Ледоход

Снежная охотница — Тебя в последнее время никак не поймать, — Есяконе, как и всегда, читала книгу, и заговорила, не отрывая взгляда от страниц. — То ты устраиваешь доморощенный бунт, то тебя поймал кто-то другой, то… что ж, твоя бабушка упоминала, что тебя разбила тоска. Живёшь полной жизнью? — она изогнула бровь. Варук чувствовала в себе силы держаться стойко, спокойно, без слёз и истерик. Она обещала себе, что больше не будет буйствовать — это не способ завоевать союзников и уж тем более не способ говорить со своим врагом. Или врагиней? Пёс их знает, какие отношения у неё были с Есяконе после того, как они перешли на новый уровень — к прямому противостоянию. Есяконе выглядела скверно. Последние нервные дни добавили ей седины, подарили тяжёлый взгляд и пугающую отстранённость — она говорила, и всё движение на её лице ограничивалось тем, что её глаза медленно и крайне редко моргали, а губы так же медленно шевелились. — Каюсь, меня тяжеловато поймать. У меня было много дел, — ответила Варук. — Садись, не стой, дорогая гостья, — Есяконе вновь отложила книгу. — Надеюсь, ты успела отойти от последних событий. Варук сморщилась. — Как могла, оправилась. Спасибо, — ответила она, садясь перед ней. — Как твои отец и бабушка? — Не очень хорошо. — А брат? — вкрадчивый голос Есяконе так сильно отличался от её командного тона в день «доморощенного бунта»! Было в нём что-то неправильное, был в нём какой-то надлом. Предчувствие беды? Страх? Усталость? — Брат, честно говоря, хуже всех. Никогда не был в таком ужасном настроении. Даже тогда, когда я помыла камни в чистой кастрюле и чуть не накормила оленей гвоздями. Есяконе не изменилась в лице. — Должно быть, занятная история. — О, да. Я почему-то решила, что гвозди — это окаменевшие корни растений. Ялька наврала мне, чтобы поиздеваться. — А камни? — без интереса спросила Есяконе. — Мне было их жалко, и в детстве я считала их живыми. Олени моются, люди моются, а бедные камни лежат в грязи. Я хотела завести их как животных. Мама их выкинула, — Варук грустно сжала губы. — А Кока отругал вместо неё. Знаете, новая кастрюля, жалко… — Представляю. Хочешь выпить чаю? — Хочу, чтобы вы сказали, для чего вы меня позвали. На перевоспитание? — С чаем перевоспитывать проще. — Я слышала, да. Называется метод кнута и пряника. — Вместо кнута у меня есть толстая книга, — Есяконе слабо улыбнулась. Варук сама не заметила, как улыбнулась ей в ответ. Есяконе никогда раньше не казалась ей такой человечной. Неужели они обе действительно хотели начать всё с чистого листа? Есяконе заварила очень крепкий чай, в котором плавало множество чаинок. Налила Варук, предложила добавить сахар. Варук потрясла головой. — Папа верит, что от сахара зубы выпадают. — Значит, ты хоть в чём-то доверяешь нам, старикам? — Есяконе внимательно посмотрела на неё. — Ну, сахар слишком вкусный, чтобы быть безвредным. И Ялька рассказывала нам, что у какой-то королевы зубы были все чёрные от сахара. Или выпали. Я не помню. — У английской королевы Елизаветы Первой. Её зубы сначала почернели, а потом выпали, Ялька права. — Печально. — К чему я веду: может, ты доверишься мне кое в чём, что я точно знаю? Как ты доверяешь мнению своего отца о сахаре? О, уважаемая Есяконе! Я уже вам не доверяю. Я уже кручу финты у вас под носом, а вы даже не чихаете! — Может быть. Зависит от того, что вы хотите мне рассказать, — Варук хлебнула крепкого чая. — Хороший у вас чай. — Спасибо. Я позвала тебя, чтобы рассказать то единственное, в чём, я уверена, я права. То, о чём я сужу беспристрастно. Свои воспоминания. Временами они не дают мне спать по ночам, временами я забываю, кто я: студентка или хозяйка тысяч оленей и мать тысяч людей. Варук натянуто улыбнулась. — Ваши воспоминания? — переспросила она за неимением другого ответа. — Мои воспоминания. Да. Ведь я тоже была вдали от дома на собственном попечении и думала, что мне всё под силу. Пока мир не перевернулся с ног на голову и не стал кривым и неправильным, кровавым и безумным.

*

Женщина из плоти и крови Конечно, мир переворачивался в те времена не единожды и не дважды, а каждые пару лет. Он крутился, как веретено, почти без остановки. И юная Ла́нка Я́дне, ещё не взявшая фамилию мужа и не получившая почётной роли железной женщины вместе с новым именем Есяконе, никогда в жизни не читала столько листовок, газет, журналов и книг, как в годы студенчества. В октябре семнадцатого года мир сделал новый поворот, не первый и не последний, но один из самых жестоких. А Ланка Ядне приветствовала его, смеялась, пила с друзьями и ждала перемен под простые и понятные лозунги, которые кричала исстрадавшаяся Россия: «Власть советам! Землю крестьянам! Фабрики рабочим!» Во всяком случае, так было в начале. Она закончила второй курс на отлично и безо всяких проблем перешла на третий. Она изучала историю и планировала однажды написать кандидатскую и преподавать. Петроград был таким же, как всегда: свободным и закованным в камень, с праздничными и похоронными процессиями, с дворцами и грязными дворами, с демонстрациями и утренним безлюдьем, с министрами и дворниками, с ароматом одеколона и с вонью перегара. Не камлать в городе поначалу было сложно. В гимназии Ланка держала у себя в комнате несколько горшков с землёй, и когда становилось совсем невтерпёж, сажала в горшок семечко, накрывала ладонью землю и шептала ей: — Именем духа с тысячью лиц… Она чувствовала, как цветок рос, и внутри разливалось тепло от того, что она смогла подарить ему жизнь. Значит, в конце концов, день не прошёл зря. Со временем стало легче: зимой она поддерживала жизнь в цветах, своих и в тех, что стояли на подоконниках по всей гимназии, — это была её собственная маленькая спасательная миссия. Ланка всегда представляла себя феей или доброй волшебницей, которые правили в стране Оз. А летом можно было вернуться домой в райцентр к родителям, и камлать на пустырях и во дворе, а иногда ездить к родственникам в тундру — самая лучшая часть каникул. Там она могла не скрываться вовсе. В университете стало сложнее. Петроград сплошь состоял из