Ледоход

Снежная охотница Очередь к деду Кыту была самой длинной на памяти Варук. Люди окружили его маленькое стойбище нартами, развели костёр и грелись около него, в шутку споря о том, кто пойдёт к шаману следующим. – Ты занимал десятым, а ты, Мюсе́на, занимал одиннадцатым. Двенадцатым был я… – Тринадцатым ты был! – Тебя не было, когда я пришёл. Я спросил, кто последний, и Мюсена сказал, что это был он. Тебя не было! – Как не было, если я была! Ты тихо сказал. На меня не посмотрел. Виноват ты, и я пойду двенадцатой. У меня зуб болит! Я щас взвою! – Ну, повой, – рассмеялся двенадцатый-тринадцатый мужчина. Двенадцатая-тринадцатая женщина встала с места и громко завыла. Вой был такой звонкий и мелодичный, что все сидящие около костра зааплодировали. Женщина поклонилась им, но неожиданно охнула, скривилась, схватилась за щёку, села и замолчала. – Хорошо, я тебя пропущу. Я уже у костра такое место себе пригрел. – И я пропущу, – сказал Мюсена. – У меня вопросы к духам, я не страдалец. – Спасибо сердечное, живите долго, счастливо и без болезней! – ответила женщина. – Да уже с болезнями живём, раз сюда пришли, – рассмеялся десятый. – Здоровья! – добавила страдалица. – Крепкого здоровья тебе и всей твоей семье до скончания времён. Чтоб ни одно колено не было несчастным! Варук стояла поодаль, не зная, пропустят ли её вперёд или накричат за то, что она лезет без очереди. У костра сидели разные люди и у всех были разные проблемы, разные болезни, разные страхи и разные одежды, разные лица: молодые и старые, гладкие и морщинистые. Наконец Варук решилась и подсела к общему кружку у костра. – Доброго дня, – вежливо сказала она и обвела всех взглядом. – И тебе не хворать. Хотя ты, небось, уже хво́рая, – старушка рядом с ней улыбнулась ртом почти без зубов. – Вот такой ты и будешь, Е́ване! – рассмеялся двенадцатый-тринадцатый. – Когда дед Кыт тебе все больные зубы вырвет! – У меня всего один зуб болит! – испуганно ответила Еване, всё ещё держащаяся за щёку. – Погоди, и остальные заболят. – Чево?! Чем вам мои зубы не угодили?! – закричала старушка. – У меня несколько ещё осталось! Во! – и она разинула рот, чтобы показать три последних зуба: один верхний и два нижних, находящиеся на приличном расстоянии друг от друга. Мужчины и женщины рассмеялись. Старушка многозначительно подняла палец вверх. – Дожила до восьмидесяти шести и зубы сохранила! И ходить могу! Завидуйте! – У вас очень красивые зубы. И сильные, – сказала Варук. – Я вам завидую. Честно. – Во-во! – старушка счастливо кивнула, словно похвала вознесла её до небес. – Доброго дня всем. Ещё раз. А кто последним занимал? – спросила Варук. – Вот он, – ей указали на двенадцатого-тринадцатого. – Да не я! Я предпоследний! После ещё кто-то приходил. – Так это были вы, и вас пропустили? – Варук посмотрела на Еване, женщину с больным зубом. – После меня кто-то ещё был, – настаивал двенадцатый-тринадцатый. Остальные отмахнулись. Страдальцы сидели у этого костра так давно, что уже запутались, кто за кем, и очередь, видимо, менялась каждый раз, как кто-то начинал возмущаться. – А можно пройти поговорить с дедом Кытом без очереди? – робко спросила Варук. Все без исключения люди, сидящие вокруг костра, посмотрели на неё так, будто она попыталась убедить их в том, что солнце на самом деле восходит на западе, а садится на востоке. Брови поползли вверх, на лбах собрались складки, глаза расширились, ноздри раздулись а губы изогнулись дугой, как радуга. В тишине громко захныкала девочка трёх лет, которую мать качала на руках. – Без