Ледоход

Рыцарь зелёной луны В тот же день Алла и Глеб завалили шамана вопросами, на которые он отвечал односложно, смущённый вниманием. Пытка бедняги не кончалась до тех пор, пока не появился человек из хасава, нуждавшийся в его помощи. Шаман выпроводил нежеланных гостей с завидной уверенностью, без конца ссылаясь на то, что другие гораздо больше нуждаются в его внимании. — Итак? — спросила Мара, которая провела это время, праздно гуляя по стойбищу. — Результаты опроса? — Могли бы быть лучше, если бы ты изволила прийти! — недовольно сообщила Алла. — Я здесь не ерундой занимаюсь! Это не битьё баклуш! Мы здесь по делу! Неужели главного оптимиста страны можно вывести из себя? Маре нужно поставить ещё одну галочку в своём списке дел. — Могли быть лучше, это правда, — согласился Глеб, глядя вслед удаляющейся Алле. Она шла и злобно пинала валенками снег. Рядовой Бережных, только слезший с нарт, озабоченно посмотрел на неё, а Кока, возивший их туда и обратно на двух нартах, привязанных одна к другой, спросил: — Что-то случилось? Дед Кыт не в духе? — Нет, всё было хорошо, — заверила его Салейко, переводившая Глебу и Алле ответы деда Кыта и деду Кыту — вопросы Глеба и Аллы. — Дед Кыт в духе. Очень даже. Почти не ворчал… — Это баба Алла не в духе! — объявила Алла и хлопнула шкурой, скрывшись в малом чуме. — Тяжёлые дни бывают у каждого из нас, — вздохнул Глеб. — Маша, ты не хочешь прогуляться… хм, до соседнего сугроба? Он выжидающе смотрел на Мару. Она покорно отошла с ним в сторону, сжимая и разжимая кулаки. Если её снова называли Машей — дело дрянь. — Я не потерплю разгильдяйства, — деланно спокойно сообщил Глеб. — Я считаю твои проколы. Их три. Три — это как раз столько, сколько я готов терпеть. Ну, вычтем инцидент в поезде, я ведь не злопамятен, неуместное замечание в свой адрес я не могу назвать серьёзным проступком. Теперь у тебя два прокола. Остался один. Мара молчала. Кровожадное партийное дитя. — Я вроде бы не по-китайски с тобой разговариваю. — Вас поняла, товарищ политрук. Разрешите мне тоже опросить шамана. — Какая оригинальная идея! — воскликнул Глеб. — Ведь до тебя никто не пытался сделать то же самое! — А я найду другой подход. Я приду к нему, чтобы узнать будущее, чтобы он погадал мне по руке или как это у них называется. — Мы дождёмся тебя после ужина. Вольно. Мара отвернулась. Шаман долго принимал супружескую пару, а затем, уставший, пригласил и чужеземку, дожидавшуюся своей очереди на морозе. Было темно, Мара стучала зубами и не чувствовала ног и кончиков пальцев на руках. С ней вошёл Кока, чтобы быть её переводчиком. Шаман что-то недовольно прохрипел. — Что тебя интересует? «Как вы стали шаманом?» Мир по ту сторону? — перевёл его Кока. — Нет, я хочу знать, что меня ждёт. Или кто. Я не вижу своего будущего, я стою на развилке. Помогут ли твои духи чужачке, смиренно просящей о помощи? — изобразив смущение, сказала Мара, и теперь Кока перевёл её слова шаману. Гузель на её уловки не велась, а шаман повёлся. — Духи есть и у вас, суетных людей. Они защитят любых людей, стоит лишь довериться им. — Но мне этого мало! Один человек, — она сделала паузу, с удивлением осознав, что ей действительно трудно говорить, — который значит для меня очень много — кажется, я её… его потеряла. Шаман прищурился. Его глаза в темноте, разбавленной лишь свечами на маленьком дощатом столике, показались Маре чисто-чёрными. Она недоверчиво уставилась в эти глаза, пытаясь понять, не играет ли с ней её собственное воображение. — Садись, — буркнул шаман, ему вторил голос Коки. — И ты садись. Кока сел рядом с ними на вонючие и местами дырявые шкуры. Мара поморщилась и стала дышать через рот. — Кыт Няч, — он протянул ей руку. — Все зовут его дед Кыт, — уточнил Кока. Мара с трудом подавила смешок и пожала его морщинистую длиннопалую руку. — Мара Григорьевна Кожевникова. Если очень злитесь на мой поздний визит, можно просто Мара. Дед Кыт кивнул и надел свою маску. — Тебе нельзя смотреть мне в глаза. — Почему? — Потому что там будут не мои глаза. Он запел. Это было заунывное пение на неизвестном ей языке, и оно всё не кончалось: Мара испугалась, что заснёт, прежде чем получит хоть сколько-нибудь важную информацию, которая могла бы спасти её от праведного гнева Глеба. Кока покачивался из стороны в сторону, пялясь на шкуры под своими