырезом и рюшами. Она была похожа на кусочек неба. Или на ангела, завернувшегося в синее облако. На что-то запретное, идеальное и недоступное — совсем как голубые коридоры Большого театра. Её волосы были уложены безупречно. Мара сама делала ей укладку, и строго следила за тем, чтобы пряди, при помощи электрической плойки превращённые в волны и закреплённые на голове Гузель в нужном положении невидимками, не сдвинулись с места ни на миллиметр. — Так, всё, закругляемся! Вернёмся на антракте, если вам здесь так понравилось. Товарищи, поторапливаемся! — суетился Яковлев, словно учитель начальных классов, не способный совладать со своими маленькими проказниками. Парни и девушки заспешили на выход и к лестницам, которые вели на третий ярус. Мара и Гузель остановились на мгновение, чтобы в последний раз окинуть взглядом великолепный зал, который не мог им присниться даже в самом ярком, в самом красивом сне. — Представь себе, если бы мы были дамами в шелках и корсетах, с роскошными причёсками… — вдохновенно начала Гузель. — …и со старыми сварливыми мужьями? — Мара усмехнулась. Гузель фыркнула, но улыбнулась в ответ. — Я бы изменила моему мужу с тобой без колебаний. — Я бы флиртовала с тобой прямо перед моим, — Мара шутливо пихнула её в бок. — Ты была бы неотразимой в тех нарядах. Но предпочитала бы носить мужское платье и жить в своей деревеньке. И поехала бы на войну, как Надежда Дурова. — Ты слишком хорошо меня знаешь, — Гузель хихикнула. — Но его зовут Александр Александров. — Прости. Я запуталась. Ты бы поехала на войну, как Александров. Александр Александров был героем Гузель, и она настаивала на том, чтобы Мара называла его не Надеждой Дуровой, а так, как он сам хотел зваться при жизни. Мара старалась изо всех сил, но его мемуары были написаны в женском роде, и это сильно путало и смущало её. Гузель зачитала до дыр его «Записки кавалерист-девицы», старенький томик, найденный на бабушкином чердаке в Казани среди газет для растопки печи. Поступая в академию, она взяла его в столицу, и заставила Мару прочитать всё от корки до корки. — Твоя бабушка была бы в ужасе. — А бабай подарил бы мне саблю и сказал: «Ступай на все четыре стороны!» Мара кивнула. Бабаем — по-татарски, — Гузель звала своего дедушку, почившего вот уже десять лет назад. Он гордился тем, что его внучка была неусидчивой и, мягко говоря, боевой девочкой. Наверное, «Записки» когда-то принадлежали ему. — Ты бы пригласила меня на танец на балу у моего батюшки, пока твой гусарский полк стоял в моей деревне, — вдруг сказала Мара, и сразу же поникла. — Но на самом деле я была бы простой девчонкой на побегушках у прекрасной барышни. Где-нибудь в Петушках. — Не порти фантазию. Ты была бы самой красивой из местных девиц, — это, кстати, факт, — и танцевала бы лучше их всех вместе взятых, и имела бы самое большое приданое, — на этих словах Мара выгнула бровь, а Гузель вдохновенно продолжила. — И ты была бы самой завидной невестой, такой загадочной темноволосой Татьяной. Но кто бы ни сватался к тебе, кто бы ни ползал у тебя в ногах, моля о позволении поцеловать твою ручку… Мара прыснула. Гузель до невозможности растрогала её своей глупой фантазией, и она не успела заметить, как уже мечтала о том, чтобы всё это было правдой. Ей на глаза невольно навернулись слёзы, а Мария Кожевникова никогда не плакала на людях. Она вообще редко плакала, и ничего не могла с этим поделать. — Даже самому красивому, любезному и богатому графу, князю, кому угодно, ты бы отказала, потому что ты ждала с Бородинского сражения меня, свою