очереди мы пропускаем только тех, кому очень плохо. Ты чем-то страдаешь? – спросил десятый. – Выкидыш? Кровотечение? – Сломала что-нибудь? – Зуб болит? – Открытая рана? – Олень лягнул? – Кашель и одышка? Слепнешь? Глохнешь? – Безудержные боли в животе, что аж ходить не можешь?.. Варук раскрыла рот. – Простите. Мне очень жаль. Выздоравливайте. – Выздоровеем, если попадём к шаману. Невелика мудрость, – усмехнулась Еване. Все замолчали, каждый думал о своём недуге. Теперь Варук стала замечать, что кроме шуток и лёгких разговоров у страдальцев была ещё одна общая черта: все за что-то держались. За руку, за щёку, за живот, за спину. Кто-то не сидел у костра, а подтащил свою нарту и лежал на ней, задумчиво глядя в пасмурное небо. – Дед Кыт с самого утра принимает? – спросила Варук. – Если не с ночи! – А если бы появился ещё один шаман. Или шаманка. Вы бы стали ходить к ней или к нему? – Так ведь не все шаманы лечат. И не все принимают! – резонно заметила трёхзубая старушка, и все согласились с ней, как с самой пожилой и самой опытной. – Серавати вот не принимает! И Пэко пропала! До других не доехать, выезжать нельзя! Тьфу! Со старушкой было трудно не согласиться. Все кивали и вторили ей: «Да-да, не выехать, никак, совсем никак» и «Не все лечат, не все». Из чума неожиданно вышла женщина с большим округлым животом, в длинной просторной ягушке. Все обернулись и встретили женщину вопросительными взглядами. За ней вышел её муж, догнал её и помог ей сесть в нарту, поддерживая её под руку. – Всё хорошо, – ответил муж на всеобщий невысказанный вопрос. – Да лучше некуда, – фыркнула его уставшая супруга. Из чума высунулся дед Кыт, наклонился к земле, потёр снегом испачканные в крови костлявые руки и выжидающе уставился на оторопевшую толпу страдальцев. Он мыл руки, комки кровавого снега падали ему под ноги, его глаза были как всегда спокойными, но усталыми. – Следующий, – крикнул он, отряхнул мокрые ладони, обтёр об себя и исчез в чуме. Пошла женщина с маленькой девочкой, которая хныкала и не слезала с рук матери. Её личико позеленело, глаза покраснели, взгляд гулял вокруг, ничего не осознавая. Они вошли в чум, и спустя какое-то время дед Кыт вышел снова – с чистыми руками – и позвал следующего, хромающего старичка. Не меньше, чем через час, женщина с девочкой всё же вышли: порозовевшая малютка спала, положив голову на плечо матери. Вышел и дедуля с больной спиной и больными ногами, который был за ними, и дед Кыт стал пускать сразу по трое, чтобы страдальцы и не мёрзли на морозе, и не толпились в его чуме. Впрочем, не все заходили заранее: многие, как и Варук, хорошо знали, что жилище деда Кыта изрядно воняет, и предпочитали ожидать своей очереди на свежем воздухе. Ещё пару раз дед Кыт выходил на улицу, чтобы помыть испачканные кровью руки в снегу. Варук и другие страдальцы старательно не обращали на это внимания. Не им судить о методах мудрого шамана, верно? Так повелось испокон веков! Шаман должен возиться с кровью. Варук пыталась привыкнуть к мысли, что однажды и она будет работать, не продыхая, с руками по локоть в крови. И эта перспектива казалась ей даже менее приятной, чем ещё одна ночь в подполье. Дед Кыт заметил Варук, когда очередь сократилась настолько, что остались всего двое страдальцев, не считая неё: двенадцатый-тринадцатый и Мюсена, тот, который хотел через шамана поговорить с духами. – Что ты здесь забыла? – дед Кыт зажмурился и потёр глаза, точно мечтал сделать с ними что угодно, лишь бы не видеть её тут. – Я хотела поговорить с вами, – честно