Ледоход

Снежная охотница Ружьё в руках Салейко дрогнуло. Раздался выстрел. Солдат, державший Коку за шею, упал на него, прижав к земле. У солдата не было половины головы. Кока под ним не шевелился. Второй солдат сделал шаг в его сторону. — Не смей! — звонкий голос Салейко дрогнул. — Или будешь следующим. Сарма подскочил к нему и уложил его одним ударом в висок, Едэй забрал его винтовку, и они вместе стащили с Коки мёртвого солдата. Салейко перекинула ружьё через плечо, подбежала к нему, упала на колени и нащупала пульс у него на шее. На лице у Коки остались брызги крови и серо-розовые ошмётки мозгов. Салейко что-то прошептала, но её голос потонул в тумане. Секунды шли, царило молчание. — Жив! — крикнул Едэй остальным. Они с Сармой подняли Коку с земли, закинули его руки себе на плечи и потащили за остальными. Вдали послышались крики матросов. Варук не узнавала слова — они говорили не по-русски. Она переглянулась с девушками, помогавшими ей вести Нанако, Юнси и остальных камлавших вперёд. Набтине всё поняла по одному лишь её взгляду. — Я разберусь. Нас не догонят, — она оторвалась от группы. — В конце концов, никто, кроме этих пятерых, нас не видел. И не сможет нас опознать. Она остановилась и дождалась, когда Салейко и парни, тащившие Коку, поравняются с ней. — Без геройства, Набтине, — Салейко окинула её мрачным взглядом. — Не думай обо мне слишком хорошо. Я на геройства не способна. Я только приберусь здесь, чтобы мы оставили за собой чистое поле. — Не забудь гильзы. — Ну извини, я уже не смогу спрятать всё! Я что, на орла похожа? Я их не вижу! Набтине опустилась на колени, положила ладони на мох, что-то прошептала, и по земле пробежалась рябь, которую невозможно было не почувствовать. Рябь пробирала до мурашек. Варук передёрнула плечами. Трава и лишайник зашевелились как черви в банке с наживками. На мгновение Варук показалось, что она снова наелась тудако и наблюдает за тем, как мир оживает и пытается поглотить её за попытку почувствовать то, что ей недоступно. Трава, лишайник и мох облепили тела всех пятерых солдат. Живых и мёртвых. И потащили их в землю. Почва покорно поглощала новых мертвецов, как делала это с самого творения мира. Набтине сжала руки в кулаки и дёрнула на себя. Люди исчезли под землёй, словно их никогда и не было. Варук готова была поклясться, что слышала их последние стоны. Юнси и Нанако отделились от остальных и запели совершенно другую молитву. Грубую, жёсткую, переливчатую. Их сильные голоса стелились по земле, несясь к реке и к морю. Затем они замолчали, послышался шум реки, вышедшей из берегов, вдалеке вновь закричали матросы. — Набтине, — тихо произнёс Кока и скривился от боли. Салейко подскочила к нему, дотронулась до его лба, невесомо погладила по щеке. Едэй и Сарма тяжело дышали. Кока совсем не мог идти самостоятельно и полностью опирался на них. — Не разговаривай, не нужно, — сказала Салейко. Кока послушно замолчал, но разжал кулак и показал ей металлическую зажигалку. Салейко нахмурилась, рассматривая её. Кока откинул крышку и показал, как крутить колёсико. Зажигать не стал, вблизи паров нефти делать это было небезопасно. — Зажигалка? Кока кивнул и указал на Набтине. — Изящное решение, — хмыкнула та. — У кого ты её стащил? У того, который тебя чуть не придушил? Кока вымученно улыбнулся. Выходя из тумана, они кашляли не хуже матросов, которых полностью накрыло ядовитое облако. Пришлось остановиться и отдышаться. Те, кого слушало небо, окружили горе-лазутчиков чистым туманом, подняв новую белую волну с поверхности моря. Они пели, и их голоса срывались на хрип и тонули в звуке моторов гидропланов — стервятники вернулись и кружили над ними, выдавая их местоположение