Ледоход

Безмолвный страж Рядовой Бережных никак не ожидал, что из няньки для сына наркома нефтяной промышленности он превратится в няньку для болтливой Аллы Францевны. Иначе давно бы повесился. — Вот мы с вами и одни, Тимофей Гаврилыч, — заговорщическим тоном произнесла Алла, смешно играя бровями. — Теперь можно спокойно… узнать друг друга получше! Бережных бросил на неё испуганный взгляд и тут же отвёл его в сторону. Общение с девушками — не его конёк, как и любое другое общение в принципе, и Глеб не мог этого не заметить. Вот же гад белобрысый! Они медленно брели по протоптанной оленьими копытами дороге, отдаляясь от озера и приближаясь к стойбищу. По пути вскоре стали попадаться чумы, стоящие по одиночке, но чем ближе Бережных и Алла подходили к центру стойбища, тем их становилось больше. Вокруг бегали дети и сновали суетливые взрослые — иногда с оленями, иногда — без. Под ногами путались чужие собаки, лаявшие так звонко, словно в лице Бережных и Аллы упустили злостных преступников, которых непременно нужно обругать. — Какая атмосфера! За городом даже дышится по-другому, — Алла раскинула руки в стороны, шлёпнув рядового Бережных по плечу. — Сам воздух напоен свежестью! Нет, кажется, воздух был всё-таки напоен запахом собак, оленей и дыма. Но Рядовой Бережных всё равно кивнул Алле, а затем, заложив руки за спину, попытался отстать от неё на пару шагов. Алла заметила это и потрясённо остановилась. — Ты чего? — Я охранник. Не… э-э… спутник. Я хожу сзади. — Что за ерунда? — беззлобно возмутилась Алла. — Ты охранник Глеба. Я не Глеб. Мы можем общаться как нормальные люди. Я не буду относиться к тебе так, будто ты не такой же человек, как я. — Мне не обидно. Это моя работа. — А мне обидно! — Почему? Бережных уже чувствовал, что ему не следовало задавать этот вопрос. Алла обрушила на него все свои силы немедленного реагирования — позитив и харизму. А их ей было не занимать. — Потому что людей нельзя разделять! Все люди интересные. Все люди особенные. Со всеми можно подружиться. Даже, например, с Марой. И тем более — с тобой. — Это вряд ли, — кисло заметил рядовой Бережных. — Ты хочешь сказать, что с тобой нельзя подружиться? Бережных понятия не имел, что он хотел сказать. Он просто не верил в безграничную силу дружбы. Не все люди заслуживают хорошего обращения, и думать, что это не так — полное безумие. Разве ты подружишься с закоренелым преступником? С убийцей? С разбойником, промышляющим на большой дороге? Нет, он раньше успеет познакомиться с твоим кошельком, а затем — познакомит свой нож с твоим горлом, и пиши пропало. — Почти с кем угодно можно наладить контакт. Главное — влезть в их туфли. Бережных молчал. Он не носил туфель. Алла бросила взгляд на его обувь — большие кирзовые сапоги, в которых мёрзли ноги. — Ну… в их обувь. Любую обувь, — поправилась она. — Хотя мне кажется, в твоей обуви я бы много не прошла. Ещё бы. Обе её ноги вполне могли бы влезть в один его сапог — тогда пришлось бы прыгать. Неудобно. — Откуда ты, Тимофей Гаврилыч? Бережных промолчал. Зачем ей это знать? Алла поглядывала на него, дожидаясь ответа, и мимоходом улыбалась всем, кто встречался по пути. Дети тыкали в неё пальцами, а она невозмутимо махала им рукой. — Ань дорово! Двое малышей остановились и смущённо уставились на неё. Прошло несколько секунд, прежде чем один из них решился ответить полушёпотом: — Ань дорово… Теперь Бережных растерянно смотрел на Аллу в ожидании ответа или хоть какого-нибудь пояснения, а она продолжала: — Сава яля эя. Мань нюм Алла. Дети что-то забормотали ей в ответ, хором, так, что ровным счётом ничего нельзя было разобрать. Алла кивнула им с самым серьёзным видом, затем снова помахала рукой и добавила: — Арка вада, лакамбой! — Лакамбой, лакамбой! — наперебой отвечали ей потрясённые дети. Алла двинулась дальше, не предупредив Бережных, и он ещё пару секунд, как дурак, стоял напротив детей, глядя на них широко раскрытыми глазами, а затем опомнился и поспешил за ней. Алла выглядела самодовольной. — Салейко научила меня паре фраз. Правда, отказалась учить дальше, но и это уже неплохо. — Что тебе сказали дети? — Я поняла, что они пытались представиться мне в ответ, а потом… без понятия, — Алла просияла. — А что ты им сказала? — «Здравствуйте, добрый день, меня зовут Алла». А потом: «Спасибо, до свидания!» — Нехитро. — Ага. Зато как им понравилось! Я ещё знаю, как будет «сова» на языке хасава. Когда Салейко меня учила, над нами пролетела полярная сова. Так вот, сова — это