ответила Варук. Дед Кыт убрал руки от лица и с видимым усилием заставил себя примириться с тем фактом, что ему придётся иметь с ней дело. – Тудако я тебе не дам, – сказал он, затем вдруг понял, что сказал, и добавил. – Потому что они кончились! Нету их у меня. Зато дел – прорва! Либо жди, пока я приму настоящих страдальцев, либо приходи в другой раз. – Я подожду, – Варук послушно села к костру и положила ладони на колени в подтверждение своего послушания. Дед Кыт фыркнул, сплюнул в сторону, кивнул предпоследнему страдальцу – Мюсене, – и побрёл назад, в чум. Мюсена вышел не скоро, зато довольный, с улыбкой до ушей. Он сердечно попрощался со своими собратьями по несчастью, с которыми ему выдалось ждать приёма на протяжении долгих часов, и вприпрыжку пошёл к своей нарте и к своим оленям, которые к тому времени уже успели хорошенько отдохнуть и ленились вставать. Последним сходил двенадцатый-тринадцатый. Он провёл у шамана не меньше получаса. Варук ходила вокруг потухшего костра, пиная снег в затухающие угли, чтобы они потухли наверняка, и выглядывала, не появятся ли на горизонте ещё какие-нибудь страдальцы, которым срочно нужна помощь и которых ей придётся пропустить. Но никто больше не показывался. Зато на стойбище уже опустился вечер и стало темнеть. Без костра Варук стала медленно замерзать и едва не уснула, сидя на своей нарте. Её олени то ложились, то вставали и топтались на месте, глядя на неё умоляющими глазами. Сквозь сон она услышала предупреждающий кашель, проснулась и увидела, что двенадцатый-тринадцатый машет ей рукой, собираясь уезжать, а дед Кыт снова моет снегом окровавленные руки и недовольно смотрит на неё. Он молча вернулся внутрь. Варук последовала за ним. В чуме на старых тряпках лежал оленёнок-альбинос. Он сложил голову без рогов и спал, изредка раздувая розовые ноздри. Тело оленя было перевязано теми же тряпками. – Это а́вку? – спросила Варук. Авку были оленями, которых с рождения держали как домашних животных и не убивали. У Яров и Хэно эта традиция почему-то не прижилась, но Варук много слышала о ней. – Он болеет? – Он здоров. Отдыхает. Много работал сегодня. Такое часто бывает в последнее время, – дед Кыт сел за низенький стол из пары досок, налил себе суп и стал жадно хлебать его. Варук села напротив него и ждала. Дед Кыт выглядел измученным. Суп он съел всего за пару минут, допил остатки, приложив край тарелки к губам, затем налил себе добавки и так же быстро поглотил и её. Его усы и борода были в супе, он вытер их тыльной стороной ладони, сложил руки на столе и опустил на них голову, положив лоб на сцепленные ладони. Мгновение спустя послышалось громкое сопение. Варук решила, что ей почудилось. Она продолжала терпеливо ждать, шмыгая носом и морщась от знакомой вони. Она ждала уже так долго, что подождать ещё чуть-чуть, когда дед Кыт наконец сидел прямо перед ней, казалось сущей ерундой. Но и спустя минуту он продолжал сидеть так, как сидел. Не шевельнулся и не поднял голову, зато громко захрапел. Его можно было понять. Варук даже не представляла, как много ему приходилось работать. Может, именно поэтому он и его чум так сильно воняли? Дед Кыт захрапел ещё громче и вырвал Варук из её мыслей. Она осторожно потрясла его за плечо. Дед Кыт не проснулся. Она потрясла его сильнее, приговаривая: – Проснитесь, дед Кыт! Пожалуйста. Мне надо с вами поговорить! Дед Кыт резко поднял голову и посмотрел на неё невидящим взором. – А?! Кто?! – Я, Варук Яр, – терпеливо напомнила Варук. – Мне нужно с вами поговорить. Быстро. И вы пойдёте