маленькую кавалерист-девицу. — Боже, прекрати, это… — Мара неловко утёрла слёзы. — Я не могу. Империализм это плохо, и крестьяне жили как рабы, — пробормотала она скорее чтобы одёрнуть себя, чем Гузель. — И почти все мои предки были крепостными. Блеск снаружи, гниль внутри. Кажется, даже после революции в стране мало что поменялось. Люди, знавшие как пройти к разным подъездам Большого театра, были блеском, а Мара была гнилью. — Тш-ш. Так бы всё и было, уж поверь мне. Ты заслужила быть прекрасной барышней. И только ты одна знала бы, что я — знаменитая амазонка в армии Его Величества. То есть, ты, бабушка, бабай и император Александр, — Гузель взяла её под руку, и они вышли из до умопомрачения красивого зала за императорской ложей. Они догнали остальных на лестнице и, преодолев несколько пролётов, оказались у золочёной надписи «3-й ярус». Затем вышли на балкон, весь обитый красным бархатом. Их места были у самого края, у самых перил, Мара приблизилась к ним, проходя к своему месту, и у неё спёрло дыхание. Роскошный красно-золотой зрительный зал лежал у её ног. Она покачнулась от неожиданности и схватилась за перила: высота третьего яруса пьянила. Мара не ожидала, что вид с их мест — не самых престижных, но вполне приличных, — вскружит ей голову. Первым, что бросилось в глаза, была гигантская люстра из тысяч прозрачных капелек хрусталя, висевшая прямо над их ярусом. Мара заставила себя сомкнуть губы, чтобы не стоять с открытым ртом. Всё вокруг заливал тёплый свет, но в люстре было что-то холодное, как в инее на траве или в мелком блестящем узоре на замёрзших окнах. — Третий звонок! Не стоим, не стоим! Пропускаем всех, проходим сами, — подгонял Яковлев, стоящий в проходе. — Садимся, садимся. Мара двинулась вперёд — она шла в числе первых, Гузель пробиралась мимо мягких кресел прямо перед ней. Красные сиденья партера уже были заполнены, мужчины в костюмах и дамы в платьях переглядывались и переговаривались, держа в руках брошюры. Ложи были задрапированы в бордовый бархат с золотой бахромой и кисточками, — там прятались задумчивые люди с лорнетами. В оркестровой яме не прекращалось движение. Занавес был испещрён золотыми и красными узорами, а на потолке, вокруг люстры, Мара увидела изображения муз. Почему-то она всегда помнила лишь одну — Терпсихору, музу танца. — Ты помнишь греческих муз? — Мара легонько ткнула Гузель в спину. — Клио, я помню Клио, — Гузель обернулась и нахмурилась, вспоминая. — Ещё есть Мельпомена и Талия. Музы трагедии и комедии. Самые простые. С грустной и весёлой маской. — Самая интересная — Эрато, — позади Мары совсем некстати раздался голос Давида Бадурашвили. — Муза любви и любовной лирики. — Ты на что это намекаешь? — Мара одарила его злобным взглядом. За пять лет не все парни хорошенько усвоили, что заигрывать с Марой — напрашиваться на взбучку, а заигрывать с Гузель — напрашиваться на страшную смерть в муках. Уж Мара обеспечит такой конец любому, кто сделает к ней лишний шаг. Наверное, ей следовало в своё время устроить показательную казнь. Досадное упущение. — Это всё Бобров! — Бадурашвили пошёл на попятную, махнув рукой себе за спину, где мимо кресел пробирался Бобров, бессменный командир и староста курса. — Умничает тут, так сказать, совсем страх потерял, ай-яй-яй, Толя! — И что ещё передаёт Бобров? — едко спросила Мара. Бадурашвили пожал плечами. — Здесь вместо одной из муз нарисовали какую-то другую музу, которой никогда не существовало. Не помню, какую. Не иначе, музу Великой Октябрьской революции. — Надежду Константиновну