ханебцё. Запомни, вдруг пригодится. Я когда езжу во всякие отдалённые деревни, обязательно учу несколько местных слов. Всем нравится, когда с ними говорят на одном языке. Или хотя бы пытаются говорить как они. Бережных кивнул. Алла заложила руки за спину. — Вот ты, например, Тимофей Гаврилыч, говоришь на языке молчания. Я сразу поняла. Бережных нахмурился. — Вот, вот! Это был язык молчания. Я могу перевести твои слова на русский, — сказала Алла. — Ты сказал: «Что за бред?!» — Неправда. — Хорошо. Предложите свою интерпретацию, коллега-лингвист. — Я сказал: «Что?» — Без бреда? Хм-м, видимо, я путаю регистры языка молчания. Надо подучиться. Бережных хмыкнул и пожал плечами. — А это означает: «Как знаешь, чудаковатая коллега-этнограф», — предположила Алла. — Да. Угадала. — До последнего слова? — уточнила она. — До последнего слова. — Хорошо. Я, пожалуй, полностью перейду на язык молчания, чтобы не заставлять тебя преодолевать языковой барьер. Договорились? Бережных снова кивнул. Алла вызывала у него улыбку, и держать серьёзное лицо вдруг стало тяжелее, чем обычно. Она напоминала котёнка, который смешно шлёпал лапами по земле, впервые выйдя на улицу. Может, Глеб не зря отослал рядового Бережных. Прогуливаться с ней было гораздо приятнее, чем угрюмо следовать за мелким блондинистым тараканом, который всё время думал о делах и не давал своему охраннику спокойно вздохнуть. Алла шла рядом молча, как и обещала. Время от времени она пинала валенками снег и улыбалась случайным прохожим. Всё же что-то с ней не так. Бережных прищурился. Обычно люди не похожи на котят. Да, что-то не так. Что именно — ещё предстоит выяснить, а впереди как раз недели, если не месяцы в тундре, наедине с необычной природой, суровыми людьми и странными попутчиками. Внезапно Алла остановилась, кивнула на какой-то чум и, не дожидаясь ответа рядового Бережных, уверенно зашагала вперёд. У входа рубила дрова немолодая хозяйка. — Ань дорово! — весело поздоровалась Алла. — На́нитё Вы́лка? Мы к вам в гости. Нене Яр сказала, вы говорите по-русски и можете рассказать нам о ваших традициях. — Ань дорово, — настороженно ответила хозяйка, не выпуская из рук топор. — Нене Яр, говорите? Её глаза шмыгнули мимо Аллы к рядовому Бережных как к главному предполагаемому источнику угрозы. В Алле же самыми угрожающими чертами были её улыбка, пристальный взгляд и жуткий оптимизм. — Да, она не смогла прийти с нами, у неё много работы, но она обещала зайти потом, — Алла кивнула, не переставая улыбаться, и вытащила из-за пазухи тетрадь и карандаш, чтобы продемонстрировать хозяйке, как серьёзны её намерения. — У вас будет минуточка? Мы надолго не задержимся, нас можно даже не кормить и не поить чаем. — Конечно, есть минуточка, — хозяйка ударила топором по чурке, стоявшей на пеньке; чурка с треском раскололась надвое. — А это безопасно? — вполголоса спросил у Аллы рядовой Бережных. — Что? — Приставать к людям, которые колют дрова? — Всегда есть шанс, что тебя пошлют к лешему, — согласилась Алла. Хозяйка собрала колотые чурки — они были совсем маленькие, такие, чтобы влезли в буржуйку, — и с руками, полными дров, вошла в чум, позвав их следовать за собой. — Но это не повод сдаваться, — закончила свою мысль Алла. Бережных впечатлено хмыкнул. — Часто этнографов посылают к лешему? — Иногда ещё посылают к чёрту, Дьяволу и в другие очень интересные места. Я же тоже не всегда всё делаю правильно, — она хитро улыбнулась, проходя в чум следом за хозяйкой. — Вот, например, если записываешь особенности речи, то врёшь, что ничего не запишешь после разговора, иначе люди с интереснейшим говором перестанут говорить так, как привыкли, и будут пытаться звучать правильно. А правильность — смерть индивидуальности. Бережных слушал её, развесив уши. — Вот наше жилище, — хозяйка усмехнулась, раскинув руки в стороны. — Такое же, как все остальные. — У вас очень красивые… всё очень красивое, — Алла стала заинтересованно озираться по сторонам. — Ну, это не столица. — Столица скучная. Я вообще не из столицы. Я там только учусь. Мне гораздо больше нравится то, что сделано с душой, своими руками. — Большие дома тоже делают руками, — нашлась хозяйка. — Это другое. Вы вот это делали почти в одиночку, иглой и ножом, вы делали каждую часть чума сами от начала и до конца. Это как старинное ремесленное производство, в котором каждый мастер создаёт свой товар от начала и до конца… Бережных сомневался, что хозяйка полностью понимала, что говорила Алла, но она явно была впечатлена. И он сам