скрещенными по-турецки ногами. Мара посмотрела на него, он нервно сглотнул и отвёл взгляд. Дед Кыт замолчал. Он взял кожаный бубен, зажал его подмышкой, несколько раз ударил в него ладонью и снова отложил. А потом вдруг громко усмехнулся. — Да у тебя ж две души! Кока, переводя это, опешил и переспросил, не ошибся ли дед Кыт. — У неё две души. — Две души? — уточнил Кока. — Две. Не три. Три — это уже странно. Только две. — Бросьте, что за чепуха? — Мара нахмурилась. «Почему этот старик говорит правду?» — растерянно вопрошал разум. Ей было и холодно, и жарко, глаза щипали слёзы, но она сдерживала их и продолжала слушать. — Может, вы и её видите? — выдавила Мара так тихо, что Кока переспросил, прежде чем перевести. — Может, он и её видит? — громко повторила она. — Вижу. Ниже тебя, волосы вот до сюда, вежливое лицо, а в её крови — кровь людей, давно пришедших издалека с оружием и войском и так и оставшихся на чужой земле навсегда. Она такая же, как ты, внутри. — И что с ней будет? — Сама увидишь. — Так может сказать и цыганка! — огрызнулась Мара. Дед Кыт молчал и, судя по слабому движению воздуха, вертел головой из стороны в сторону. Он всё молчал, и Мара присмирела. — Она меня ненавидит? Она не вернётся, даже если я дам ей всё, чего мы хотели? — Духи в этом не советчики. Ты сама должна знать ответ. — Она говорит, я боюсь любви и щетинюсь, как ёж. Но я не могу перестать! Не могу! Дед Кыт согласно промычал нечто нечленораздельное. Мара чувствовала дрожь, задавая последний вопрос, на который, она опасалась, ей тоже никто не ответит. — Она выйдет замуж? Когда-нибудь? — Духи говорят, она идёт по каменным улицам с мужчиной. У него чёрные волосы и зелёные глаза. Совсем как у тебя. — Врёшь. Маре захотелось выдрать его бороду и его гнилые жёлтые зубы, но она смотрела на шкуры, на которых сидела, чувствовала их мерзкий запах и старалась выбросить из головы мысли о Гузель. — Я говорю то, что говорят духи. — Чем докажешь? — Мара прищурилась. — Они всегда говорят правду. — Пусть они расскажут о моём прошлом. Что-то, что никто, кроме меня, не знает. — Духи знают Ульяну. — Слишком далёкое прошлое. Пусть расскажут что-то поближе к сегодняшнему дню. — Как скажешь. Духи говорят, ты забрала невинную жизнь. И не одну. Если бы их можно было собрать здесь, они бы не поместились в чум. Мара потрясённо смотрела на свои ладони, лежащие на коленях. Кока потрясённо переводил. — Это неправда. — Духи не лгут, — ответил ей Кока. — Я не убивала. Да, муэдзина, возможно, убило притяжение земли, об которую он разбился, получив твою пулю. — Нет. Ты убийца. Одни твои жертвы умерли быстро. Другие умерли спустя время. Многие не пережили эту зиму. Но те, кто пережил, будут только продолжать мучиться, одной ногой в могиле. — Что за бред?! Этого не может быть! Может. Вспомни только женщину с глазами лани. Выживет ли её муж? Выживет ли она? Что будет с их детьми? — И виновата только ты. — Я ничего не делала. Я учёная. — Я вижу, — дед Кыт слегка качнул головой. Не поверил. Маре хотелось закричать, что у неё не было выбора. Что, если бы не она, людей арестовывали бы другие. Мало ли, в конце концов, по всей Федерации сотрудников ГУГБ? Да ни черта не мало! «И всё же тем летом их не хватало», — справедливо напомнила совесть. Хватит! — Я не убийца. — Ты лгунья. — Хватит! — Мёрзлая твоя душа, — мрачно продолжал дед Кыт. — Лёд можно разбить, но ледоход царапает берег. Гораздо правильнее растопить лёд огнём. Растопишь — и твои муки закончатся. Река будет свободна. Не растопишь — так тому и быть. — Чему быть? — Мара снова не удержалась и подняла глаза, подавшись вперёд, к нему. Сквозь чёрную материю на лице деда Кыта сияли жёлтым чужие глаза. Мара присмотрелась, решив, что это глупый фокус, и, когда старик пел, он лишь отвлекал их, чтобы положить кусочки жёлтой бумаги себе на веки. Но никаких жёлтых кусочков бумаги не было. Бумага была не такой яркой. Мара сама не заметила, как перестала двигаться, как в этот самый момент она мгновенно потеряла контроль над своим телом. — У тебя незавидная судьба. Как у той, в честь которой ты взяла себе имя. Ты знаешь, что поступаешь неправильно. — Я исполняю свой долг. Мы все в этой стране служим единой цели! — она повысила голос, но, чем дольше она смотрела в глаза деда Кыта, тем глубже тонула в них. — Какой?.. Ответить