Крупскую? — послышался смешок Боброва. — Римма, ты не могла бы сесть между мной и этими идиотами? — громко попросила Мара. — Я тебе не живой щит! — Спокойнее усаживаемся! Без разговоров! — издалека грозно напомнил Яковлев. Мара села в кресло рядом с Гузель и положила на колени свою сумочку. Взгляд бегал по залу и не мог ни на чём остановиться. Пришлось приложить серьёзные усилия, чтобы всё рассмотреть и ничего не упустить: сосредоточиться сначала на обстановке на балконе, затем на люстре, затем на занавесе, партере и ложах. А потом начался балет. Мара словно окаменела в кресле, следя за каждым движением, за каждым героем, за эмоциями, за жестами, за нарядами. Это был свежий, молодой «Спартак». Тем вечером, едва закончилась первая сцена, Мара поняла, что безумно любит балет. Она не знала ни названий прыжков, ни имён танцовщиц и танцоров, ни композиторов, ни балетмейстеров, ни художников, ни сценаристов, не разбиралась в классической музыке — куда там! Но она узнала, что балет может заворожить даже того, кто видит его впервые, и оторваться от него будет невозможно. Гузель вытянулась вперёд, сложила руки на бархатном поручне, опустила на них подбородок и заворожённо следила за сценой. Она кое-что понимала хотя бы в музыке, благодаря тому, что училась играть на фортепиано и на гитаре. Первый акт пролетел незаметно. Закрылся занавес, загорелся свет, и вся их компания со смешными потрясёнными лицами стала подниматься с кресел и выходить в коридор. Девушки спустились в музей, часть парней последовала за ними, часть — спустились в партер, чтобы посмотреть на роскошную императорскую ложу из зрительного зала. Прозвенел первый звонок. Люди поспешили вернуться в зал, а Мара и Гузель улизнули в женскую уборную. Она уже опустела, три женщины в длинных платьях вышли сразу после того как они вошли. — Мы с тобой меркнем на фоне их нарядов, — Гузель усмехнулась, проверяя, все ли кабинки остались открытыми, не пряталась ли в одной из них какая-нибудь любопытная мамзель? Она всегда проверяла, не было ли кого-то поблизости. На улице, в подъезде, в общежитии, в коридоре академии. Гузель боялась. Трудно было не бояться. — Эти тряпки стоят как наша годовая зарплата, если бы мы последовательно служили только в горячих точках. Ну как? Мара уставилась в большое зеркало над длинным рядом умывальников, стирая помаду с губ носовым платком. — Никого нет, — Гузель высунулась в коридор, проверила его, закрыла дверь и взволнованно посмотрела на Мару. Тонкая прядь выбилась из её причёски и изящно спадала на лоб. В её взгляде смешивались страх, нетерпение и томящее ожидание. Губы приоткрылись — должно быть, она сама этого не заметила. Мара спрятала платок в сумочку и протянула ей руку. Гузель подошла к ней, обхватила ладонями её лицо и поцеловала. Рука Мары дрогнула в воздухе и легла на её талию, такую прелестную в этом платье. Оно мягко обнимало фигуру Гузель, как волна обнимала пляж далеко на Кавказе. Мара представила, что её рука тоже была волной, обнимающей берег — о такой берег не жалко и разбиться, превратившись в морскую пену. — Ты отвлекаешь меня от балета, — с улыбкой сказала Гузель, немного отстранившись. — Ты даже не представляешь, какая ты сегодня красивая. Чёрная королева ночи. — Представляю, — Мара усмехнулась. — Конечно. О чём я только думала? — А ты совсем как… Гузель снова поцеловала её. Мара дотронулась до её шеи. Поцелуй стал глубже и надолго поглотил здравые мысли. Мара представила, что Гузель высасывает из неё эти мысли, и она готова была отдать их все, если так было