был под впечатлением. — …но я слишком много болтаю. Извините, — Алла искренне улыбнулась. Хозяйка смягчилась. — Я правда шила покрытие сама. Но оленей растил сначала мой отец, а затем мой муж, и скоро их будут растит мои сыновья, — она пригласила их сесть за низенький столик и добавила, — а стол мы много лет назад купили в городе. Она всё-таки предложила им чаю, и Алла с Бережных согласились, чтобы не огорчать её. Чай оказался не самым плохим — без сомнений, у Яров он был намного хуже. Хозяйка продолжала рассказывать: — Мужчины свежевали оленей, а я выделывала шкуры и шила. У меня на это ушли годы. — У вас просто золотые руки, — восхищённо сказала Алла, склонившись над тетрадью и судорожно всё записывая. Она писала очень быстро, но в то же время очень разборчиво, и её почерк оставался аккуратным и изящным. Если бы Бережных мог так писать, он бы и не служил вовсе, а подался бы в стенографисты. — И как давно вы живёте в этом чуме? — Десять лет, — хозяйка пожала плечами. — Когда я начинала, мне помогали мама и бабушка, а когда я заканчивала — мне помогала уже дочь. — А их всех нет дома? Ваших детей? — Конечно! Чего им быть дома, когда съехались все друзья и родственники? Гуляют, гуляют. — А муж следит за оленями? — Да, со старшим сыном. — А сколько вашему сыну? — Двенадцать. — Вы и одежду шьёте, да? — Нет, мы ходим голые, — с серьёзным лицом ответила хозяйка. Бережных прыснул. Алла бросила на него осуждающий взгляд, но явно не обиделась. Кажется, для неё было в радость совершенно любое общение с людьми, и она совсем не боялась сказать что-то не то и показаться глупой. Бережных оставалось только завидовать её уверенности. — А сейчас вы что-нибудь шьёте? — Алла на секунду оторвалась от записей и с громким хлюпом отпила из кружки чай. Хозяйка достала большую малицу, которой не хватало одного рукава — он пока ещё не был пришит, потом показала им выкройки для штанов и большой рулон хлопковой ткани, который она урвала зимой в райцентре. — Ну красота, а? — говорила она, любуясь на хлопок. — Ага, — кивала Алла, заворожённо трогая штанину из оленьей шкуры. — Подождите, не убирайте, я сейчас как-нибудь зарисую. Я потом обязательно напишу об этом в нашей статье. — На здоровье. Пишите, что хотите, я всё равно читать не умею, — рассмеялась хозяйка. Рисовала Алла уже не так хорошо, как писала. Вряд ли она старалась, но это не отменяло того факта, что её зарисовка выкроек была непростительно кривой, а малица и вовсе не походила на малицу. Рядовой Бережных долго терпел, боясь, что если не удержится и скажет что-нибудь вслух — непременно случится нечто ужасное. Однако руки всё равно так и чесались забрать у Аллы тетрадь. Такое случалось время от времени, но раньше он был уверен, что может контролировать свои дурацкие пальцы. — Может… я попробую? — всё же выдавил он из себя. Алла заинтересованно посмотрела на него. — Хочешь потрогать шкуры? Мы же в них каждый день спим. — Нет, я про… — он замялся, пытаясь взглядом, на языке молчания, объяснить, что он хотел сделать. Отец всегда говорил не хвастаться всякой ерундой и не точить лясы. Настоящие мужчины такой дребеденью не занимаются. Настоящие мужчины… колют дрова, как… хозяйка этого чума. Да к чёрту! К лешему. В мире же так много художников! Вот, например, он видел картину с богатырями, когда они всем взводом пошли в Третьяковскую галерею во время увольнения. И Айвазовского! Бережных был в восторге от Айвазовского и от странного, хаотичного Врубеля, который рисовал женщинам такие большие, пронзительные глаза. И он всегда вспоминал того художника, которого… у которого так красиво получался зеленоватый лунный свет, и Бережных вечно не мог вспомнить его фамилию — да, точно, Куинджи! Куинджи остался его любимцем, даже воды Айвазовского не могли зачаровать его так, как этот призрачный зелёный лунный свет… — Нет, я могу нарисовать. Малицу. Тебе. Правда, — повторил он Алле, но не смотря на неё, а уперев взгляд в свои руки. — Ты можешь зарисовать мне что-то? — Алла мгновенно оживилась. — Ну… да. Чуть-чуть. Если ты не против. Если тебе надо. — Конечно, не против! Конечно, надо! Ты умеешь рисовать? Бережных пожал плечами. Да, пожалуй, он умеет, но что значат его навыки по сравнению с Куинджи? — Держи. Попробуй. У меня руки не из того места растут, я ни шить, ни рисовать… — Алла рассмеялась и протянула ему тетрадь. Бережных принял её, как древнюю книгу с сакральными текстами, положил перед собой, взял у Аллы карандаш и под её неумелыми попытками что-то изобразить