Мара уже не смогла. Глаза утягивали её на дно, на голову со всех сторон напирало подводное давление. Мара забыла, где находилась, словно провалилась сквозь реальность в чёрную яму. Она вдруг вспомнила, что вся продрогла, пока ждала, когда её примет шаман, и из памяти вырвалось не столько воспоминание, сколько впечатление от него. Она тренировалась в ледовом дворце в тонкой одежде, ни модные гетры, ни кофточка, ни тонкая шапочка не спасали от холодного дыхания льда под лезвиями коньков. Она тренировалась до дрожи в ногах, до боли в спине, до трясущихся рук, и она падала, падала, падала на лёд, пока колготки не промокли насквозь. Она знала, что делала недостаточно, и ей было страшно смотреть в глаза тренеру, она слышала крики, не могла разобрать ни слова и плакала, потому что знала, что вечером мама обязательно скажет, что у неё не будет будущего, если она не будет стараться ещё больше. Маленькая Мара будет верить ей снова и снова, рыдать по ночам и чувствовать себя ничтожеством, недостойным ни любви, ни жизни, и эти круги ада не закончатся никогда. Дед Кыт надвинул маску на лоб и закрыл ею свои глаза. Мара шумно вдохнула, словно вынырнула из-под воды, и упёрлась руками в пол, чтобы удержать равновесие. По щекам текли слёзы. Она вытерла их дрожащей рукой. Кока тронул её плечо. — Вы в порядке, Мара Григорьевна? Мара молчала. Она забыла, как дышать, не думая о процессе дыхания, и пыталась перестать контролировать каждый вдох и выдох, но у неё ничего не получалось. — Не трогай, сама справится, — сказал дед Кыт. — Я не могу дышать, — едва слышно произнесла Мара. — Можешь, — непреклонно ответил дед Кыт, и Кока снова перевёл его слова. — Дыши. Она приходила в себя несколько минут, а когда наконец смогла сесть прямо и взглянула на часы, спрятанные под рукавом шинели, оказалось, что она находилась в ступоре больше получаса. Целых полчаса Мара дышала затхлым воздухом шаманского жилища, думая, что на свете нет ничего свежее и приятнее, потому что до того она не могла впустить в лёгкие даже такой воздух. Целых полчаса она не видела и не слышала ничего вокруг. — Да, правила придумывают не зря, — пробормотала она. — Извините. Больше слов у неё не было. Голова гудела. Хотелось спать. Если бы рядом не сидели незнакомые ей люди, она бы легла и спала до самого утра — хоть в затхлости жилища деда Кыта, хоть на нарте, под холодным ветром и синим небом. — Извините, — повторила она. Она никогда не вернётся к родителям. Ни за что. Слабая паника вновь вспыхнула в сердце. Словно завтра нужно встать в пять тридцать утра, собрать сумку и пойти на тренировку. А потом ещё на одну вечером, вернуться, поругаться с матерью и отцом, лечь спать зарёванной и униженной, и затем всё повторится по новой. Всё по новой. Всё по новой. Всё по новой. Мару передёрнуло. Снова стало тяжело дышать. Страх теснил грудь и не уходил. Хотелось исчезнуть хоть на пять минут, обрести покой, что-то постоянное, что-то утешающее, что-то приятное, что-то вроде гладких волос Гузель, которые она однажды позволила Маре заплести в куцую, но красивую французскую косу. Хотелось царапать плечи, сжавшись в комок на полу, а потом лежать в объятиях Гузель. Раньше помогало. — Что вы со мной сделали? — спросила Мара, оглядывая чум. До того она даже не замечала его скудной обстановки. Вместо стола была доска, стоявшая на двух пеньках, а на доске догорала свеча, рядом хозяин оставил немытыми деревянную плошку с ложкой, двузубой вилкой и костяным ножом, рядом остывал котелок, снятый с очага. У стола лежал бубен с колотушкой, валялись бутылочки с чем-то тёмным внутри, лежали оленьи рога, ещё один костяной нож. — Я ничего не делал, — наконец пробормотал дед Кыт. Маре показалось, что теперь с ней говорил совсем другой человек, с совсем другим голосом. Он больше не выставлял напоказ свою из ниоткуда взявшуюся власть над ней, скорее был растерян, словно всё это произошло не с ним. — Прошу прощения? — воскликнула Мара слабым голосом. — Как это вы ничего не делали? — Вы сами спрашивали духов, и таковы их ответы. — А то, что меня чуть не вырвало, это нормальная часть процесса? Дед Кыт пожал плечами. — Когда как. — Вам нельзя было смотреть деду Кыту в глаза, вы сами виноваты, — заметил Кока. — Я вот не смотрел. — Ты прав, — Мара кивнула. На пару секунд вернулись тошнота, головокружение