матросам на берегу. Дурно было каждому, но Салейко было хуже всех. Она вдруг побледнела, её шаги стали нетвёрдыми, она схватилась за живот. Её вырвало. Плетясь за остальными, она обняла себя за плечи, чтобы унять дрожь, но споткнулась и упала на колени. Сарма и Едэй уложили Коку на землю рядом с ней. Кока взволнованно посмотрел на жену, Салейко улыбнулась ему сквозь боль и подавила новый рвотный позыв. Камлающие стояли неподвижно, удерживая завесу. Их руки, как и прежде, были раскинуты в стороны, а глаза устремлены в небо. Варук и остальные перезаряжали ружья. Набтине взяла зажигалку, откинула крышку, чиркнула колёсиком, и в её руках взвился синий огонёк. — Редкая штучка. Совсем новая. В райцентре только старые царские перепродают. Где это караульные достали её? — Должно быть, выменяли у немцев, — сказал Сарма. Набтине поставила горящую зажигалку на мох, прошептала молитву земле, и зажигалка, незатухая, понеслась вперёд, к реке, отравленной нефтью. Варук смотрела, как синий огонёк исчезает в тумане. Шли секунды. Кока протянул руку Салейко, и она вцепилась в его ладонь, с силой сжав её. Другую руку она прижимала к животу. — Салейко? Ты как? — тихо спросила Варук, закинув ружьё за спину. Салейко опустила голову, не ответив. Набтине прищурилась, глядя в ту точку, где скрылась зажигалка. Затем ударила кулаком по земле. Раздался глухой стук. Где-то далеко земля подбросила зажигалку вверх. Салейко выдохнула и зажмурилась. Варук заметила, как по её щеке скатилась слезинка. Она вдруг осторожно сунула дрожащую руку под подол своей ягушки и платья, когда она достала руку, на её тонких пальцах была кровь. — Прости меня, — прошептала Салейко и испуганно посмотрела на Коку. Она часто заморгала, ещё одна слеза покатилась по её щеке. Кока зажмурился и откинулся на спину. Ему было слишком тяжело поднимать голову. — За что? Ты меня спасла, — ответил он. В этот момент зажигалка уже должна была оказаться в облаке из паров нефти или достигнуть реки. Но ничего не происходило. — Да чтоб тебя! — крикнула Набтине. — Она потухла. — Как? — у Варук сердце ушло в пятки. — Нет! Нет, не может быть! Она же долетела! — И утонула в воде, не успев поджечь нефть, — Набтине всплеснула руками, порылась в сумочке на поясе ягушки и вытащила спички. — Сарма, Едэй, кто-нибудь, снимите малицу. Будем поджигать. — Твоя ягушка больше, чем моя малица, — возмутился Едэй. — Жги её. — Знаешь, сколько я её вышивала? — А сколько, думаешь, я вышивал мою малицу?! — Едэй схватился за ворот, показывая Набтине кривоватый узор из треугольников и зигзагов. — Это моя выходная малица! — А кто тебя просил надевать её на задание?! — Я для Юнси её надел! Я его год не видел, я не хотел, чтобы он меня на весь следующий год запомнил оборванцем некрасивым! — Ну теперь-то мы все друг друга мёртвыми запомним! Варук чувствовала, что вот-вот накричит на обоих. — Набтине, как ты собираешься докинуть малицу до самой реки? — спросила она. — Это невозможно. — Я пойду туда сама. — Никто не пойдёт туда один! — угрожающе крикнула Салейко, всё ещё сидя на земле и держась за живот. — Не смейте! — Тогда я прикрою тебя, и мы пойдём вдвоём, — тихо сказала Варук. — Пусть только попробуют. Идиётки, — Кока бросил на них яростный взгляд. — Как будто я тебе позволю, — раздался голос Нанако. Он дёрнулся, опустил руки и усилием воли вышел из камлания. Упал на колени, отдышался, поднялся на ноги и встряхнул за плечо Юнси. Юнси свалился на колени так же, как он, и ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы прийти в себя от эйфории, которую дарила связь. Нанако поднял руки и кивнул ему. Юнси всё понял без слов. — Нанако, не надо! — Ещё два идиёта нашлись, — вздохнула