начеркал малицу с одним непришитым рукавом и выкройки для штанов. Алла и хозяйка пристально наблюдали за каждым движением его руки. Бережных протянул Алле тетрадь. — Ну, как-то так. Наверное. — Ничего себе, руки из правильного места, — Алла присвистнула. — Спасибо! А может, зарисуешь ещё что-нибудь? Бережных снова пожал плечами. Алла пустилась в пояснения: — Я без фотоаппарата, для него пришлось бы третий чемодан брать, а ты и сам своего рода фотоаппарат. — Да нет. Я просто так. Чуть-чуть, — промямлил он, сам не понимая, что он «просто так» и почему «чуть-чуть». — Я должна отдать тебе должное, Тимофей Гаврилыч, ты хорошо рисуешь. Правда-правда! Бережных кивнул, плотно сжав губы. Он предполагал, что в тот момент всё его лицо моментально стало красным. — Неплохо, — хозяйка поддакнула Алле. — Давайте я вам ещё что-нибудь покажу. Она показывала им посуду, вытесанную из дерева, показывала свои свадебные украшения, свою праздничную и повседневную ягушку, свои высокие пимы с загнутыми кверху носками, показывала летнюю одежду из красной шерстяной ткани с цветной оторочкой. А затем она открыла сундук, в котором лежало ещё больше красочных вещей: ягушки, платья, самодельные украшения. — Это приданое для моей дочери. Только не говорите никому из наших, что я вам показывала. — Какое красивое… — Алла разве что не облизывалась, разглядывая яркие необычные наряды. — Я такое только на картинках видела. И давно вы его шьёте? Хозяйка произвела подсчёты на пальцах, чтобы не ошибиться. — Уже десять лет. У Бережных от удивления вытянулось лицо. Алла выбрала повязку на голову с нитями бисера, которые должны были красиво обрамлять лицо будущей невесты, и с разрешения хозяйки положила её на стол. Бережных зарисовал её, не упустив ни одну бисеринку. Алла только поражённо качала головой. — А сможешь потом ещё всё стойбище зарисовать? Ну, просто сколько-нибудь чумов на фоне неба и дали. — У меня нет красок. — Ты и красками рисовать умеешь? Бережных развёл руками. — Если надо, умею. Алла поникла. Наверное, грустно было осознавать, что она упустила такую возможность. — У меня нет красок. Нарисуешь карандашом? — Попробую. — Потом обязательно найдём подходящее место. Я постараюсь не забыть, — сказала она и повернулась к хозяйке. — А можно мы и ягушку зарисуем? Хозяйка с готовностью разложила ягушку на столе. Бережных зарисовал её, начеркав и тени, и вышивку, и оторочку, хотя непривычная к карандашу рука была уже не так послушна. Хозяйка снова пустилась в рассказы о том, как и что делается в чуме. Бережных мало что запомнил, но Алла продолжала записывать всё своим красивым почерком, кивать ей, задавать уточняющие вопросы и вежливо улыбаться. Как только разговор случайно завернул в сторону детей и игрушек, хозяйка достала из мешочка кучу всяких вещей — бросив на них беглый взгляд, было невозможно понять, что это такое. Бережных долго смотрел на них, прежде чем до него дошло: это были куклы разных размеров, одни с ладонь, другие до двадцати сантиметров в высоту. Они были замотаны в разные ткани и в кусочки шкур, которые служили им одеждой. На головах у них были пушистые капюшоны из обрезков пушнины, а сами их головы были вытянутыми, тёмно-коричневыми и безликими, словно сделанные из гнилых палок причудливой изогнутой формы. — Ого… дети с ними играют? Это для девочек? Чтобы в дочки-матери играть? — поинтересовалась Алла и переглянулась с рядовым Бережных. Кажется, она тоже не была в восторге от этих пугающих… штук. — Нет, это куклы для всей семьи. — Чтобы играть в дочки-матери всей семьёй? — Нет, — возмутилась хозяйка, недовольная тем, что её никто не понял. — Это, как у вас называется… чтобы беречь. — Оберег? — подсказала Алла. — Да. Каждая кукла — один член семьи. Мы иногда их даже кормим. Хлебом и мясом. — И они едят?.. — Духи, которые в них живут, — едят. — Как необычно. А из чего они? Это дерево? — Женщины — из утиных клювов. Мужчины — из гусиных. Алла брезгливо передёрнула плечами. У Бережных по спине пробежались мурашки. — Тимофей Гаврилыч, не зарисуешь? С удовольствием. Только бы не стошнило в процессе. Бережных перевернул изрисованный лист тетради и наметил очертания трёх отвратительных кукол на чистом листе. Безликий клюв вдруг стал пристально вглядываться в Бережных в ответ на его изучающий взгляд. Как необычно. Казалось бы, чтобы вглядываться в кого-то, тебе нужны глаза… — А как вы их называете, этих кукол? В вашем языке есть слово кукла, да? — Есть, — ответила хозяйка. — Но этих мы называем просто нгухуко.