и паника. Она скривилась и сглотнула слюну, посмотрев вверх, чтобы переждать новую волну недомогания. Нос вспомнил о том, как неприятно пахнет чум шамана, и Мара постаралась дышать через рот. — Вы не против, если я здесь у вас ненадолго останусь? Похоже, духи изрядно наказывают меня за… всё, за что меня только можно наказать. Например, за пули, ранившие или убившие протестующих. За муэдзина. За то, что отвернулась и не смотрела, как расстрелянные люди падают в овраг за кирпичным заводом. За то, что восемнадцать человек нашли своё последнее пристанище в братской могиле в песке на берегу моря. За женщину с глазами лани, её мужа и детей, за сотни таких же, как она, отправившихся по этапу не за деяния, а за подозрения. За то, что не смогла всё это скрыть от Гузель. За ссору с ней. За холодность после ссоры. Наверное, хорошие люди не могут похвастаться таким длинным списком достижений? Что если она больше не… не хороший человек? Мара зажмурилась. Голова пульсировала. Вытеснять воспоминания, причиняющие боль, с каждым днём было всё сложнее и сложнее. Вытеснять чувства и мысли было едва ли возможно. Зачем шестерёнке дали разум? Зачем шестерёнка думает? — Оставайтесь, я обычно не выгоняю своих гостей, — ответил дед Кыт, который, должно быть, до смерти измучился за этот день, принимая бесконечных страдальцев. — Можно я прилягу? — Ложитесь, ложитесь, — сказал он услужливым тоном бабушки Нене. Мара легла рядом с оленьими рогами, чтобы бездумно пялиться на их красивые изгибы. — Знаете, дед Кыт, вы похожи на очень добросовестного и терпеливого фельдшера, лечащего людей у чёрта на рогах. Это комплимент, правда-правда. Один такой вылечил мне бронхит. Кока не знал, как перевести слово «бронхит» да и не совсем понял, что оно означает, не говоря уже о фельдшере. Он выглядел уставшим и едва ли был способен объяснить явление, с которым сам ни разу не сталкивался. Дед Кыт кивнул, даже не пытаясь вникнуть в суть комплимента. Он стал возиться, возвращая на место маску, бубен и колотушку, потом заварил в котелке невкусный чай с кучей чаинок, выпил сам и угостил Коку и Мару. Вскоре Кока засобирался проверить оленей и вышел. Дед Кыт, бормоча на своём языке, тоже вышел на пару минут — наверное, чтобы посмотреть, не пришли ли к его чуму новые страдальцы. Мара, продолжавшая лежать на случай очередного внезапного недомогания, схватила костяной нож, оставленный рядом с оленьими рогами, и сунула его за пазуху, во внутренний карман, где лежали её помада, зеркальце и флакончик с духами. На обратной дороге Мара смотрела в ночную темноту, чувствуя, как страх из-за собственной выходки парализует её, подобно страху перед матерью. — Кока, ты же не скажешь никому? Я имею в виду Глеба, Аллу и Тимофея? — тихо спросила она. Он так спокойно принял услышанное в чуме шамана, что ей не верилось в его бескорыстие. — О том, что вы ездили сюда? — Они уже знают об этом. О том, что дед Кыт говорил обо мне. Что я люблю женщину. — Если хотите, не скажу, — он пожал плечами. — Тебе не противно? Ты не потрясён? — не унималась Мара. Не может человек, верный традициям отсталого племени быть таким спокойным в подобных вопросах! Мара до сих пор помнила, как вели себя люди, если узнавали, что она чем-то отличается от них. Никто не верил в чувства, все верили, что она запуталась и совершила нечто противное человеческой природе. Но Кока даже бровью не повёл. Мара смотрела на него, и с каждой секундой лишь убеждалась в том, во что было трудно поверить: если он её и осуждал, то явно не за этот инцидент. — Многие шаманы живут не так, как родились, — со вздохом начал Кока; Мара широко распахнула глаза. — Иногда духи так сильно меняют их, что мужчины начинают жить как женщины, а женщины как мужчины. Они отращивают или остригают волосы, носят другую одежду и иногда даже женятся на людях, — он засмущался, поясняя, — то есть шаманка может жениться на женщине, а шаман — на мужчине. У них есть обе души: и женская, и мужская. Вот почему ты двудушная. Ты как они. Духи сделали тебя такой, а им лучше знать. Противиться себе дороже. Это как… посадить себя в клетку. Маре захотелось расплакаться. — Ты меня не надуваешь? — А у вас разве нет таких людей? — Нет, они есть, просто никто не понимает, что мы это не выбираем. Если вообще знает о нас. Спасибо, Кока. Кока продолжал молча