мостовых, набережных и красивых, но бездушных каменных домов. В парках — море людей, а природа совсем непривычная и непослушная. Зато были туманы. Однажды перед лекциями Ланка вышла из дома и оказалась в городе, который был словно утоплен в бидоне с молоком. Она шла и не видела ничего дальше угла ближайшего здания. Редкие люди появлялись из тумана и пропадали в нём. Было ещё семь часов утра. Ланка села на мостовую у маленького канала рядом с маленьким мостом, бросила рядом сумку с книжками и тетрадками, свесила ноги вниз и оглянулась. Узкая улочка с давно не крашенными домами пряталась в молоке. И хорошо, не было видно облупившуюся жёлтую краску. Туман маскировал даже грязные разводы на противоположном гранитном берегу канала и ржавые пятна на дальнем конце моста. На ближнем они, впрочем, были очень хорошо видны. Грязь, которую принесла вода и приклеили к камню и железу десятилетия, расползалась как мох. В воздухе витал неповторимый аромат влажной затхлости. Ланка покачала ногами, стукаясь каблуками туфель об камни, и чёрт дёрнул её забормотать: — Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж, — она сделала вдох и выдох. — Дай мне сил найти в мёртвом живое. Она прижала ладони к краю мостовой и её пальцы стали удлиняться и ползти вниз, в землю, огибая булыжники и проникая вглубь мокрой болотистой почвы, которую двести лет назад посадили в эту каменную тюрьму. Затем они остановились. Ланка нахмурилась. — Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих. Пальцы вновь двинулись вниз и почувствовали холодные камни, земную твердь и… жизнь. Должно быть, это черви копошились в земле, совсем как люди в каменных городах. Ланка пошевелила пальцами, собирая всю грязь с мокрой мостовой, ей нужна была немного другая жизнь — семена и корни. Нащупала. И потащила на поверхность. Между камнями высунулись ростки травы и мха, затем ещё и ещё, и вскоре вокруг зелёным ковром расползался дёрн. Из травы стали робко высовываться цветы. Сначала показались первоцветы: белые, жёлтые и синие подснежники, два низеньких робких ландыша, между ними затесалась мать-и-мачеха. Затем их заглушили одуванчики, но уже через мгновение жёлтые одуванчиковые головы превратились в пух и рассеялись по ветру. За одуванчиками последовало форменное безобразие: клевер, васильки, зверобой, тысячелистник, незабудки. Посреди узкой пустынной улочки, спрятанной в тумане, вырос оазис. Ланка оторвала руки от земли. Если бы она только могла делать всё, что хотела, эти восемь-девять лет! Если бы она могла не прятаться, если бы ей не надо было учиться… Зазвонили колокола. Ланка вздрогнула. Звонили на утреннюю службу. Где-то неподалёку, очевидно, была церковь, но туман скрывал её, улица разносила эхо колоколов, и казалось, что церкви обступили её со всех сторон. — Восемь утра, — прошептала Ланка и оглянулась. — А где же люди? Совсем рядом заскреблась метла дворника. Одна, вторая. Кто-то зацокал по камням каблуками. Хлопнула дверь. Каркнула ворона. Кто-то чихнул в доме у открытого окна. На крыше заорал невидимый глазу кот. Ланка вскочила и исчезла в тумане вместе с колокольным звоном. Их университетская компания была немаленькой. Костя, Тоня, Аня, Слава, Митя, Надя, Никита, Коля, Марина и ещё куча-кучная других людей: друзей, друзей друзей и друзей друзей друзей, из городов и из деревень, из местечек и из хуторов, из станиц и из аулов, из степей и из тундр. Но парней с каждым годом становилось всё меньше. Студенты имели не только отсрочку, но и чувство собственного достоинства и честь: как можно сидеть в стороне, когда там, на границе, страдают такие же, как ты? Кажется, именно так Костя мотивировал своё решение не бежать от призыва, а такой шанс, без сомнений, у него всегда был. Костя… трудно было сказать, кем был Костя. Они были неразлучны, и вместе с тем их не объединяло ничего, кроме дружбы. Иногда Ланка думала о нём, и сердце выпрыгивало из груди, а иногда ей хотелось порвать его на части. Костю, а не сердце. С сердцем-то уже ничего нельзя было поделать. Она точно знала, что временами Костя чувствовал то же самое. Костя был родом из Вятки, немного окал, был светловолосым и загорелым, с ясными глазами, с прямой осанкой и прямым носом, с большими руками и большим стремлением к учёбе. Он изучал химию и совершал некоторые поползновения в сторону медицины, но стеснённые средства родителей всё равно не позволили бы ему получить второе образование. Когда подошёл возраст, он, попрощавшись со всей их дружной компанией, уехал воевать, вынужденный на время бросить учёбу. С каждым отпуском Ланка наблюдала, как он угасал. Им было по двадцать, а Костя, казалось, постарел вдвое, и это проявлялось не только в морщинках и преждевременной седине. Костя оглядывался по сторонам на улице и в доме, вздрагивал от громких звуков, но пытался это скрыть. Ругался с продавцами в магазинах и с простыми прохожими, случайно задевшими его плечом, ссорился с друзьями и много молчал. Иногда Ланка доставала все его письма с фронта и раскладывала на столе. От самых первых к совсем недавним, тем, что она получила накануне его последнего отпуска. Каллиграфический, выдрессированный в гимназии почерк Кости деградировал, как и сами письма. «Дорогая Ланка! Поцелуй от меня всех наших и, если сможешь, отправь весточку моим родителям, что я пишу тебе так же часто, как им, и не собираюсь прекращать, чтобы старики обо мне не волновались. Вредно им теперь волноваться…» Первые письма были образцовыми, хоть Ланку и воротило от этого слова: написаны пером и чернилами, у букв были все необходимые закорючки и соединения, и рука Кости не дрожала. Сначала в письмах — а их он написал за два года больше сотни! — начали появляться кляксы. Каждое второе было написано чуть упрощённым, но всё таким же красивым почерком. На двадцатых письмах спешка, кляксы и чернила, размазавшиеся тыльной стороной руки до того, как успели высохнуть, превратились в серьёзную проблему, читать стало в разы труднее. Костя извинился и предупредил, что будет писать карандашом. В каждом письме обращение было написано твёрдо и ясно, тонкой тёмной