*

Рыцарь зелёной луны Перед сном в малом чуме семьи Яр Алла поинтересовалась, что же это такое загадочное случилось днём на озере. Рядовой Бережных, лежавший в своём спальном мешке и глядевший в потолок, повернул голову и тоже стал ждать, что расскажут Мара и Глеб. Их обоих уже не было на берегу, когда всё случилось. — Было похоже на взрывную волну. Ты почувствовал это с берега? — Мара посмотрела на Глеба. — Какая-то коллективная галлюцинация. Ты и дети попали под влияние. И Варя тоже, — он говорил и, сам того не замечая, рисовал каракули в тетради, которую ему дала Алла. — Варя? — брови Аллы взлетели вверх. — Какая Варя? Варук Яр? — Она сказала, ей так больше нравится, и я стал называть её так, — Глеб пожал плечами. — Это не важно. — Служебный роман — это всегда важно! — усмехнулась Алла. Она, как и Глеб, сидела над тетрадью, делая свои обыкновенные записи. В воцарившейся тишине Мара решила продолжить рассказ. — Там, где я упала, растаял лёд. Кофта и юбка промокли, — настаивала она. — У меня так прихватило спину, что я не могла пошевелиться. А потом всё прошло. Я не сошла с ума. Я получала травмы раньше, я знаю, что это была травма, и травмы не проходят просто так. — Умелому гипнотизёру это и не нужно. — И кто же гипнотизёр? Тот же, кто нарисовал северное сияние на небе? Ты же видел его. — Краем глаза. — Я понимаю не больше вашего, товарищ политрук, это было что-то странное. Что именно — я не знаю, и этому, конечно, должно быть объяснение. Только, чтобы оно появилось, нельзя отрицать факты. Нужно работать с ними. Вот и Варя, — она сделала ударение на её имя, — смотрела на нас во все глаза. Я видела, что она видела. И она видела, что я видела! — Ранимая девочка, — Глеб отмахнулся. — Очень восприимчива. Варук? Ранимая? Что-то не верится. — Восприимчива к чему? К уловкам блондинистых мальчиков? — Алла хихикнула. — Я спать, — Глеб лёг и отвернулся, чтобы больше никто не говорил с ним. Бережных погасил керосиновую лампу. — А что интересного было в стойбище? — в темноте спросила Мара у Аллы. — Только куклы, сделанные из утиных и гусиных клювов, — Алла вздохнула, Мара скорчилась. — Тимофей зарисовал их для меня. Он, оказывается, умеет рисовать, представляешь? Рядовой Бережных нервно прокашлялся. — Я не умею. — Ещё как умеешь, не спорь, — отрезала Алла; рядовой Бережных вздохнул. — В общем, в некоторых семьях этих кукол кормят, одевают, и везде они вроде оберегов. По количеству членов семьи. — М-м, — Мара закинула руки за голову. — Я не зря о них говорю, — добавила Алла, желая привлечь внимание по-детски обиженного Глеба. — Почти во всех семьях, которые мы сегодня обошли — в восьми из десяти! — кукол больше, чем членов семьи. И объяснить они это не могут. Путаются. Кто-то говорит, что дети умерли, кто-то — что они у родственников, кто-то — что они учатся в школе-интернате в райцентре. Я бы поверила, если бы три семьи не сказали сначала: «уехали», а потом не поправились на «учатся», будто репетировали ложь вместе. А в одной нам сначала сказали, что они «учатся», а потом, что они «умерли»! Просто три агрегатных состояния детей! — Так это обычное дело, — Мара фыркнула. — Младенцы мрут как мухи. У моей бабушки был выкидыш и мертворождённый, и она всегда говорила: «Ну, померли и померли». Это наше поколение вздыхает по ним. — И всё же кукол много. И это не младенцы. Это подростки. В восьми из десяти семей! — Господи, чем мы здесь занимаемся! Утиными куклами! — воскликнул Глеб, перевернувшись на спину. — Нгухуко, — поправила Алла. — Да какая разница! Всем спать! Воцарилась неловкая тишина. Мара устроилась поудобнее и, когда она уже начала засыпать, на границе сна и яви услышала, как рядовой Бережных мрачно сказал в темноту: — Иногда смерть — милосердие для ребёнка. На следующее утро Мара вновь собралась на лёд. Ноющие мышцы требовали основательной разминки перед сегодняшним шоу, и она оделась и покинула чум сразу же, как только проснулась. На озере она нашла ту самую лужицу, давно замёрзшую, похожую на заплатку на льду, пришитую к поверхности без ниток и иголок, без единого шва. Дело было рано утром, все спали, и в стойбище не было ни души. С озера Маре было хорошо видно, как женщина, мужчина и девушка машут на прощание удаляющейся нарте, полной поклажи. В нарту были запряжены пять оленей, и они несли прочь маленького пассажира, державшего поводья. Мара прищурилась и увидела, что маленьким пассажиром была Илсу, а девушкой, одетой в мужскую малицу вместо ягушки, была Варук.