подгонять оленей. Мара сжалась, скрестив руки на груди. Она упорно убеждала себя, что по её спине бежали мурашки только потому, что она продрогла до костей. И ей вовсе не хотелось плакать. Нет! Ей не хотелось плакать! — Ты ведь не поверил ему? Я бы никогда не причинила вред человеку, — Мара передёрнула плечами. — Я защищалась. У меня не было выбора. Клянусь. — Нам всем приходится делать выбор, — глухо ответил Кока. — Когда на нас кто-то нападает. Тоже что-то скрывает. Что ж, хорошо. — Это ведь ваше самое большое стойбище? — вдруг спросила Мара. — Бывало, приезжало и больше семей, — нехотя ответил Кока — его явно насторожили обвинения деда Кыта в её адрес. — Самая большая стоянка была лет тридцать назад, как бабушка рассказывала. Тогда собрались четыреста восемьдесят семей. — Ого, — протянула Мара. — Значит, здесь могут быть другие шаманы, кроме деда Кыта? Кока что-то промычал себе под нос. — Сера́вати тут где-то, я слышал на днях, — подумав, ответил он. — Хотя она редко раньше выходила из своих гор. Но сейчас на каждом празднике о ней говорят. — Кто она? Она умеет то же самое, что и дед Кыт? — Нет, — Кока подозрительно стушевался. — Она… Дед Кыт, он с самой воли… э-э, всегда — я хочу сказать, всегда, по своей воле — лечит. Он это умеет лучше всех. А Серавати умеет слушать духов на той стороне. Лучше, чем дед Кыт. Он может ошибаться. — Да ну? — Мара вскинула брови, не веря ни единому его слову — хорошо, что Кока сидел к ней спиной и не оглядывался. — Ну, да, — Кока качнул головой, несуразно большой из-за капюшона малицы, и замолчал. Наверное, вспомнил, что не должен был много говорить с чужачкой в военной форме и тем более верить ей, если она утверждает, что никого не убивала. — А кто-то кроме Серавати есть? Мне интересно. Могу ли я сходить ещё к кому-то? — Пэко ещё есть. Она каждый год приезжает, — вздохнул Кока. — Но к ней нельзя. Она не этим занимается. Никто не поможет лучше деда Кыта. Зачем вам кто-то ещё, Мара Григорьевна? Если дед Кыт не помог, никто не поможет. Дед Кыт лечит. Другие не лечат. — Вот именно, дед Кыт мне не помог, — возразила Мара. — Пэко в основном камлает на погоду, к ней только оленеводы ходят. Зачем она вам? — Может, мне нужна не она, а Серавати. — А Серавати слышит духов. Не надо беспокоить людей, которые вам не помогут. Не помогут, и всё. — Прости, — Мара изобразила искренность. — Похоже, я отчаялась. Строго говоря, об этом она не лгала. Она отчаялась, и уже довольно давно.

*

— Как твоё общение с шаманом, старший лейтенант Кожевникова? — спросил Глеб ночью перед сном. Алла заинтересованно подняла взгляд от своих путевых записок. — С ним лучше не шутить, он может вызвать у тебя тошноту, — сказала Мара. — Я не знаю, как, но он действительно что-то может. — Уж не стала ли ты эзотериком? Гражданин Свободных Республик не верит в эту чепуху, — Глеб не стал её слушать и сразу перевёл тему. — Что ещё? Мара справедливо рассудила, что видения, пробуждавшиеся от взгляда деда Кыта, могли быть игрой её воображения, но всё остальное не могло не быть правдой. Спорить с политруком она не стала и в общих чертах, упуская личные детали, описала, как прошёл разговор. Не упомянула об украденном ноже. Разумеется, не упомянула об уговоре с Кокой. — Значит, ничего серьёзного. Снова ноль. Тебе повезло, что у нас тоже успехов немного. Нужно менять тактику. — Вот именно, политрук Очевиднов. У тебя есть идеи? — Пока — разумеется, нет. А у тебя, лейтенант Опоздунова? — Идея — примотать к твоей голове гранату и устроить салют из мозгов. В ошмётках, возможно, найдётся пара мыслишек. — Перед самым салютом я обниму вас, Мария Григорьевна, и наши мозги разлетятся вместе. — Как романтично, — Алла нахмурилась. — И главное, приближает нас всех к решению проблемы. — Так и до преступных приказов недалеко. Я их исполнять не буду, — серьёзно вставил Бережных. — Мы так шутим. — У вас нет чувства юмора, — сказала Алла. — Идей тоже нет. А у меня есть одна. Сначала нам нужны коньки. Потом — лёд. — Звучит ужасно, — Мара скорчилась. — Не для всех. Глеб говорил, ты умеешь кататься, Мара. Он ведь не врал? Мара раздражённо застонала. На следующее утро Мара, Алла, Глеб и Бережных вчетвером расчистили часть небольшого озера близ стойбища и чудом разыскали у одной из семей рыбаков лезвия, крепившиеся к подошве. Мара, как умела, заточила