Набтине. — Именем духа с тысячью лиц, — прошептали они в унисон. Едэй дёрнулся и испуганно посмотрел на Юнси, но в глазах Юнси уже не было его самого — там был тысячеликий дух. Даже сквозь туман они видели, как над ними собираются облака со всей северной оконечности полуострова. Они темнели, наполнялись влагой и приближались к земле, становясь всё объёмнее. Синяя громада тянулась к камлающим, чтобы помочь им или уничтожить их всех одной молнией. Юнси и Нанако осторожно перебирали растопыренными пальцами в воздухе. Варук крепко сжала ружьё. Они искали в небе горячие потоки воздуха. Они собирались создать грозу. Шли секунды, гудели гидропланы, слышались отдалённые крики на чужом языке, неумолимо приближавшиеся к ним. Варук подняла ружьё. Останавливать Нанако было поздно, поэтому она никому не позволит ему помешать. — Сарма, Едэй, уносите Коку. Набтине, девочки, уводите всех, кто держит завесу. Помогите Салейко. Живее! Живее! — крикнула Варук. — Чтоб я спины ваши видела! Одна из девчонок с ружьём встала рядом с ней, нацелив ружьё на туман впереди. Над головой пронёсся гидроплан, поднялся ветер, и завеса заходила ходуном, словно бесчисленные белые руки заскользили по воздуху, пытаясь выловить безумных лазутчиков. — Это не хорошо, — произнесла девушка. — Всегда может стать ещё хуже, — Варук нервно улыбнулась. — Ага. Она могла позволить себе окоченеть от страха, представляя, как молния врезается в тела Нанако и Юнси, но она не могла позволить паниковать кому-то ещё. Ветер принёс мерзкий запах нефти, а затем стих. Трава под ногами перестала дрожать от его порывов. Исчезли невесомые белые руки тумана, и он снова стал неподвижным и густым, белым, как молоко. Воздух наполнился влажным запахом дождя. Варук посмотрела на девушку, стоявшую рядом с ней: ёё волосы неестественно топорщились во все стороны, как бы парили в воздухе, точно она упала в воду и теперь их не тянула вниз гравитация. — О нет, — с губ сорвался чуть слышный шёпот. — Падай на землю. Закрой руками голову. — Что? — девушка оглянулась на неё. — Твои волосы… они тоже летают. — На землю. Брось ружьё. Закрой голову. Варук отпихнула ружьё, словно оно превратилось в змею, и рухнула на землю. Рядом упала та девушка, ухнув от удара. Нанако и Юнси неподвижно возвышались над ними. На мгновение их осветила едва заметная вспышка, в небе взорвался раскат грома. Варук закрыла уши руками. Несколько долгих мгновений грохот эхом отдавался в ушах, пока не перетёк в тонкий звон. Она считала секунды, как в детстве, когда летом караван попадал в грозу. Но это было бесполезно: гроза была прямо над ними, совсем рядом, она дышала над ухом, и её дыхание пахло металлом. Варук оглянулась на Нанако и Юнси. Они стояли, целые и невредимые, их пальцы были сжаты в кулаки. Она приподнялась, чтобы осмотреться. Раздался ещё один хлопок и громкий плеск воды. Варук вздрогнула и прижалась к земле. Сосчитала до десяти. Подняла голову. Нанако и Юнси уже лежали на земле позади неё. Далеко в тумане в небо взметнулся столп пламени. Нефтяное облако стало огненным облаком. Раздался чей-то крик. Они увидели горящую реку и пилота гидроплана с раскрытым парашютом, на четвереньках ползущего прочь от воды. Он весь измазался в нефти, и даже его лицо было покрыто чёрными пятнами. Пламя с нефтяного пятна ползло по стропам его парашюта. Он вскрикнул, когда оно, подобравшись слишком близко, обожгло его спину, и сбросил с плеч рюкзак. На поверхности реки в полыхающем нефтяном пятне догорал его гидроплан. Из воды торчал винт и крыло. Стена из чёрного дыма отделила нефтедобывающую станцию на левом берегу от лазутчиков на правом. Нигде не было видно ни матросов, ни нефтяников. В воздухе кружился пепел.