*

Снежная охотница Дед Кыт выполнял все те же манипуляции, что и раньше, лишь место проведения ритуалов сменилось на большой чум семьи Яр. Варук была рада и тому, что в процессе у неё не закладывало нос от смрада — другая обстановка вносила приятное разнообразие в безуспешные попытки поставить диагноз. Варук и дед Кыт были одни, вся семья вышла и, наверное, угрюмо топталась у входа, дожидаясь, когда всё закончится. — Ничего не понятно, — ударив колотушкой в барабан, тоскливо пробормотал дед Кыт. Он на всякий случай посидел ещё несколько минут, мыча непонятные песни и тряся головой. Варук сморщила нос. Дед Кыт принёс вместе с собой вонь своего чума. Они всегда ходили вместе. — Может, вам нужен волшебный чай? — спросила Варук, не открывая глаз. — В прошлый раз вы пили какой-то чай. — Это был обычный чай, — дед Кыт вздохнул, и чёрная занавеска над его глазами слегка взметнулась. — Может, волшебный чай и помог бы. Ещё б он существовал. — Разве его нет? — Ты мало знаешь о шаманской доле, да? Если духи не хотят говорить, они не будут говорить. Должно быть, у них на тебя свои планы. Может, даже хорошо, что я не знаю, что с тобой, — в конце концов изрёк дед Кыт. Варук на секунду приоткрыла глаза и тут же закрыла. Дед Кыт запрокинул голову назад, чёрная занавеска, прикреплённая к маске, очертила его худое лицо и открыла его морщинистую шею с большим кадыком. — Зато о ходящей по льду духи говорят, не умолкая, — сказал он, понизив голос. — О ком? — из вежливости переспросила Варук. От духов одни загадки, страдания и неприятности. Она устала. Она просто хотела быть счастливой. И чтобы Федерация не лезла туда, куда ей лезть не следует. Даже в её разговор с шаманом. — О чужачке с двумя душами. Духи не хотят, чтобы она причинила кому-то вред. — Которая из чужачек? — Варук приоткрыла один глаз. — Их две. — Высокая, чёрная и злая. — Мара? — на всякий случай спросила Варук и нахмурила брови. Ну конечно. Куда же без неё? — Не помню имя, — дед Кыт отмахнулся. — Так у неё две души? — Так сказали духи. — Думаете, они соврали? — Сомневаюсь. Но держись подальше от этих всех… федеральных, гугебешных. Не помешает. С ними что-то не так. По крайней мере, с той. — А что с ней не так? — Ей что-то нужно, и она намерена это получить. Дед Кыт опустил голову и снял маску. Посмотрел по сторонам, о чём-то раздумывая. Его мысли мгновенно унеслись в далёкие края. Варук заметила, как он смотрел на кастрюльки и тарелки, оставшиеся на столе после завтрака. Бедняга. Дед Кыт всегда был страшно худым. Интересно, почему? И почему он всегда был одинок? Даже у скряги Пэко была семья, а дед Кыт по сравнению с ней был белым и пушистым, и у него был всего лишь один изъян — он всегда вонял. — Ты сама не думаешь, почему на тебя напала такая грусть? — вдруг спросил он, нехотя отведя взгляд от остатков чужой еды на столе. Варук села и пожала плечами. — Я знала, что ничто не вечно. Не понимаю, почему я тоскую. Глупая голова не хочет смириться с тем, что я слабая и ни на что не годная. А сердце ещё глупее, потому что позволяет мне надеяться, что всё вернётся на круги своя, — она вздохнула. Дед Кыт кивал, но, кажется, не вслушивался в её слова. В тишине громко заурчал его живот. Звук был похож на бурление кипящей воды. Варук хмыкнула. — Может быть, какой-нибудь дух сам приходил к тебе? — спросил дед Кыт, скрестив свои длинные худые ноги и положив руки на протестующий живот. Варук снова пожала плечами, встала, поставила на буржуйку чайник, дождалась, когда он согреется, и налила деду Кыту чашку чая. Предложила ему строганину, рыбу и суп. Сначала он покачал головой, но Варук настояла, и он стал есть с плохо скрываемым удовольствием. — Нехорошо платить шаману, — для приличия возмутился он. — Не принято. — Так у вас одна кожа да кости, и живот воет. И глаза выпучились. Вы тоже человек, вам надо есть. Дед Кыт скромно глядел в свою тарелку, доедая всё, что ему дали, и подчищая её дно кусочком хлеба. Варук задумалась, гуляя глазами по потолку чума, и вспомнила единственное существо, которое напоминало ей духа. Единственное существо, которое приходило и уходило совсем незаметно, не так, как обычные дикие животные. Варук никогда не видела, откуда оно приходило и куда уходило. — Я, кажется, встречала только необычного песца. Пару раз с тех пор, как вернулась с воли. — Какого? — с набитым ртом спросил дед Кыт. Варук подавила улыбку — всесильный мудрый шаман выглядел поразительно смешно, обыкновенно и счастливо. И всё это благодаря не чему-то возвышенному, не самоотверженной помощи другим, а благодаря простой еде. — Голубого, с сияющей шкурой. Очень красивого. Я в первый раз увидела его, когда открылась связь. Может, это ничего. — Х-м-м, — прихлёбывая чай, промычал дед Кыт. — Больше ничего? Что ещё тебе снится? Варук долго пялилась на его промокшие от чая усы, перебирая в голове последние сны. — Мне однажды снился костёр на снегу, но как будто горело целое стойбище. — Пожар — это серьёзный знак. — Но сон был мутный. Неясный. Просто сон. Я не очень люблю огонь. Да и мало ли кто его не любит? Недавно мои собаки забежали в чум и уронили на шкуры угли. Мы все перепугались. — Просто сны, значит, просто сны, — дед Кыт не стал спорить. — А те тудако? Они показали тебе что-нибудь? Варук сложила руки на столе и стала играть пальцами в догонялки. Пальцы-человечки, ногами которым служили средний и указательный пальцы, гонялись друг за другом туда-сюда и били друг друга руками — большими и безымянными пальцами. Варук улыбнулась и изобразила правой рукой огромного паука, который подполз совсем близко к тарелке деда Кыта. Дед Кыт смотрел на Варук кислым взглядом, а она избегала его глаз. — Не могу сказать, что не одобряю ребячество, — начал он, — но ты бы помогла мне, если бы ответила на вопрос. — Правая рука победила. Она оборотень. Может обратиться пауком, зайцем, волком и даже оленем… И всех съесть! А у вас есть любимая рука? Правая всегда лучшая, согласны? Левая абсолютно бесполезна. Дед Кыт покачал головой. Натянутая улыбка Варук погасла. — Ладно. Тудако не показали мне ничего хорошего. Просто… много плохого. Дед Кыт кивнул, требуя продолжать. — Шкуры, вот эти шкуры, — Варук указала на стены чума вокруг, — ожили. И я плакала полночи, потому что не могла забыть всякое. — Всякое-якое? — Нанако, Хают и ещё много всего плохого. Грустные мысли. Не в первый раз тудако издеваются надо мной. — Никаких песцов? — Никаких песцов. — Вот и не ешь тудако, если они издеваются. — Они рубят меня, как кусок мяса для гуляша, — согласилась Варук, — но потом дают покой. Мне так хорошо, когда ужас уходит. Сначала очень плохо, потом очень хорошо. Я чувствую себя частью живого мира. Представляете себе? — Слишком хорошо, — дед Кыт фыркнул.