нужно. — Это уже третий звонок? — Угу, — Мара провела ладонью по её щеке, Гузель улыбнулась с закрытыми глазами. — А мы с тобой любим балет.? — Не так уж сильно. Одна из ладоней Гузель была на талии Мары, другая разглаживала ткань платья на бедре. Они нехотя прервали поцелуй. Мара прижалась лбом к её лбу. — Одолжишь свою помаду? — робко спросила Гузель. — Могу пудру тоже одолжить. Кажется, она тебе не помешает. Гузель хихикнула. Она покраснела, и стала подозрительно румяной. Вернувшись, Мара и Гузель неловко протиснулись мимо уже рассевшихся товарищей, пока Яковлев пыхтел, что после третьего звонка ползти через людей в театре неприлично. К концу второго акта он подобрел и махнул рукой Маре и другим ребятам, которых обещал представить некоторым народным депутатам, присутствовавшим на представлении. Мара улыбнулась Гузель и пообещала, что это займёт всего пару минут. Гузель отвернулась и заговорила с Риммой Черненко, сидевшей через одно кресло от неё. У выхода с балкона, у гордой золочёной надписи «3-й ярус» рядом с Яковлевым стоял мужчина пятидесяти лет в штатском. — Наши выпускники, — гордо и лаконично представил их Яковлев. Человек окинул их взглядом. Перед ним стоял бравый староста курса Бобров, командир отделения — бледный и худой парнишка по фамилии Алаев, Мара, высокая и угрюмая, и безупречная Лия Карамян, с томными бархатными глазами, идеальными кудрями, в изумрудном платье в пол. — Только… одну минуточку! — Яковлев заглянул на балкон и махнул рукой остальным. — Позовите Римму! И Бадурашвили! Прошу прощения. Не всех выловил, — он смущённо улыбнулся человеку в штатском. — Гордость академии. Девушки под стать юношам. Все участвовали в известных событиях. Римма и Бадурашвили вышли и встали позади остальных. — Замечательные молодые люди, — сказал незнакомец. — Пойдёмте, я вас кое с кем познакомлю. Человек привёл их в буфет, где гостям театра наливали шампанское. Разговоры здесь были приглушёнными, и Мара слышала, как шампанское, попадая в бокал, шипело, словно нашёптывало каждому гостю тайны давно минувших лет. Мара вновь представила себя дамой со старым сварливым мужем и с очаровательной любовницей. А ещё она могла бы быть девицей на выданье, встретившей на балу молодого миловидного кавалериста без усов. Если бы она только могла сейчас, попивая шампанское, беспечно беседовать с кем-то об античной истории или обсуждать Александра Александрова, или… Но они подошли к группе мужчин в костюмах. А Мара вспомнила, что знала жалкие полтора факта из античной истории только потому, что ей рассказала Гузель. — Товарищи, новое поколение наших защитников. И защитниц. Двое мужчин пожали руку сначала Яковлеву, затем всем бывшим курсантам: Боброву, Алаеву, Маре, Карамян, Черненко и Бадурашвили. Остальные наблюдали. Среди мужчин в костюмах были и женщины в длинных и коротких платьях и даже в брюках. Вот она, многоликая партия, чудовище с миллионами плотоядных голов — Сцилла, которой испугался даже бесстрашный Одиссей. О Сцилле Мара тоже знала исключительно благодаря Гузель, но ведь знала! — Будем иметь в виду, — сказала одна из голов Сциллы. Традиционно, никто из загадочных людей в штатском не представился. Представляли только их самих как стоящих ниже по рангу. «Боятся, — решила Мара. — Чтобы мы не знали, на кого работаем». — Уже проявили себя, так сказать, в поле! — сказал мужчина, сопровождавший их с самого балкона. — Во время недавних событий. — Замечательно. Капитан, кого порекомендуете? Яковлев откашлялся. — В зависимости от навыков, которые вам нужны. Язык, страна