их и накрепко привязала к армейским сапогам. Пока никто не видел, она вытащила костяной нож и поводила лезвием по заточке. Он был сомнительным оружием, и Мара плохо понимала, может ли он ей пригодиться. Но чем чёрт не шутит? Мара кивнула самой себе. Правильно, ничем. Проклятый шаман считал её убийцей. Проклятый шаман считал, что Гузель… что Гузель.! Зарезать бы его этим самым ножом, чтобы все его подозрительно правдивые знания о ней умерли вместе с ним. Сапоги не спасали от холода, но подходили для катания лучше, чем валенки, которые неплотно прилегали к ноге. Кататься в них было бы безрассудством: Мару с малых лет приучали зашнуровывать коньки так, чтобы снять их потом можно было только вместе с ногой, вырвав бедренную кость из сустава. Иначе можно было подвернуть, вывихнуть или сломать ногу — угрозы тренеров здорово напугали её в своё время. Для первого за последние пять лет выступления Мара решила принарядиться, насколько это позволяли обстоятельства: надела красную шерстяную юбку поверх колючих рейтуз, натянула на гимнастёрку свитер и для большего тепла повязала на поясе красочный цветочный платок, одолженный у Аллы. Тем утром удивлённые люди почти сразу потянулись к озеру посмотреть на неё, и вскоре на берегу собралась целая толпа зевак. Настоящий праздник! Что ж, неутомимый дух Аллы Францевны, похоже, мог приносить какую-никакую, а всё-таки пользу общему делу. Единственным, что портило праздник, была старая хибара, сруб, такой же, как те, в которых жили семьи охотников, но заброшенный, полуразвалившийся и почерневший от времени. Он взирал на всех с мудростью умирающего старца, напоминая о неизбежной смерти. Мара сжала губы. Не бойся смерти. Смерть не достанет тебя так далеко на севере. Она отвернулась от старого сруба и поставила ногу на лёд. Самое время устроить шоу. Мара сделала длинный шаг, оттолкнулась и заскользила вперёд. — Мария Кожевникова, в прошлом блестящая фигуристка! — гордо объявлял Глеб, расхаживая перед толпой, как конферансье. Он с трудом, но всё же сумел избавиться от своей мрачной тени — рядового Бережных, послав его опрашивать семьи хасава вместе с Аллой. Может, именно поэтому у него было такое хорошее настроение? Мара делала ровно то, чему её научили горькие годы детства: улыбалась губами, щедро подкрашенными помадой, вскидывала руки в бесконечных приветствиях, грациозно выполняла простые фигуры, которые не успела забыть за пять лет учёбы в академии, кланялась и махала восхищённым детям. Конечно, она не была блестящей фигуристкой и никогда бы ею не стала. Но того, что она умела, было достаточно, чтобы поразить неискушённую публику и немного смягчить людей, которые не хотели им доверять. Лезвия были слегка велики ей, и на них не было и намёка на шипы. Маре пришлось привыкать к ним так же терпеливо, как к скудному северному рациону, холоду и невкусному чаю, и всё же результат того стоил. — Я хочу так же! — наперебой кричали дети на языке хасава — единицы из них знали язык чужеземцев. — Мара Григорьевна, у тебя появились ученики, — сказал Глеб. Тем утром он встал с верной ноги и даже перестал называть её Машей. Прогресс, не иначе. Так и до дружбы будет рукой подать. От этой мысли Мару передёрнуло. Нет. Дружба с Глебом Гайденко — это слишком. Мирное сосуществование. Уже лучше. Уже другое дело. Теперь даже звучит правдоподобно. — Да, научите нас! — с берега кричала девочка, понимавшая, что говорил Глеб. Мара подъехала к ним, затормозив так резко, что в сторону полетели снежные брызги. Дети раскрыли рты. — Хотите покататься? Это легко, сначала вам даже коньки не нужны, — сказала она. — Вам надо встать друг за другом, схватиться за талию того, кто стоит перед вами, и правильно двигать ногами. Она показала, как делать широкие шаги, чтобы скользить по льду, и выстроила пятерых детей цепочкой. — Это называется паровозик. Вы видели когда-нибудь паровозы? Дети плохо понимали её, но слушали с обожанием. Взрослые смеялись, оставаясь на берегу: они не боялись отпускать детей на лёд, потому что зимой мелкое озеро промерзало почти наполовину, и даже рыбы в последнее время в нём оставалось совсем немного. — Так, хватайся, держись крепко. Ты ведь понимаешь меня, да? — спросила Мара у девочки, стоявшей в «паровозике» первой. — Да, — она кивнула. — Скажи всем, что они должны держаться очень