*

Голова Сциллы — Здравствуйте, ваша милость, — Алла коротко поклонилась старушке, державшей в руках ожерелье из монет. Она была намного старше бабушки Нене, и её лицо было ещё больше испещрено морщинками. Светло-карие глаза смотрели на гостей бесстрастно. Статная женщина сорока лет, стоявшая рядом с ней, рассмеялась. — Такое обращение мне не нужно, — сказала она. — И вы, кажется, ошиблись. Алла испуганно переводила взгляд с женщины на старушку. Глеб, стоявший рядом, тоже растерялся, лишь рядовой Бережных сохранил полное спокойствие, не пошевелив ни единым мускулом на лице. Возможно, он паниковал, но очень глубоко внутри. Глебу нравилось утешать себя тем, что и он, огромный каменный истукан, на самом деле чувствует. Художник — а его рисунки для Аллы выглядели весьма недурно, — не может быть толстокожим человеком. — Простите, ваша милость, — виновато сказала Алла, наблюдая, как старушка надевает ожерелье на шею женщины и расправляет его, чтобы нити из монет, свисавшие с него, красиво лежали у неё на груди. — Просто Есяконе. Это своего рода титул. По размеренной и уверенной речи Есяконе было нетрудно догадаться, что она потрясающе владела чужим языком. Она говорила без акцента и использовала сложные конструкции, которые не употребляли Салейко, Кока или Ирико. У себя в голове Глеб щурился и изучал всех скептическим взглядом, но внешне держал свою любимую элегантную вежливую улыбку. — Есяконе, — Алла кивнула ещё раз. — Спасибо за приглашение. Это честь для нас. — Большая честь, Есяконе, — вторил Глеб. — Это так вы обращаетесь к вашим правителям? Дрожа как осиновый лист? — Есяконе усмехнулась. Строго говоря… да. Глеб представил себя наркомом на ковре у секретаря компартии. Тут явно понадобятся железные нервы. Как они только в обморок не падают? Старушка надела на голову Есяконе повязку с нитями бус, убедилась, что та хорошо сидит, и вышла из чума. Есяконе повернулась к гостям. — Обычно мы к ним не обращаемся, — призналась Алла. — Наша власть и без того знает потребности своего народа, — высокопарно вставил Глеб. — Да уж, конечно. И сколько оленей нужно семье кочевников из дюжины человек, чтобы пережить зиму? Зараза. — Этого они не знают. — А если случится падёж скота? Или разведётся слишком много волков? Зараза. Зараза. Глеб молчал. — Вот именно. Чем вы занимаетесь, господа учёные? — Есяконе села около печи и жестом пригласила их сесть напротив. — Мне говорили, что вас было больше. Где четвёртый? — Четвёртая. Мария Григорьевна разминается на льду. Приходите посмотреть на неё как-нибудь, если у вас будет возможность. Она замечательно катается и учит всех желающих, — Алла вежливо улыбнулась. — Какая доброта, — фыркнула Есяконе. — Что ж, надеюсь на встречу и с ней тоже. Гостей нужно приветствовать лично. Чем вы занимаетесь, господа учёные? — она повторила свой вопрос. — О, мы собираем материалы для обзорной научной статьи в университетский альманах. Возможно, статья пойдёт дальше. В этнографии сейчас бум, все бросились исследовать малые народы. Партия всеми силами поддерживает их развитие. Они хотят, чтобы кланы хасава заняли своё место в общественной жизни и экономике страны. — Как они это себе представляют? — Есяконе скрестила руки на груди. Хороший вопрос, на который ни у Глеба, ни у Аллы не было ответа. Конечно, Глебу не составило труда на ходу придумать вызывающий доверие бред, который на деле никак не был связан с её вопросом: — Я слышал, есть инициатива организовать вам самолёт, который будет доставлять бюллетени для голосования на выборах. Представляете? Специально для вас! — Глеб воодушевлённо всплеснул руками, но мысленно ему хотелось убиться. — На западе, в соседнем крае, — вы, может, не знаете, — уже построены и заселены первые посёлки для ваших западных соплеменников. Вам будут помогать переезжать при желании. Есть проект интернатов для обучения детей кочевников, которые не могут бросить стада. А пока ваших детей с распростёртыми объятиями примут в обычных краевых интернатах. Закончив, Глеб вздохнул с облегчением. Он страшно боялся ляпнуть какую-нибудь чушь и наделать речевых ошибок. Что-то в Есяконе говорило, что она заметит любую его оплошность и станет над ним издеваться. — Это всё замечательно, но мы живём так, как живём, — отвечала Есяконе. — И детей мы отдавать не будем. Западные кланы отдалились от нас десятки лет назад, но это их выбор, а не наш. Они станут как вы, но мы-то не можем быть как вы. Слава богу! Он не ляпнул чушь. Почти. Глеб сосредоточился, выжимая