или республика, национальная принадлежность, физические качества. — Для начала нужен кто-то, кто хорошо ходит на лыжах, кто-то, привычный к холоду. Языки не нужны. У нас планируется одна экспедиция на север, в стойбище малого народа ха́сава. Расследование по нефтяным вопросам. Может занять больше месяца. Затем ещё пара заданий на Алтае и в Поволжье. Но это позже. У Мары загорелись глаза. Всё детство она провела на льду и в глухой деревне у бабушки, где зимой стояли тридцатиградусные морозы, а снег заваливал окна. И что уж греха таить, в английском и французском Мара не преуспела. Это предложение, что бы оно ни подразумевало, казалось, было создано для неё. — Разрешите обратиться, — бойко сказала она; человек с усмешкой кивнул. — Старший лейтенант Кожевникова. Бывшая фигуристка. С холодом и лыжами на «ты». Она вдруг снова услышала глухой звук удара, с которым муэдзин упал на землю. Рыцарь Могилы и Зелёной Луны. Внутри она содрогнулась. Снаружи и глазом не моргнула. — Отбор серьёзный. Претендентов много. В основном мужского пола, — ответили ей. — Мария Григорьевна вполне может вам подойти, — сказал Яковлев. — Я уверен, вам захочется ознакомиться с её характеристикой. Всё это напоминало аукцион, и Мара была твёрдо намерена в нём победить, хотя она выступала то ли в роли скаковой лошади, то ли в роли дорогой рабыни. — Мы всегда знакомимся с характеристиками будущих сотрудников. Мы обязательно представим вас в качестве кандидатов на завтрашнем заседании командного состава. А вы, Мария, не забывайте, что инициатива наказуема. Может быть, на вашу беду, наша небольшая комиссия проголосует именно за вас, — мужчина улыбнулся, и морщинки на его щеках собрались вместе букетиком. — Успех — опасная вещь, — с такой же пустой улыбкой сообщил его товарищ. — Мои ребята знают об этом. Ими движет не жажда успеха, а стремление служить Родине, — незамедлительно добавил Яковлев; казалось, даже его шикарные усы улыбаются и светятся гордостью. Мара мысленно плевалась от этих слов. Любовь Родины весьма избирательна. Родина любит тебя, пока не узнает, что ты неестественное существо, живущее в тени, как вампир. Что твои секреты посерьёзнее, чем шанелевская помада, тайком приобретённая у иностранца-перекупщика. — Приятно было увидеть ваши живые лица вместо серых снимков в личных делах. Надеюсь, у нас с вами впереди многолетнее сотрудничество. — Партия ценит талантливых людей. Желаем вам удачи и всяческих успехов. — И не прощаемся, — мужчина снова пожал всем руки. Мара неожиданно в полной мере ощутила себя частью государства, работающего как часы. Раньше это чувство казалось чужеродным, будто молитва «Отче наш», произнесённая атеистом, теперь оно стало естественным и понятным. А уж она позаботится о том, чтобы из подчинённой шестерёнки превратиться в шестерёнку, отдающую приказы, и из товара на аукционе — в аукциониста. Всегда есть риск, что машине, зовущейся коммунистической партией Федерации свободных республик, удастся перемолоть её, как хрящик в мясорубке, потому что это мясорубка чудовищных размеров. Но Мара готова рискнуть.

*