линией, затем линия расширялась и становилась бледнее — карандаш тупился. Потом Костя, очевидно, точил его, и линия снова становилась тонкой, но при этом Костя пытался писать всё быстрее и быстрее, и буквы неминуемо разъезжались, кое-где сливаясь в нечто нечитаемое. К семидесятым письмам даже самой Ланке уже не было дела до того, как Костя их писал, точил ли карандаш, спешил ли, тряслись ли его руки, главное — что письмо пришло. Больше ей ничего не было нужно. Письмо пришло. Костя жив и, судя по всему, целы обе его руки, раз он смог его написать, запечатать и отправить. Слава Богу. Когда счёт дошёл до девяноста писем, в них уже не было интеллигентного доброго Кости, а был измученный Костя, у которого едва нашлось сил написать: «Я жив, полк отвели, но это временно. Ты не представляешь, как я скучаю по самым скучным вещам: спать в кровати, в комнате без мух и комаров, мыться в бане раз в неделю, пить чистую воду и бездельничать… и кушать. Я очень хочу поесть маминых пирожков с луком и яйцом, и с капустой тоже, и запить их молоком. Получил прошлое письмо. Позапрошлое так и не нашлось, прости. Передавай всем, что скучаю. Не успеваю написать Никите. Пишу только тебе и родителям. Отпуск не за горами, очень жду. Надеюсь, и ты меня тоже ждёшь». Подписи в конце не было, хотя в начале он упорно продолжал писать «Дорогая Ланка!», наверное, это уже вошло у него в привычку. Однажды он перепутал письма для неё и для родителей, положил не в те конверты, и письмо родителей получила Ланка, а родители получили её письмо. Ланка не стала его читать, положила в другой конверт и переслала по их адресу в Вятку. А они отправили ей в ответ её письмо. Ланка переводила взгляд с первого письма на последнее, потом положила одно рядом с другим. Вот они: Костя, который хотел стать зубным врачом, и Костя, который провёл в окопах под обстрелами больше двух лет. Гладкий белый лист с чёрными ровными буквами и помятый старый листочек, половина от предыдущего, на который что-то пролили и который слегка замарался грязью. С погнутыми уголками и отпечатками грязных пальцев, с бледными словами, выведенными давно не точенным карандашом. Ланка вытирала слёзы. С самого начала веков это случалось со всеми. Войны вели все, беспощадно уничтожая людей, а выживших превращая в нервных крикливых существ, лишь отдалённо и при определённом освещении напоминавших мужчин. Часто с недостающими конечностями. Так делали египетские фараоны, так делали греческие полисы и их цари, так делал Рим, так поступала Византия, Карл Великий, русские князья и скандинавские конунги, Чингисхан и чингизиты, османские султаны, европейские монархи, Пётр, Екатерина, Наполеон, Николай, Виктория… А теперь всемирное горе, испытанное миллионами миллионов женщин за всю историю, бессовестно постучалось и в её окно. Выбило стёкла, влезло внутрь и провоняло весь дом порохом и перегаром. Возвращаясь откуда-то в свою съёмную комнатку в доме на окраине Петрограда, пьяный Костя имел неосторожность поспорить с соседями и от горя крикнуть: «Да здравствует единая и неделимая Россия!» И без того по всему подъезду ходил слух о том, что он сочувствует белому движению. Искры хватило, чтобы из неё раздулось пламя. Пусть и не сразу, но по его голову пришли. В тот день он, к счастью, был трезв и осторожен, заскочил в квартиру к доброй соседке с первого этажа, вылез в окно, упал в кусты, выбрался из них незамеченным и был таков. Бежал, прячась в подъездах, булочных и лавках, пока не убедился, что его не преследуют. И ввалился в дом с каменным первым этажом и деревянным вторым, где жили Ланка, Надя и Аня. Ему постелили на полу в комнате Ланки, и всю ночь он не мог уснуть. Ворочался, вздыхал, выглядывал в окно, курил. — Бежать тебе надо, домой, — произнесла Ланка, закрывая за ним окно. — Дома можно спрятаться, отсидеться, глядишь, и всё пройдёт. Когда-то же всё должно пройти, — добавила она, хотя не чувствовала внутри уверенности, что хоть что-то хоть когда-нибудь пройдёт. Костя сел на свой тоненький матрас. — Надо. Но как я покажусь родителям? Так же, как я уже показался тебе? — Костя взялся за голову, взлохмачивая свои тонкие светлые волосы с редкой, но уже заметной проседью. — Погляди на меня, Ланка. Она села напротив него на свою скрипучую железную кровать и посмотрела ему в глаза. — Я знаю, что я тебе противен, — тихо признался он. — Я больше ничего не могу. У меня ничего нет. Даже сидеть на жопе ровно я уже не могу. Ланка сморщилась и закуталась в шаль. По полу бежала ночная прохлада и щекотала голые ноги, но прятать ноги под одеялом почему-то не хотелось. — И не выражаться в присутствии дамы тем более не можешь. — Прости, — флегматично отозвался Костя. Они замолчали. — Я недавно открыл книжку… Так, учебник один старый. Начал читать. Двух страниц не смог осилить. Что за убожество? Во что я превратился? — Почему не смог? — спросила Ланка. — Взгляд гуляет, мысли бегают. Читал каждый абзац по два раза и всё равно ни черта не понимал. — Костя, я тебя сейчас выгоню спать в коридор. — Извини. Я ничего не понял. Вспоминать тошно. — Собирайся домой. Сбегай ночью за вещами, купи лошадь и телегу… — Я гол как сокол! — возмутился Костя. — Лошадь и телега, ничего себе у тебя предложения! Ланка смерила его строгим взглядом. — Когда очень хочется, деньги находятся на что угодно. У тебя же есть деньги на водку и табак. — Надо купить билет на поезд. Дотащусь как-нибудь, а там… — С ума сошёл? На вокзалах таких соколиков, как ты, как раз и ловят. Я тебе не позволю. — Хотел бы я быть тобой. Попади ты на тот свет, Ланка, и в раю все будут начищать нимбы по расписанию, а в аду черти станут помешивать грешников в котлах только по часовой стрелке каждые десять минут. И вычищать золу из печей строго по субботам. А чесать пятки Дьяволу ровно в восемь вечера. — Что это должно означать? — Все будут у тебя по струнке ходить, — Костя улыбнулся и на мгновение стал старым собой, не сломанным и не безвольным. Они долго смотрели друг на друга, затем он вдруг сел на колени, протянул руку и погладил её по щеке. Ланка прикрыла глаза. Раненый и истерзанный