крепко и кричать, если упадут. Девочка прикрикнула на детей, которые были за ней, схватилась за талию Мары, и «паровозик» неловко поехал вперёд. Дети визжали от восторга. Взрослые смеялись над ними. — Отлично, отлично! Все молодцы! — кричала Мара. — Двигайте ногами быстрее! Глеб старательно улыбался, когда у него спрашивали, что происходит, и был особенно любезен с девушками, то и дело подходившими к нему поболтать. Пока Мара была популярна среди детей, он был популярен среди женщин. Она не могла этого не заметить и не могла не ревновать. Чем, чёрт побери, она хуже него? — Это один из самых важных видов спорта для Федерации сейчас, — говорил Глеб какой-то девчонке не старше Варук. — Наши фигуристы покоряют мир, правда-правда. Недавно были в Штатах, я видел фото в газетах. Очень красиво. Салейко тем утром снова выступала в роли переводчика для тех, кто говорил только на языке хасава, и это она переводила девушкам его слова. Похоже, Глеб надеялся, что её очарование добавляет очарования и им, чужеземцам. После впечатляющего паровозика Мара грелась на берегу, замотавшись в шинель и в платок. Глеб ошивался неподалёку, следя за ней, как суровый агент следит за звездной спортсменкой. К ним подошла Варук, уже какое-то время наблюдавшая за вакханалией, творившейся у берега озера. — Что это такое? — спросила она. — Как ты не падаешь на тонком лезвии? — Дело привычки, — отозвалась Мара, приятно поражённая тем, что Варук стала говорить чуть больше, чем обычно, и даже первая завела разговор. — А затем тренировки. Это не так сложно, как кажется, научиться кататься можно и за неделю. Хочешь попробовать? Варук потрясла головой. — Уверена? — вставил Глеб. — Это весело. Я бы и сам прокатился. Я играл в хоккей в детстве, готов поспорить, я обгоню Мару. — Вот ещё, — она фыркнула. — На моих-то коньках никогда и не было шипов, мне не нужно привыкать к старым гладким лезвиям, — Глеб ткнул её локтем в бок. Мара зашипела. — Если вы тоже умеете скользить, научите меня? — неожиданно спросила Варук у Глеба. Он и Мара поражённо переглянулись. — Конечно, но, сдаётся мне, Мара Григорьевна лучший учитель, чем я. — А я хочу покататься с вами. Мара неприлично вытаращила глаза и после недолгих размышлений сняла лезвия с сапог. — Держи. Буду рада, если ты хорошо проведёшь время, я ни разу не видела, как ты улыбаешься, — она протянула лезвия Варук. И почти не соврала. Глеб будет доволен возможностью втереться в доверие к кому угодно. Наверняка он уже размышляет о выгодах обольщения дочки старейшины. Мерзко, но не Маре его осуждать. По сравнению с ней этот мальчишка бел, как пальто эмигранта. — Спасибо, — сказала Варук и взяла лезвия. — Хочешь, дам мои сапоги? В них удобнее, чем в твоих… — Не надо. Мара готова была поклясться, что Варук просияла, и что Глеб мельком окинул её взглядом, а затем охотно согласился стать её инструктором. Хоть и объяснял, как двигать ногами, совершенно бездарно. Разобрав базовые движения, они медленно катились у края озера, и он слишком часто держал её под руку и без надобности прижимался к ней сбоку. Мара закатила глаза, наблюдая за этим зрелищем с берега. Хоккеисты. Позёры. Варук быстро устала и попросила Глеба дать ей отдохнуть. Она вернулась на берег побледневшей и понурой, будто катание выжало из неё все силы. Бедная девочка снова стала выглядеть пустой безжизненной оболочкой человека, не способной растянуть губы в улыбку. В это время собралась новая компания детей, отважившихся покататься — их собрали те, кто остался в восторге от паровозика, — и шумные малыши невольно отвлекли Мару. Варук отдала ей лезвия для коньков и Мара снова стала развлекать детей. Ей хотелось бы ругаться и метать во всех молнии из-за того, что ей выпала эта роль, но почему-то она совсем не чувствовала себя обременённой этим занятием. Почему-то она… не ненавидела детей. Маре стало жутко от этого вывода. — Строимся друг за другом, хватаемся друг за друга крепко-крепко! — кричала она, стараясь быть дружелюбной, и ей было вовсе не в тягость стараться. — Илсу, ты объясняешь мои слова? Та самая девочка, понимавшая её, вспомнила о своей почётной задаче и стала командовать в унисон с Марой. Дети построились, смеясь, суетясь и дёргая друг друга за одежду. Илсу как голова паровозика схватилась за талию Мары и поезд тронулся. Детей набралось