из своей головы достойный ответ. — Между нами не так много различий, как вам кажется, — не согласился он. — Мы граждане одной страны. — Но у нас, как и у деревенских жителей, нет паспортов. — Ей-богу, эта проблема разрешима. — В перспективе, не в настоящей реальности. А перспектива — это многие годы. Так ли мы с вами на самом деле равны на взгляд вашего правительства? Оно даже свой народ видит как недостойных паспорта. Глеб неловко переглянулся с Аллой. Рядовой Бережных, молчавший всё утро, вдруг заговорил: — Паспорт нужен не всем. Моим родителям он не нужен, и мне тоже. Мы жили в деревне, работали в деревне, и будем жить и работать в деревне, — отрезал он. Умница! — Вы же тот самый военный, да? По вам видно, — она взглянула на погоны рядового Бережных. — Но почему вы пошли служить в войска Гу-Гэ-Бэ? Для этого вам явно нужно было выехать из вашей деревни. — Я пошёл на службу после армии, — обиженно сказал Бережных. — Потому что не положено взрослому мужчине сидеть на шее родителей. — Потому что ваша семья отчаянно нуждается в деньгах? Бедный парень. Земля тебе пухом. Помянем. — Потому что это мой долг как мужчины! — Разве вы не исполнили свой долг мужчины, отслужив в армии? — Есяконе продолжала спокойно спорить с ним. — Разве вы не могли остаться дома и работать в колхозе? Глеб снова переглянулся с Аллой, на этот раз напряжённо. Как бы подкинуть товарищу Бережных подушку, чтобы ему было не больно падать в метафорическую могилу, вырытую аргументами Есяконе? — Разве ваш честный труд не мог принести вашей семье достаток? — У меня не было возможности трудиться. Не потому, что я не хотел. — Это говорит о многом, не так ли? — Есяконе вздохнула. — Это говорит о том, что сейчас тяжёлые времена и нужно подождать и помочь семье, чем можешь! — не соглашался Бережных. — А как давно уже времена тяжёлые? Вы так молоды, но двадцать лет — большой срок. Вы когда-нибудь видели хорошие времена? С чего вы взяли, что они наступят? Глеб нахмурился и тут же попытался это скрыть, криво усмехнувшись. Случайный порыв Есяконе мог стать универсальным рычагом воздействия. В будущем. Если Алла запомнит и запишет для него хотя бы несколько фраз, каждая из них затем даст по семь лет лагерей. Нехорошо злорадствовать, но ему было по-человечески жаль униженного рядового Бережных. А Есяконе оставалась спокойной несмотря ни на что, словно лишь невзначай вызвала беззащитного паренька на словесную дуэль, в которой он был заведомо обречён на поражение. Она печально посмотрела на него и сказала, словно благородный лорд, отказывающийся добивать поверженного противника: — Что ж, не поймите меня неправильно. Нам выгоден союз с Федерацией, и мы сохраним его любой ценой. Нам некуда уходить из Федерации, мы от неё зависим. И будем голосовать, если к нам будет прилетать самолёт с бюллетенями. Это очень мило с вашей стороны. Правда, даже не все старейшины умеют читать и писать. На минуту воцарилось молчание. Затем в чум вернулась старушка, подложила дров в буржуйку и села штопать большое покрывало. — Моя матушка неспособна жить без работы, — Есяконе махнула на неё рукой. — Не переживайте, её никто не заставляет. Она такой человек. Собственно, о чём мы с вами говорили… Из какого вы университета? Глеб и Алла переглянулись в третий раз, прежде чем Глеб дал заранее заготовленный ответ — главный столичный университет, в котором Алла училась в аспирантуре. Есяконе качнула головой, словно для неё это не имело никакого значения. — А вы, молодой человек, что же вы здесь делаете? — она перевела взгляд на рядового Бережных, тот нервно моргнул. Глеб прикрыл глаза. Поминки у тебя будут достойные, братец. Клянусь. — Сопровождаю. — Это ясно, а зачем? — Такой приказ, — Бережных не умел лгать и изворачиваться, да и явно не хотел этого делать. — Понятно, но для чего был дан такой приказ? — Охранять. — Кого или что именно охранять? — Учёных охранять. — Каков крепкий орешек. Хорошо. Охраняй. Но и я тоже глаз с тебя не спущу. Есяконе прищурилась, сверля оробевшего рядового Бережных взглядом, и вдруг добродушно закончила: — Как и со всех вас, ведь вы гости в наших краях, а о гостях следует хорошенько заботиться. Это и наша традиция, и ваша. Главное, чтобы гости были так же почтительны к хозяевам, как хозяева к гостям. Это простое правило, и я надеюсь, столь образованным людям не составит труда его соблюдать. Пойдёмте. Есяконе встала, откинула полог чума и жестом пригласила их следовать за ней. — Вы ведь не хотите пропустить всё веселье?