Костя не был принцем на белом олене, но она ничего не могла с собой поделать. У неё щемило сердце от любви к нему, и ей так хотелось спасти его! Любой ценой. — Можно тебя поцеловать? — спросил Костя. — Целуй, — Ланка улыбнулась, сдерживая навернувшиеся на глаза слёзы. Костя потянулся к ней и прильнул к её губам. Ланка обхватила его лицо ладонями. — Будут ли девочки болтать о том, что мы, два грешника, спали в одной комнате? — шёпотом спросил он. — Конечно. Ты опорочил мою честь этим поцелуем. Стыдись, Константин. Я скажу чертям в аду прибавить жару под твоим котлом и постоянно помешивать. Костя рассмеялся и вновь поцеловал её. Она ответила ему, схватила за рубашку и потянула к себе. Костя целовал её, но не вставал и не поддавался ей. — Что ты делаешь? — Хочу окончательно опорочить свою честь, разумеется, — прошептала ему Ланка. — С того дня, как увидела тебя. — Это признание? — он улыбнулся. — Мне первому положено признаваться. Так диктуют правила приличия. — Но ты же не признался. Дама не обязана умирать от старости, дожидаясь, пока некий застенчивый господин Тараканов сам откроет рот и скажет что-нибудь, отдалённо напоминающее слова любви. — Так это любовь? — уточнил Костя. — Да, это любовь. Я люблю тебя. И я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Не хочу, чтобы тебя застрелили, или проткнули штыком, или продырявили картечью, или растоптали лошадью, или похоронили заживо комья земли от взрыва… — Я тоже люблю тебя, — робко ответил Костя. — Мне тебя очень не хватает там. Там вообще ничего не хватает, вдоволь только земли и холода… Но тебя не хватает больше всего. Ланка шмыгнула носом. Костя положил голову ей на колени. Она гладила его волосы, напевая под нос старую колыбельную, которую ей пели в детстве. — У вас непривычный язык, — пробормотал счастливый Костя. — Любой чужой язык непривычный. — Да, правда, — он усмехнулся. На улице загрохотала повозка и зацокали лошадиные копыта. Костя встрепенулся. Ланка вздохнула, разглядывая складку у него между бровей. Он хмурился. На виске у него дёргалась венка. — Тебе нельзя оставаться здесь. Нужно уезжать. Домой или… — Или? — он не смог удержаться, подполз к окну и осторожно выглянул наружу; повозка удалялась. — Или не домой. Костя потряс головой, на мгновение зажмурился и прогнал непрошенный страх. Сжал и разжал кулаки. Снова сел у её ног. Ланка погладила его по голове. — Я не хочу об этом думать. Хотя бы пару минут. — Нет слова «хочу», есть слово «надо». — Ланка, пожалуйста. Можно я лучше ещё раз поцелую тебя? — Можно, но… Костя заставил её замолчать поцелуем, и этот поцелуй растянулся надолго, перешёл в другой, третий, четвёртый. Костя с Ланкой совершенно потеряли счёт времени. Ланка потянулась к его рубашке и стащила её, но растрёпанный Костя неожиданно замер. — Что ты делаешь?.. — То же, что и в прошлый раз. — Ланка, милая, давай… давай не… — Я заставлю тебя уехать. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Выходит, нам с тобой осталось от одной до трёх ночей вместе. — Я не могу. Я даже жениться на тебе не могу. У меня ни кольца, ни денег, ни своего дома. — А у меня нет приданого, кроме пары сотен оленей за тридевять земель отсюда. Какая разница? Мир трещит по швам и так и норовит отобрать тебя у меня. Я не хочу отдавать тебя. Ты не заслужил этого. Мы не заслужили этого. Костя сел назад, на пол, спиной к кровати и к ней — наверное, чтобы не смотреть ей в глаза. Он нервно щёлкал суставами, разминая пальцы. — Я не могу, — его голос был очень тихим. — Я не могу. — Брось, стенка кирпичная, девочки не услышат и никому не расскажут. — А если у тебя будет ребёнок? — Ну и пусть! — разозлилась Ланка. — Ты не напугаешь меня маленькой версией себя. Я буду любить его так же сильно, даже не сомневайся. — Ланка, я не могу, — прошептал он, обняв себя руками. — Я просто не могу. — Почему не можешь? — ласково спросила она, положив руку ему на плечо. — Не могу. — Со мной что-то не так? — Нет! Нет, нет. — С… тобой что-то не так? Костя молчал и не смотрел на неё. — Всё в порядке? Ты боишься? Знаешь, я думала, что уж ты-то, Костик, у нас самый бесстрашный и сильный. И, если хочешь знать, мне тоже страшно. Костя не отзывался. Она не выдержала, села рядом на полу и стала ждать. Положила голову на его плечо. Спустя целую вечность он едва разборчиво пробормотал ей: — Я не могу, потому что не получается. Я хочу, но я не могу. Ланку ударило понимание. — То есть, твой… он не может? — Последний год. Не может, — едва пошевелив губами, ответил Костя. — Вот поэтому я убожество. Я больше не мужчина. — Ну, ты, строго говоря, им и не был. У тебя даже усы ещё не очень густые. — Спасибо, — Костя горько усмехнулся, старательно избегая её взгляда; боковым зрением она видела, что он покраснел до кончиков ушей. — Прости. Я не хотела, — Ланка обняла его за шею и поцеловала его плечо. — Усы — это не самое главное. Как и… то, другое. Со временем пройдёт. Наверное. Я подожду. Может, тебе станет лучше, когда война закончится? — А ты не думала, что этот кошмар никогда не закончится? Что если мы застряли в кошмаре? Что если кто-то просто изо всех сил хочет прикончить как можно больше людей и напиться их крови? — Даже если так, ты хочешь позволить им напиться и твоей крови тоже? Костя задумался над её словами и замолчал, а потом наконец посмотрел ей в глаза. И, вопреки своим страхам, не увидел в них ни отвращения, ни осуждения. Вечером следующего дня к ним постучали. Четверо вооружённых мужчин сообщили, что ищут уклонистов от армии. На втором этаже жила молодая семья, такие же несчастные без гроша в кармане, как Ланка, Аня, Надя и Костя. Пришли, похоже, по его душу, парню было всего двадцать шесть, но стали заходить во все комнаты и перерывать вещи. «Конфисковали» кольцо и золотую цепочку Нади и сбережения Ани, хранившиеся под матрасом. Под дулом пистолета было трудно протестовать. Костя не успел улизнуть во второй раз. — О, сюрпризец! — усмехнулся офицер и махнул пистолетом. — Наружу. Выходим, выходим. Можно с вещами. — У него, похоже, нет вещей, — сообщил второй. — Прячется у подружек. Тоже