восемь, в процессе к хвосту паровозика приклеился девятый малыш, и тащить их стало вдвое тяжелее, чем прежде. Сложнее было разве что контролировать их, раззадоренных, кричащих каждый что-то своё и беспорядочно скользящих на льду. — Тишина! Илсу, потише! Двигаемся одновременно, а не… — Мара на мгновение обернулась, наставила на кого-то угрожающий указующий перст и споткнулась, когда в неё врезалась Илсу. Наставления оборвались. Паровозик повалился на лёд. На Мару свалился десяток детей разного возраста и размера, от шестилетних крошек до двенадцатилетней Илсу, которая по росту и телосложению была едва ли не больше Варук. В спине что-то хрустнуло, правое колено сильно ушибло при падении, встреча груди со льдом оказалась ещё более болезненной, свитер и юбка обвалялись в снегу. Дети визжали от радости и страха одновременно. Мара сдавленно застонала, сама не зная, отчего именно. — Дети, я вам головы оторву! Голыми руками. Чтобы мучились подольше. — О нет, о нет, о нет, — в панике прощебетала Илсу где-то у неё за спиной, её лицо выражало уже не радость, а ужас. — Нет! Мара Григорьевна, тебе очень больно? — Аж до смерти! — прошипела Мара и сморщилась. Она готова была взять назад все свои слова. Она снова ненавидела детей. Совершенно не пострадавшие малыши вставали и неумело кричали слово «паровозик», чтобы продолжить игру, но двое из них вдруг заревели навзрыд. Илсу беспомощно посмотрела на них. — Нет, всё хорошо, всё хорошо! Вы не поранились? — спрашивала она на языке хасава. Ей хотелось броситься к ним, но Мара, попытавшись приподняться со льда на локтях, пискнула от боли и осталась лежать на льду. Илсу разрывало на части, и она не знала, кому помочь первым. Она зажмурилась и обняла себя руками. Воздух всколыхнулся вокруг неё ударной волной, и всех оттолкнуло в стороны порывом ветра, дунувшего от Илсу в разные стороны. А затем пришло тепло. Оно просочилось сквозь тело Мары и смахнуло боль в колене, спине и груди, оставив лишь странное покалывание. Свитер тоже потеплел — снег растаял, и он весь промок. Мара перевернулась на спину и оперлась на свои руки. Движения снова давались легко. Она потрясённо посмотрела на свою одежду: на мокрый свитер, на мокрый подол юбки, на мокрый платок. На дворе по скромной оценке Мары было никак не меньше десяти градусов ниже нуля. Кричавшие дети замолчали, внезапная ударная волна лишь сбила их с ног и никак не навредила им. Два рыдавших малыша молча смотрели на свои руки и на неподвижную Илсу, зажмурившуюся и обхватившую себя руками. Один мальчик сказал ей что-то на языке хасава. Илсу опустила руки и взглянула на всех по очереди. — Мара Григорьевна, — осторожно начала она, — тебе больно? Мара потеряла дар речи. Она встала, прислушиваясь к своему телу, но не почувствовала ничего необычного. Она только развела руками на вопрос Илсу. — Прости, пожалуйста, что мы упали на тебя, — сказала Илсу. Казалось, она тоже была растеряна, и всё же на её щеках сиял румянец, глаза блестели, и что-то в её лице говорило, что ей спокойно и хорошо. Вместо ответа Мара снова развела руками и стала отряхивать свитер. Невозможно было стряхнуть воду с одежды — эти бессмысленные манипуляции были нужны ей, чтобы вернуть самообладание. — Мне очень жаль! — вдруг крикнула Илсу и сорвалась с места. Она проскользила по льду через всё озеро и, оказавшись на берегу, со всех ног побежала в сторону стойбища. Никто не стал её останавливать. Там, куда Мара приземлилась на живот, осталась горячая лужица воды. Мара долго пялилась на неё, и когда наконец подняла от неё взгляд, увидела, что дети вернулись на берег и испуганно оглядывались. Варук утешала их, Глеб неловко поддакивал ей. Мара стояла на озере одна и беспомощно оглядывалась. Казалось, вокруг что-то изменилось. Она запрокинула голову и увидела на небе бледный шлейф зелёного северного сияния. — Днём?.. — потрясённо прошептала она самой себе. — Вы видели? Северное сияние? Взрыв? — крикнула она Варук и Глебу. — И куда убежала девчонка? Глеб развёл руками. Дети перекрикивали друг друга, тыкая пальцами в небо, раскрашенное в розовые и зелёные всполохи. Варук не смотрела вверх. Варук смотрела на Мару. Мара встретилась с ней взглядом и насупила брови. Лицо у неё было всё такое же непроницаемое, а в глазах не было ни следа добродушия её бабушки и спокойствия её брата.