*

Едва начало темнеть, на небе стали загораться зелёные всполохи. Сначала это были пятна, но вскоре они разрослись в светло-зелёные полосы, и всё слилось в один огромный извилистый поток — это было самое яркое северное сияние на памяти Варук, и оно появилось летом, а не зимой. Неудивительно — после всего, что они сегодня натворили. Только к ночи, когда два аргиша отдалились от месторождения на многие километры, они сделали привал. Коку положили на землю, рядом с ним легла Салейко. Она была настолько потрясена, что не выражала никаких эмоций, больше не плакала и ни с кем не говорила. Она молча следовала указаниям лекарши, шестнадцатилетней девочки, которую оставляли сторожить оленей и нарты. — Вы закройте глаза, — сказала та, — а ты веди оленя. Варук подвела молодого оленя за верёвку. Олень заупрямился, и она со всей силы дёрнула его к себе. Олень фыркнул и подчинился. Все сидели вокруг и наблюдали за ритуалом. Рядом развели три костра, чтобы дымом отгонять гнус. Нанако передал Варук топорик. — Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих. Земель, что храню я, их верный страж. Дай мне сил твой народ исцелить, оленя возьми моего и кровью смой боль, и дитя прими… Девочка-лекарь запела приятным высоким голоском, обходя Коку и Салейко по кругу. Она пела о том, что жизнь священна, а духи — всегда правы, что одна жизнь может помочь другой, что олень страж человека и может вылечить его от любого недуга. Но для этого его должен убить близкий раненому человек. — Давай. Варук ласково провела лезвием по шкуре оленя, замахнулась и ударила его по шее. Этого было мало, чтобы убить. Из раны заструилась кровь, олень заревел и отскочил в сторону, но его поймали Нанако, Сарма и Юнси. Они схватили оленя за рога и прижали его к земле. Варук ударила ещё три раза, прежде чем он обмяк и завалился набок, заливая землю кровью. Девочка-лекарь пела о том, что сила оленя поможет любому, залечит раны, успокоит сердце и разум, а его душа увезёт на своей широкой спине душу несчастного нерождённого ребёнка. Того, который уже рос под сердцем Салейко. Ему было всего несколько недель. Салейко и Кока смотрели в тёмное небо, по которому ещё бежали полосы зелёного света. Она нащупала рядом его ладонь, и их пальцы переплелись. Нанако помог Варук перевернуть оленя на спину. Она рассекла его шкуру и вскрыла грудную клетку. Из туши оленя набрали крови в две жестяные кружечки и передали их Салейко. Она залпом выпила свою порцию и, придерживая голову Коки, помогла ему выпить его. На их губах остались следы крови. Они снова легли на землю. Варук и Нанако оттащили тушу оленя в сторону. Все присутствующие получили по кружечке крови и выпили её до дна. Девочка-лекарь теперь пела о том, что с кровью оленя к страдальцам вернутся их сила и здоровье. С кровью оленя всё пройдёт и всё вернётся на круги своя. И пока она пела, на небе северное сияние разливалось с новой силой, словно получило второе дыхание. Кока смог сесть и встать и уже через несколько минут двигался без чужой помощи, а Салейко больше не была пугающе бледной от потери крови, но в ту ночь они держались в стороне и ни с кем не заговаривали первыми. Такими они были: если они страдали, то страдали молча. Нанако прервал их уединение всего на несколько минут. Он несколько раз извинился и даже на всякий случай отвесил маленький поклон, прежде чем заговорил: — Я просто беспокоюсь. Иногда. Не всегда, но беспокоюсь. И вы бы всё равно спросили с меня, правда? — Чего спросили? — устало отозвался Кока. — Про вашу