уклонист. Двух зайцев одним камнем. — Я не уклонист! Я в отпуске, служу в восьмом пехотном полку, ефрейтор Тараканов… — потрясённо начал Костя, вскинув руки. — Ну-ну, конечно. А чего ж ты тут забыл тогда? — Здесь живёт моя невеста! — Ну, так мы тебя заберём, а уж в военкомате с тобой разберутся. Ефрейтор Тараканов! У Ланки упало сердце. Костю и отца семейства вывели во двор. Она следила за каждым их шагом. Чувствовала, как по земле бежит рябь от стука сапог. Мир замер. А затем по нему пробежала последняя, самая большая трещина. Это был тёплый майский вечер. Во дворе росла молодая берёзка и огромный куст акации. На ветках как раз лопались почки, и зелёные листики пока выглядели как флажки на праздничных гирляндах. Вся земля уже как раз заросла травой. Не такой, как на севере, но и эту Ланка чувствовала, как родную. — Товарищи! — срывающимся голосом крикнула Ланка. — Я язычница, можно я помолюсь за его жизнь моим духам? Это обычай моего народа. Совсем чуть-чуть! Просто прочитаю короткую молитву? Пожалуйста? Не откажите слабой несчастной женщине… Может, я уже никогда не увижу моего жениха! Офицеры переглянулись. Она застала их врасплох, и они не могли придумать веский довод, чтобы отказать ей. — Мы же атеисты! — возмутился один из них. — Ни бога, ни духов твоих нет. Молитвы тебе не помогут, если твой жених трус и дезертир. — Не задерживайте нас. — Я не задержу! — горячо убеждала их Ланка. — Сами увидите, ни на минуту не задержу! Костя и Надя с Аней, робко выглядывавшие из дверного проёма, испуганно смотрели на неё. Должно быть, решили, что она сошла с ума от горя. Они были не далеки от истины. Ланка чувствовала себя сумасшедшей. Раньше у неё и в мыслях не было рисковать безопасностью своего народа. Раньше она бы ни за что не пошла на это. Но теперь… Она упала на землю, и её пальцы погрузились в густую траву. — Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж, — глухо забормотала она траве на языке хасава. Она чувствовала, как шевелились семена и корни, как трава тянулась к ней, как будто хотела приласкать и успокоить. Этого было мало. Бескрайние земли тысячеликого духа были далеко от Петрограда. Ланка зажмурилась от отчаяния. Она чувствовала всё, но ничто не подчинялось ей. Она слишком редко это делала. Слишком часто задавливала в себе любой порыв почувствовать вечное и обратиться к родным духам. Ланка сделала вдох и выдох, усмиряя панику. — Ну, всё? — спросил нетерпеливый офицер. — Ланка? — раздался рядом голос Кости. — Назад. Я не закончила, — ответила она ему. — Всё будет хорошо, — их взгляды столкнулись, и Ланка едва не заплакала от отчаяния. — Побыстрее, гражданка! Побыстрее! Ланка сжала руками траву. Приготовилась понизить голос. Так земля понимает гораздо лучше. Петроград далеко. Но северные земли здесь ближе, чем где-либо ещё. Это не Москва. Здесь есть что-то родное. Комары, болота, дожди и ветер. Совсем как дома. Поэтому в тот раз два года назад у неё всё получилось. Осталось только вспомнить что, чёрт побери, она сделала, раз смогла докричаться до тысячеликого духа? — Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих. Земель, что храню я, их верный страж. Дай мне сил… — она замолчала, судорожно подбирая слова, — до него дотянуться, дай сил просьбу мою передать… Дай сил крикнуть так, чтобы он услышал меня. Из бескрайних земель его и моих. Трава колыхалась под пальцами, словно живая. Зашумела берёзка и акация. Задвигалась земля. Ланка запрокинула голову и посмотрела в белое небо. — Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж. — Гражданка! По спине побежали мурашки. Вот оно. Чувство. Та сторона ответила. — Ланка, пожалуйста, не надо. Ты сделаешь только хуже! — взмолился Костя. — Послушайте своего жениха. Встретитесь потом в военкомате, и письма он будет писать. Не делайте хуже. Ланка усмехнулась. — Вы не знаете, что я сделаю, — она снова перешла на родной язык. — Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих. Земель, что храню я, их верный страж! Пальцы словно удлинились, проникнув глубоко в землю. Там они нащупывали корни и тащили их вверх. Ланка растопырила пальцы, приподняла их и с силой впечатала в землю. Земля пошла рябью и забилась, как живое сердце. — Что такое? — Землетрясение..? — Ланка! Ланка, осторожнее! Раздался крик вперемешку с грязнейшим матом. Цепкие тонкие корни, собравшиеся в толстые верёвки, вырвались из земли, обхватили ноги офицеров за щиколотки, поднялись к коленям и потащили их вниз. Костя и отец семейства отпрыгнули в стороны. Трава поднялась волной и накрыла с головой офицеров, уже ушедших в землю по пояс. Их крики стихли. Раздался выстрел. Кто-то из них успел достать пистолет и выстрелить в воздух. Ланка сжала пальцы, и земля поглотила четверых крепких мужчин, даже не подавившись. — Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж. Свяжи их по рукам и ногам и утащи на глубину. Пусть черви сожрут их глаза и заползут им в уши и носы. Пусть подземные воды задушат их, наполнив их лёгкие. Пусть их тела раздуются и сгниют. Пусть их смерть будет мучительной и долгой. Она чувствовала, как они шевелились в земле, как пытались копать руками, чтобы вырваться, но корни несли их всё дальше и дальше от поверхности. Она слышала сдавленные стоны и крики, и это был самый приятный звук на свете. Ланка легла на землю, приложив к ней щёку. Спасибо тебе, чудная ингерманландская земля. Спасибо тебе, Петра творенье. Взамен я дарю твоим болотам ещё четыре жизни. Пей их кровь. Гуляй. Радуйся. Ей захотелось рассмеяться. — Ланка? — услышала она. Ланка подняла голову. На её щеках светился румянец эйфории, глаза блестели. Дышать стало легче, как будто она выпустила весь страх и всё горе, а потом сожгла их на ритуальном костре. Она легла на спину и раскинула руки и ноги. Трава казалась мягче, чем её постель. И пахла она в сто раз вкуснее, чем свежие простыни. — Ланка… это ты сделала? — спросил Костя, не смея приблизиться к ней. Ланка кивнула. Ей не хотелось ни о чём жалеть, она была пьяна от новых старых ощущений. Почему, ну почему она выбрала учёбу вдали от дома? Может, всё это было