Когда они вернулись, как раз со вторым звонком, Гузель была задумчивой и рассеянной. Третий акт приковал к себе всё её внимание, но Мара не могла не заметить, что она больше не вытягивалась вперёд, кладя руки на бархатный поручень, и её глаза не бегали от танцовщицы к танцовщице, чтобы проследить каждое движение. Она ёрзала в кресле, не смотрела в сторону Мары и в основном сидела настороженно и прямо, будто на экзамене. Мёртвого Спартака римские легионеры подняли на копьях, а его безутешная возлюбленная оплакивала его в горьком танце. Музыка утихла. Несколько секунд царило молчание, и зал взорвался аплодисментами. Танцовщицы и танцоры вышли на поклон. Мара восхищённо качала головой, а Гузель хлопала, не попадая в такт всеобщих аплодисментов. В гардеробе, пока их однокурсники спешили забрать одежду и как можно скорее выйти на улицу, в осеннюю прохладу, Мара и Гузель ещё раз ускользнули от них. В конце случайного коридора — нечего было и надеяться, что в уборной никого нет, как раз сейчас там наверняка было не протолкнуться, — она вздохнула, посмотрела Маре в глаза и сказала: — Я спросила Римму. — О чём? Мара уже чувствовала, что дело — дрянь. — О том, что случилось во время штурма. — А то, что случилось после, тебя не волнует? Скольких расстреляли в овраге за кирпичным заводом? — Мара сразу же заняла оборонительную позицию. — Мара, ты убила человека. Ты убила человека, читавшего аза́н. Я молчу о протестантах и расстрелянных. Это приказ, пусть и отвратительный, преступный приказ, но тебе никто не отдавал приказ убивать его. — Я не виновата. Ты бы слышала, как он давил на нервы солдатам, Яковлеву, Римме, мне. — Тоже мне страдальцы! Ты в своём уме? Ты понимаешь, что лишила человека жизни? Мирного, верующего человека! — Если бы не я, его бы убил кто-нибудь другой. — Он не совершил преступления. — Никто из тех людей не совершил настоящего преступления. И я не совершала. Протесты — это хаос. Мы защищаем людей от самих себя. Порядок и дисциплина. Вот чего им там не хватает. Я делала свою работу. Мара скрестила руки на груди в защитном жесте и шагнула назад, к идеальной голубой стене с позолоченным подсвечником, в котором горела электрическая лампа. — Это неправильная работа. Разве она сделает чью-то жизнь лучше? — Нашу жизнь! Она сделает нашу с тобой жизнь лучше! Стоит одной из нас получить звание подполковника или попасть в разведку, и мы будем жить как люди. Мара не понимала, почему Гузель не замечала очевидного. — Квартира, пенсия, может, даже дача? Ты понимаешь? Своя жизнь! Не коммунальная и не общажная. Наше место, где мы сможем спрятаться ото всех! Гузель тяжело дышала и часто моргала. В слабом свете светильника Мара не сразу поняла, что у неё на глаза навернулись слёзы, и всё же Гузель не проронила ни слезинки. Она сделала глубокий вдох и выдох, сжимая и разжимая кулаки. — Я понимаю, и от этого мне только больнее, — тихо сказала она. — Я думала об этом весь третий акт. Мне хотелось схватить тебя и ударить, но ни тем людям, ни тебе это уже не поможет, а тех, кто отдал приказ, никогда не накажут. С перегибами или без, они подавили протест, и победителей не судят. Я понимаю. Я не совсем дура. Она нервно покусала губу и подняла взгляд на Мару, смотревшую на неё враждебно и испуганно. Мара ненавидела себя за то, что впервые с того пыльного жаркого полдня в воронке, окружённом бастующими, она была по-настоящему напугана и сама не понимала, чем именно. Разве Гузель могла куда-то деться? Сбежать от неё? Бросить её? Мара отказывалась даже думать об этом, хотя обида больно жгла сердце. У неё всегда были силы обороняться от любых врагов с вилами или с ружьями, но у неё вдруг не оказалось сил, чтобы обороняться от Гузель. Против неё у Мары не было оружия. — Я просто хочу тебе помочь. Тебе не станет легче, если ты будешь всё отрицать. Мара, ты страдаешь, потому что сама знаешь, что совершила что-то ужасное, и отказываешься в это верить. — Я совершила то, что должна была. Ради нас с тобой. Ради будущего. Пошли