сестру, про Варук. — Неужели есть что-то, чего мы не знаем? — отозвалась Салейко. — И как такое вообще возможно? — Есть, — не почувствовав её насмешки, ответил Нанако. — И я правда считаю, что вам лучше знать, потому что Варук не выглядит, как раньше. Как будто год назад она была другим человеком. — И каким же человеком она была? — Она была яростной и мстительной, но, по крайней мере, живой. А теперь… вы и сами видите. Я правда не могу вам врать. — А ты ещё ворчал, Кока, — Салейко улыбнулась. — Нанако — замечательный молодой человек для Варук. — Если с ним ничего вдруг не случится, — хмуро ответил Кока и посмотрел Нанако в глаза, отчего тот невольно съёжился. — Рассказывай, что ты там хотел рассказать. Когда все уже спали, Варук и Нанако тайком вышли из чума — чумов было всего два, по одному на каждый караван, чтобы не везти слишком много вещей, поэтому ночью там было не протолкнуться и, чтобы побыть наедине, нужно было куда-то сбежать. Между двух ещё дымящихся кострищ гнус почти не тревожил их, и они могли сидеть, обнявшись, под остатками северного сияния, которое исчезало у них на глазах. — Мы наломали дров. — Да, мы наломали огромную кучу дров. На всю зиму хватит. — И на следующую зиму тоже. — И на зиму после той зимы. — Лет на пять. — Не, на десять. — Может, даже на двадцать. — Всю жизнь будем топить этими дровами. Какое-то время они не знали, что сказать. Вина висела на душе Варук тяжёлым камнем, и всё, чего ей хотелось — это привязать его к шее и пойти ко дну. — Как думаешь, когда ты вернёшься? — спросила она. — Мне давно следовало, — голос Нанако всё ещё был хриплым после пения в отравленном тумане. — Но вот он я, камлаю в мои двадцать два. Почти двадцать три уже. Меня на воле скоро стариком прозовут. — Есть кому присмотреть за младшими, когда ты уйдёшь? — Всегда есть, — Нанако кивнул. — Если бы я тебя не знал, я бы решил, что ты не можешь дождаться, когда я потеряю священный дар духов. — Это не дар, а проклятие, — мрачно ответила Варук. — Не говори так. Мне так не кажется. — Мне тоже не казалось, пока всё не кончилось. Это жестоко. Это неправильно. Я уж молчу о том, что вы с Юнси чуть не умерли сегодня. — Такова жизнь, — Нанако пожал плечами. — Это опыт, а не центр нашего существования. Все говорят, что не хотят назад, когда возвращаются с воли. Как рубильник, который отрубает электричество в городе. И провода больше не нагреваются и не плавятся. Северное сияние покинуло чёрное небо. Нанако был прав. Затянувшееся камлание было сродни слишком мощному заряду, проходящему через человека как электричество по проводке. Слишком долгое камлание могло сжечь тебя дотла, как больше трёх тудако за раз выжигали разум и волю бесконечным потоком самых ужасных воспоминаний. Камлание временами безжалостно сжигало и подростков, и взрослых шаманов. — Жизнь гораздо больше, чем этот дар. Он нужен, чтобы мы почувствовали её. Как она течёт во всём вокруг. Ты не должна нуждаться в нём, чтобы выжить. — Не должна. И всё равно я бы предпочла сгореть, вместо того чтобы быть никем. — Не пугай меня. — Но я же не успела покончить с собой таким интересным способом, — горько усмехнулась Варук. — Тебе нечего бояться. Нанако помолчал и наконец набрался мужества спросить: — Ты завидуешь, правда? Ты хочешь быть на моём месте? — Варук посмотрела на него так же враждебно, как она смотрела на солдат с нефтедобывающей станции. — Если я не скажу тебе этого, никто не скажет. Я не осуждаю. Я хочу знать. Варук оскорблённо молчала. — Звучит как «да», — Нанако