ошибкой? Может, она нашла бы счастье посреди тундры? — Я редко это делаю, — беззаботно ответила она. — Чтобы не пугать людей. — Ты сейчас… — осторожно начал Костя, — …как раз нас и напугала. Что ты с ними сделала? — Обрекла на смерть. Несколько минут, и они задохнутся, а может, почва хорошенько надавит на их грудные клетки и сломает им рёбра, проткнув лёгкие прежде, чем в них кончится воздух. — Ланка..? — А что, я язычница, мне можно. — Ланка! — Что?! — она вскрикнула и села на траве. Костя, сосед сверху, Надя и Аня — все разом отшатнулись от неё. Она смотрела на них и долго не могла понять, в чём дело. Они не знали. Они не понимали. Они решили, что она… — Ведьма, — прошептал сосед сверху. — Нет, я не ведьма! — возмутилась Ланка. — Ведьмы наводят порчи и проклятия. А я всего лишь выращиваю цветы! — Ты заставила корни вылезти из земли и похоронила людей заживо! — парировал Костя; следовало отдать ему должное, это был отличный аргумент. — Тебя чуть не увезли в военкомат без документов! Чуть не отправили на верную смерть! — А теперь меня будут разыскивать за убийство! — Это я их убила! — Кто тебе поверит?! Ланка замолчала. — Я противна тебе, да? — она поднялась и сделала шаг навстречу Косте. — Я большее убожество, чем ты? У меня ведь и глаза слегка узкие, и кожа слегка темнее, чем надо, и ещё я могу иногда утаскивать людей под землю! — Ланка, я… — Я в курсе, что меня зовут Ланка! — закричала она. — Всё в порядке. Правда, — он сглотнул; у него на лице было написано, что он лгал. — Прошу, не горячись. Давай вернёмся в дом. — И что потом? — тише спросила Ланка. — Что потом? А вы чего смотрите? — она повернулась к Ане и Наде. — Ланка, пожалуйста. Мы просто… в ужасе. Кто бы не был? — произнесла перепуганная до смерти Надя. — Костя прав, нужно вернуться в дом, пока мы не собрали толпу зевак, — Аня сделала робкий шаг вперёд, к Ланке. — Потому что я ненормальная? Она тяжело дышала. Ей казалось, что весь мир неожиданно узнал её самый грязный секрет, который ей казался частью её души. Что-то, что нельзя увидеть ни вооружённым, ни невооружённым глазом. Что-то, что глубоко спрятано, но с чем она просыпается и засыпает каждый день, даже не задумываясь об этом. Ланка всегда принимала себя и свой народ таким, какой он есть. Примут ли его — и её? — другие? Костя переглянулся с соседом сверху. — Всё в порядке, — повторил он ему. — Идите к вашей семье. Мы разберёмся. Ланка не опасна. Она не ведьма. Вряд ли сосед ему поверил, но что ещё оставалось делать? Он медленно сделал шаг назад, к дому, затем ещё один и ещё. Развернулся и исчез в дверях между Аней и Надей. Ланка чувствовала его шаги по лестнице обострённым после камлания слухом. Словно её ноги в домашних тапках могли уловить малейшие колебания поверхности в радиусе тридцати метров. — Спасибо, — глухо сказала Ланка и посмотрела на Костю. Он глубоко вздохнул, словно набирался мужества, и подошёл к ней. — Думаю, время для побега сейчас идеальное. — Куда? — слабым голосом спросила Ланка. Её ноги чувствовали и другие колебания поверхности: прохожих на улице, за забором, гремящую телегу, мягко бегущую по грязи собаку и офицеров из военкомата, ещё дёргавшихся под землёй. Они пытались отгребать землю от лица и утрамбовывать её. Дышали тяжело и медленно. Кончался воздух. — Ты предложила домой. Или не домой. Иначе нас ждёт суд. По законам военного времени. Ланка смотрела на него, надеясь, что сейчас он придумает чудесное решение всех их проблем. Она вдруг почувствовала себя чудовищно уставшей. Собака за забором ловко перепрыгнула лужу на мягких лапах. Под землёй кто-то отмахнулся от упавшей на лицо рассыпчатой почвы и замер. Больше не было сил двигаться. — В Финляндию. Пешком дойдём. По лесам и камням. Пока пускают. — А как же дом? — Вернёмся. Когда-нибудь, — Костя протянул к ней руку и погладил её по щеке тыльной стороной ладони. Ланка кивнула. Кто-то шевельнулся в земле в последний раз. Больше она ничего не чувствовала. Костя осторожно обнял её, она прижалась к нему в ответ. — Только не закапывай меня, пожалуйста. Ланка вместо ответа усмехнулась ему в плечо. Костя поцеловал её в макушку. Они ехали не одни. У Кости нашлось с полдюжины друзей, часть из которых решилась на побег без задней мысли, им было без разницы, куда бежать, только бы оказаться в безопасности. Двое бежали, чтобы обогнуть Европу и прибиться к русским берегам на юге, где, по слухам, с красными воевал генерал Деникин. Ланка среди этой пёстрой братии была единственной девушкой. Они молчали, сидя на облучке чьей-то старой телеги — Костя погонял единственную тощую лошадь, — пока в телеге негромко переговаривались парни. Что уже взял генерал Деникин? Екатеринодар? А победит ли он? А вмешается ли Европа? А что будет дальше? Двое молодцев, собиравшиеся присоединиться к добровольческой армии, убеждали друзей, что всё будет замечательно. Нужно только собраться, атаковать, не давать никому спуску и бить этих поганых идейных… — А ты? — вполголоса спросила Ланка у Кости. — М? — В армию или.? — Я уже не знаю, чего хочу, — Костя вымученно улыбнулся. — Я бы просто хотел, чтобы всё разрешилось без меня. Но не в пользу красных. — Победой белых? — Победой кого угодно, но не красных. — Мне кажется, разницы нет. Кто бы ни пришёл, объявит мобилизацию. Кто бы ни пришёл, он будет убийцей, — мрачно пробормотала Ланка. — Только этим, — она кивнула назад, где парни продолжали спорить, — не говори. Они меня высадят или, того хуже, попытаются переубедить. — Я бы тоже попытался тебя переубедить, — Костя снова улыбнулся; его лицо, казалось, осветило солнышко. — Ты слишком пессимистична. — Я реалистка. — Все вы, историки, так говорите. Но нужно же верить в лучшее? — В доброго царя и злых бояр? — Ланка сжала губы. — В добрый народ, — Костя покачал головой. — Посмотрим, — буркнула она. К ночи пришлось спешиться и разделиться. Хозяин лошади взял её под уздцы и первый шагнул в темноту, хрустя ветками и скрипя травой. Остальные разбрелись и вошли в лес поодиночке, в разных местах. Если попадётся один, будет шанс, что не попадётся другой. — Твоя магия… — шёпотом