одеваться. Нас снова ждут. Мы не можем себе позволить так часто исчезать из виду. — Никто даже не подумает… — Вот и замечательно! — Пожалуйста, послушай… — Нет. — Мара! — Да, это я. — Если цена твоего «будущего» так высока, я не хочу её платить. — То есть между счастьем со мной и мертвецами ты выберешь мертвецов? — Прекрати, пожалуйста. Ведь люди же выслуживаются, никого не убивая! — Наверное, ты ничего не знаешь об их карьере. — Я не хочу платить такую цену за то, чтобы быть с тобой. Ты не можешь так говорить. Ты не можешь бросить меня одну! Мара осознала, что её всю трясёт. Её колотило, как будто она заперла внутри слишком много страха. Они с Гузель никогда не ругались. Этого не может быть. — Я не прошу тебя платить, — сдерживая эту жуткую дрожь страха, заговорила Мара. — Я заплачу сама. Потому что ты — всё, что у меня есть. Я бы убила за тебя. Снова и снова. И никогда бы не пожалела об этом. Ты важнее кого угодно, любого человека, который встанет у меня на пути. Гузель затаила дыхание. Мара всё бы отдала, чтобы знать, что творилось у неё в голове, чтобы знать наверняка, что она никогда её не бросит и никуда не уйдёт. Что ей есть до неё дело. Мара выпрямила плечи, игнорируя противную внутреннюю дрожь, и зашагала по коридору в гардероб. Вечер был окончен. Тыква пробыла каретой ровно три акта. Мара не представляла, что будет дальше. Дело усложнял тот факт, что они по-прежнему делили одну комнату в общежитии — уже в другом, хотя и мало отличавшемся от академического, для курсантов. Стены были тонкие, как картон, и каждое слово, сказанное не шёпотом, могли услышать их соседки. Мара молилась, чтобы Гузель попыталась сгладить произошедшее между ними, потому что сама была не в силах начать говорить, не разрыдавшись от страха. Она не могла перестать думать о том, что Гузель теперь ненавидит её, о том, что она о ней думает, о том, что она разочаровалась в ней. О том, что Мара больше никогда не будет достаточно хороша для неё или достаточно порядочна, милосердна, уравновешена и спокойна… — Ты спишь? — донёсся шёпот с соседней кровати. Мара промолчала. «Это всё обман. Ты меня не поймёшь, зачем ты говоришь со мной?» — она сжалась в комочек, лёжа спиной к проходу, спиной к Гузель. Всё, чего она хотела — вскочить с кровати, обнять её и разреветься, но что-то внутри сковало её, запрещая двигаться. Должно быть, гордость. Мара чувствовала себя пленницей в собственном теле: она хотела так много сказать и сделать, но не могла пошевелиться. — Ты не спишь. Скажи что-нибудь. Мара долго молчала. Её сердце билось так быстро, словно вместо Гузель рядом была её мать, и она ничего не могла с этим поделать. Гузель никогда бы не стала двойником её матери, правда ведь?.. — Меня могут взять на задание. На север. Через несколько месяцев. Тогда я скоро уеду. Нужно пройти подготовку. Где-то в Коми. А потом отправят ещё дальше, на север, за Урал. — Правда? — спросила Гузель. — Правда. И я очень хочу спать, если ты не возражаешь. — Не возражаю, — её голос был совсем слабым. Через неделю Мара собрала вещи и попрощалась с ней коротким холодным поцелуем. Внутри страх боролся с желанием сказать «я люблю тебя» и упасть Гузель в ноги, но она по-прежнему не могла выдавить из себя ни слова. Гузель обняла её и обиженно сказала: — Хотя бы адрес пришли, колючий ёжик. Откуда мне потом забирать твой хладный труп? — Проследи, чтобы хоронили без отпевания. Я не верю в эту чушь. Гузель кивнула. — Я буду ждать. Не труп, а тебя, конечно. Мара кивнула, но в душе она ей не верила. Кто будет ждать такую, как она?