тяжело вздохнул. У него никогда не получались все эти разговоры по душам. Варук знала его, как облупленного. Говорить о чём-то серьёзном было для него гораздо сложнее, чем пасти оленей, чинить старые нарты и собирать новые или делать опасные вылазки на федеральные объекты — а он был хорош только в таких вещах, простых и понятных, в вещах, которые он мог разобрать и понять, как они работают. Варук и сама не понимала, как работает её голова, куда уж Нанако пытаться в ней разобраться? Как жаль, что он не мог разобрать её черепушку, исправить то, что было сломано, и бережно собрать все детальки обратно. — Как я могу тебе помочь? Я не знаю, что я могу сделать. Но, может, ты знаешь? — Не знаю, — проворчала Варук. — Но спасибо. Я как-нибудь сама справлюсь. — Потом не говори, что я не предлагал тебе помощь и что тебе тяжело, — Нанако сжал губы. — Потому что я предлагал, а ты отказалась. Они смотрели на тёмное небо. Если хорошенько приглядеться, на нём можно было увидеть звёзды. — Ты можешь поцеловать меня, — не смотря на него, вдруг произнесла Варук. — Наверное, поможет. — Хвала тысячеликому духу. Только поцеловать? — А как ты предлагаешь делать что-то ещё? Готова поспорить, Набтине и Сарма тоже не спят. — Едэй и Юнси тем более, — Нанако прыснул. — Чистят… ружья. Всю ночь будут чистить, наверное. — Отвяжись ты уже от них. — Они слишком смешные. — Не смешнее нас. — А мы ружьё не чистим. А могли бы. Где-то неподалёку действительно слышались звуки губной гармошки Едэя. Слышались, пока не затихли. Должно быть, у них с Юнси было много других дел той ночью. Они тоже были не в чуме, а сидели где-то в поле, среди оленей. — Слушай, может… на моей нарте? Она большая. — Тут комары. Ты хочешь, чтоб меня покусали? — громким шёпотом возмутилась Варук. — Нет, я и сам могу тебя покусать. Ей так хотелось, чтобы Нанако продолжал сыпать шуточками. Они помогали прижать гадюку. Они обезвреживали её яд. Они помогали не думать о том, чего Коке и Салейко стоила одна единственная авантюра, в которую Варук ввязалась, чтобы почувствовать, что люди всё ещё нуждаются в ней, что она незаменима. Вот же жалкая самовлюблённая куропатка. Позор семьи. Позор и погибель для всех хасава. Нанако и Варук ещё долго обнимались и целовались в темноте, пользуясь минутой, когда наконец могли побыть вдвоём, остановиться и не бежать прочь от неприятностей, которые навлекли на себя сами. Варук запустила ладошки под малицу и нательную рубашку Нанако, а он нетерпеливо водил руками вдоль её бёдер. — Скажи… — неожиданно начала Варук, отстранившись. — У вас ни у кого не завалялось сушёных тудако? Растрёпанный и растерянный Нанако пару секунд переваривал полученный вопрос. Его мысли, должно быть, крутились вокруг совсем иных вещей. Например, вокруг её ладоней, гладящих его живот, совсем рядом с поясом штанов. — Тудако? Зачем тебе тудако? — спросил он. — Отвлечься. Расслабиться. «А чем же, интересно, мы занимаемся сейчас? — говорил его взгляд. — Не отвлекаемся и не расслабляемся?» Ладони Варук замерли. Нанако невольно нахмурился. Кажется, ему не хотелось, чтобы они замирали. — У кого-то точно есть. Мы их недавно собирали, когда ими объелись олени. Я поспрашиваю с утра. Если это поможет тебе. — Поможет. Спасибо, — Варук с благодарностью поцеловала его. Он не повёлся на её манипуляцию. — Только не переусердствуй. С тудако. Пожалуйста. Они не лечат. Они дурманят. — Не буду, — с честными глазами соврала она. Её пальцы стали развязывать пояс его штанов. Его рука заскользила вверх между её бёдер.