начал Костя. — Это благосклонность духов, а не магия, — так же шёпотом поправила его Ланка. — Я распоряжаюсь ею в очень узких рамках и через пару лет уже не смогу этого делать. — И всё-таки, — продолжил Костя, — духи могут помочь нам не заблудиться? — Сомневаюсь. В тундре легко заблудиться, и мало кого они из неё выводят. В лесу кое-где до сих пор лежал снег. Ночь была светла. Белые ночи ещё не начались, но стремительно приближались. Костя и Ланка шли так долго, что ноги одеревенели. Ланка передвигала ими совершенно автоматически, крепко держась за руку Кости, чтобы не упасть. Идти по лесу — не то же самое, что идти по мостовой. Ветки деревьев били по лицу, а их непроторённая дорога петляла и то и дело спускалась в овраги, к ручьям, к глубоким сырым сугробам, выходя из которых, они слышали хлюпанье воды в своих сапогах. — Так и помереть недолго, — Ланка ещё помнила кое-какие уроки своего отца и его родни со стороны хасава; мокрые ноги — верная простуда и верная смерть. — Недолго, — согласился Костя, за руку вытаскивая её из очередного сугроба в низине на холм. — Но и нам идти не неделю. — А две? — усмехнулась Ланка. — Три, — с серьёзным лицом пошутил Костя. Они до последнего не позволяли себе сделать привал. После долгого молчания и пыхтения — Костя уже давно тяжело вздыхал на ходу, как и Ланка, — он наконец сказал: — Кажется, к утру мы не выберемся. — Тогда нас выберет мошкара. — Её не должно быть много, снег ещё лежит… — Ну, у нас, на севере, она вылезает довольно рано. — Ладно, объявляю привал. — Так точно, ефрейтор! Каждый привал они сидели на каком-нибудь грязном поваленном бревне, молча дышали и молча ели. Они не говорили об этом, но Ланка знала: им обоим было страшно. Ещё три дня назад жизнь была не сахар, но жить было вполне возможно. Молиться, писать друг другу письма и жить. Всё, что они знали, осталось там, три дня назад, и теперь они шли в неизвестность. Два студента посреди холодного леса. Ланка с трудом подавила идиотский хохот. С чего они, тощие хлюпики, решили, что им под силу найти светлое будущее в стране, о которой они оба только в книжках читали? С чего они решили, что доберутся до светлого будущего живыми? С чего они решили, что светлое будущее существует? При воспоминании об этом двадцать лет спустя Есяконе Салиндер уже не хотелось смеяться. Хотелось выть, потому что у них было всё, чтобы пройти тот лес: смелость, молодость, добротные сапоги, узелок с едой, вера и любовь. У них не было только одного. У них не было шанса. Эта страна никогда не давала людям шанса. — Слышишь? — Костя обернулся. До них доносились крики. Крики о помощи. А затем они оборвались. Впереди меж стволов сосен виднелось поле, но нельзя было разглядеть, что там произошло. — Разве здесь есть пограничники? — шёпотом спросила Ланка. — Похоже, с недавних пор есть. Они попытались обогнуть открытое пространство поля через лес, сделать огромный крюк, но крюк не спас их. Где-то поодаль раздавались крики, с трудом различалась русская речь. Костя махнул рукой в сторону. Ланка кивнула. Они молча разошлись в разные стороны, чтобы идти на расстоянии, и так сильно отдалились друг от друга, что потеряли из виду. Если попадётся один, будет шанс, что не попадётся другой. Под ногами Ланки хрустели круглые снежные кристаллики, из которых состояли поздние выжившие сугробы. Пели птицы. Вовсю занимался рассвет. Ланка шла, и при каждом шаге её ноги пронизывала боль. А потом она услышала выстрел и крик. Кричал Костя. Совсем близко. Ланка застыла на месте. Принимай решение. Принимай решение. Принимай решение. Бежать к нему — и, возможно, не спасёшь ни его, ни себя. Бежать прочь — спасёшься. С вероятностью в пятьдесят процентов. Бежать к Косте. Или спасаться. Бежать. Или спасаться. Бежать?.. Она крепко прижала к груди узелок, опустевший наполовину после их привалов. Взгляд метался. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Вперёд?.. — Ещё один! — ветер донёс до неё чей-то приказ. Ланка сорвалась с места, побежала прочь и не останавливалась, пока не поскользнулась на палой листве и не скатилась в овраг. Она обняла себя за плечи и упёрлась носками сапог в сугроб, который начинался как раз у её ног. Она тряслась от холода. Долгие часы ходьбы и бег разогрели её, и едва она остановилась, её мокрая от пота одежда стала остывать, охлаждая свою хозяйку. Нательная сорочка и платье липли к спине, ворот шерстяного пальто колол шею, а рукава — запястья. Кожаные перчатки совсем не согревали окоченевшие пальцы. Ноги окоченели много часов назад. Пальцы на ногах казались чужеродными предметами, попавшими ей в сапоги. Она слышала отдалённые крики ещё пятнадцать минут. Затем они утихли. Она не могла сдвинуться с места до полудня. Дышала тихо и медленно. Изо всех сил пыталась не стучать зубами от холода. Не плакала и не кричала. Не делала резких движений. Пели птицы. От порывов ветра скрипели сосны. Чирикала белка. На дне оврага журчал ручей, скрытый под толщей мокрого снега. Пахло хвоей и затхлой палой листвой. Ланка встала и поплелась прочь, вздрагивая от каждого шороха. Ей казалось, что у неё на спине большая мишень с красными кругами. Каждый миг мог быть последним. «Я не вернусь в тот дом, во дворе которого лежат мертвецы. Я никогда в жизни и слова не скажу против ветра. Я буду самой примерной гражданкой Федерации свободных республик. Я буду молчать. Никто ничего не узнает. Никто не узнает. Никто ничего не узнает! Только, Господи, духи, кто угодно, не позвольте мне умереть». Она обняла себя за плечи. Стучали зубы, и их стук напоминал выстрелы. К ночи Ланка в одиночестве вернулась на дорогу, к брошенной телеге. Через пару дней написала родителям Кости лживое письмо о том, что он уехал на фронт и погиб в день приезда от шальной пули. Через неделю Ланка вернулась на север, к отцу. Через месяц её связь с духами исчезла. Через год она вышла замуж, переселилась в тундру и родила первенца. Через пять лет приняла имя Есяконе. И никто её так и не нашёл. Как никто так и не нашёл заживо похороненных людей за старым домом на окраине. Петроград исчез, остался Ленинград.

*

Снежная охотница Трудно было не заметить, что Есяконе сильно сократила рассказ и не углублялась в щекотливые детали. Варук этого было достаточно, чтобы слушать её, потрясённо раскрыв рот. Было бы сейчас лето, и мухи бы уже вовсю гнездились у неё под языком. — Дай угадаю, — сказала Есяконе, прежде чем Варук успела задать хоть один вопрос, — ты скажешь, что я должна была бежать за ним? Варук молчала. Её брови сошлись на переносице, лоб пересекли морщинки. Она не знала, что сказать. В голосе Есяконе трудно было уловить нотки боли и сожалений — она очень хорошо его контролировала. Но её лицо было всё таким же неподвижным, как будто мускулы атрофировались. Или как будто она до смерти устала. — Я и сама знаю, — ответила Есяконе на свой собственный вопрос. — Я пыталась оправдывать себя, но в конце концов сдалась. Нет ничего хуже, чем знать, что твой близкий человек страдает, и не иметь сил помочь. Не физических сил, а моральных. Ты вмиг начинаешь себя ненавидеть. И вмиг понимаешь, чего ты стоишь. — Я думаю, он был мёртв, — робко произнесла Варук. — Если хотите узнать моё мнение. — Как милосердно с твоей стороны, — сухо ответила Есяконе. — Если ещё какое-то время он был жив, но ранен, то, вернувшись за ним, вы бы просто смотрели, как он умирает у вас на руках. А это гораздо хуже. Я знаю. Не понаслышке. В памяти воскрес образ мёртвой Хают, которую привезли на нартах. Как безвольный моток шкур. Надо же, она даже не знала, что помнила это. А потом Варук вспомнила, как беззащитные Нанако и Юнси стояли в полный рост на берегу реки, прямо напротив маленького порта для транспортировки нефти, и нащупывали пальцами тёплый воздух, чтобы спасти их всех и возвести на реке огненную стену. А потом — как отец и брат смотрели, как Мара заламывает ей руки за спину и приставляет к затылку дуло пистолета. Должно быть, они испытывали схожие ощущения. Какая же она бестолковая, бессердечная, эгоистичная дура! — Твоя правда. А что у тебя? — спросила Есяконе. — Что у меня? — Какая у тебя трагичная история? Варук хлопала глазами, изображая святую простоту. — Можно ещё чаю, пожалуйста? Есяконе усмехнулась, забрала её кружку, налила в неё кипяток и вернула. Варук захлюпала чаем, медленно потягивая его губами. — Наше с тобой упорство, — начала Есяконе, — почему-то я уверена, что оно идёт из двух очень схожих источников. Сильных источников с бурным потоком, который бьёт прямиком из прошлого. — Вам бы стихи писать… — У меня слишком много дел. — Едэй сочиняет стихи. По крайней мере, он так давно утверждает. — С удовольствием послушаю в другой раз. — Не беспокойтесь, я их сама не знаю, он их никому не рассказывает. — Интересное решение. Они молча смотрели друг на друга. Варук хотелось сказать Есяконе что-то ободряющее. Что-то доброе, милое, тёплое и ласковое. Но язык плашмя лежал во рту и отказывался ворочаться, а в голове было мутно — наверное, как в Ленинграде, погрузившемся в туман. — У вас не было шанса использовать связь с духами, — пробормотала Варук. — Вы бы не смогли. Набтине всегда жалуется, что, не видя цели, ничего не может сделать. Против вооружённых людей в одиночку не попрёшь. Они заведомо быстрее тебя. — Говорит мне опытный полководец? — Что вы, я не умею водить полки. Только маленькие кучки. А это я по опыту знаю. Всегда нужно время, чтобы потянуться, дотянуться, притянуть, выпустить нечто на свободу. А часовые стреляют, не думая. Пуля быстрее, чем благословение духов. Если вы вдруг до сих пор вините себя, то это вы зря. Ни у кого на вашем месте не было бы шанса. Есяконе не нашла, что на это ответить, и принялась за свой остывший чай. Варук долго думала, барабаня ногтями по жестяной кружке в тишине её чума. — Я хотела сама к вам прийти, — в конце концов призналась она. — Чем же я заслужила такую честь? Есяконе долила себе кипятка из чайника. — Вы только не кричите и не ругайтесь. Пожалуйста? — Варук на мгновение зажмурилась. — Это всё часть плана, клянусь! У нас всего три дня. — Ты вообще не слушала, что я тебе сейчас рассказывала? — хмуро спросила Есяконе. — Битва с этой системой — не та битва, в которой можно победить. Это навсегда. Мы можем либо смириться и беречь силы, либо бессмысленно умирать. — Всё бывает навсегда, пока не кончается, — настаивала Варук. — Должно быть, ты никого не теряла. — Думайте, что хотите. Но я теряла, и не единожды. Что-то мне подсказывает, что я продолжу терять тех, кто мне дорог, если буду ждать, терпеть и идти на компромиссы со своей совестью. — Что-то мне подсказывает, что ты неправа, — стальные нотки вернулись в голос Есяконе, и теперь-то было совсем не трудно узнать в ней женщину, угрожавшую её друзьям. — Поживём увидим. Через три дня. И Варук рассказала ей свой секрет, который с каждым днём становился всё опаснее и опаснее.