спать, обещаю. Дед Кыт закивал, потянулся рукой куда-то под стол, выудил оттуда бутылку водки, поставил перед собой жестяную кружку и откупорил бутылку. Варук недовольно посмотрела на него. – Дед Кыт! Не смей! Он плеснул водку на дно кружки, не глядя на Варук. – Дед Кыт! Нельзя, – Варук отобрала у него бутылку. Он посмотрел на неё не враждебно, а тоскливо, и поднёс кружку ко рту. – Нет! – Варук выхватила кружку из его слабой хватки. – Да! – ответил ей дед Кыт. – Если хотите пить, то дайте мне тудако. Одну шляпку. – Опять ты за своё! – крикнул он. – Не дам! Кончились! – Ну, тогда вы ложитесь спать и не пьёте. – Ты этим никого не спасёшь. Ни меня, ни себя. – Тогда давайте тонуть вместе. Дед Кыт посмотрел на неё, а затем на водку, которую она крепко сжимала в руках. По его лицу Варук видела, что он не мог найти в себе силы драться с ней за бутылку и кружку. Поэтому он вздохнул, дополз до одного из десятка мешков в углу, достал две шляпки тудако, вернулся за стол и протянул ей. Варук прищурилась. – На стол. Положите их на стол. И медленно подвиньте ко мне. Дед Кыт закатил глаза и подвинул шляпки к Варук. – Уберите руки. Дед Кыт поднял руки. Они смотрели друг другу в глаза, не зная, можно ли доверять противнику. Не выкинет ли он что-то безумное? Не схватит ли тудако? Не разобьёт ли бутылку об стол? Напряжение нарастало. Варук слегка тряхнула бутылку. Дед Кыт прищурился в точности как она. – Поставь её на стол. – Хорошо. – И кружку. – Хорошо. Варук не двигалась. – Поставь. – Поставлю. – Да возьми ты уже тудако! – разозлился дед Кыт. Варук и глазом не моргнула. У неё были заняты руки. Она не знала, как ей и отпустить бутылку с кружкой, и схватить тудако в один момент. А это был стратегически важный манёвр на случай, если дед Кыт хотел бессовестно надуть её и отобрать у неё всё и сразу. – Ну? – Баранки гну, – ответила Варук. – Я очень устал, Варук. Давай разберёмся с этим как можно скорее. Говори, что тебе нужно. Варук дышала и не знала, стоит ли говорить сейчас. Что ж, зато она захватила всё внимание деда Кыта. – Я шаманка. – Я знаю. Уж такие новости мимо меня не проходят. Слышал, ты поджарила злобную ведьму из ГУГБ. Молодец. – Да, я этим горжусь. Но я не шаманка без… – О нет, – дед Кыт закрыл глаза. – …учителя. Научите меня, как быть настоящей шаманкой. Прошу. – Поставь бутылку. – Не поставлю, пока не дадите ответ! – Я не буду тебя учить. – Ах, вот как? – Вот так. Поставь. – Да подавитесь! Почему?! И вы тоже испугались? Испугались девчонки, которая думает, что ей всё можно? – Когда за такой девчонкой стоит целая Федерация, трудно не испугаться. Варук каждой клеточкой тела чувствовала, как иссякает её внутренний источник терпения, как негодование прорывает дамбу обманчивого спокойствия, выливается наружу и затапливает её, лишая способности здраво мыслить. Здравое мышление возможно только на берегу, а она тонула в могучем водном потоке. – За ней нет ничего, даже её соратники не поддерживают её. Товарищ политрук освободил меня, сговорившись с товарищем этнографом, а второй хоть на что-то годный офицер лежит при смерти. Сколько бы ни было в стойбище солдат, без начальства они обезглавлены. А дорога на райцентр будет закрыта столько, сколько понадобится, потому что метель устроил Нанако по моей просьбе, которую я отправила с Илсу! – не выдержала Варук. Дед Кыт слушал её и кивал. Долго молчал. Держал руки на столе. – Тебе тоже надо выпить. – Чтоб меня, да! – согласилась Варук, взмахнув бутылкой так, что водка опасно забулькала. – Полегче, – серьёзный взгляд деда Кыта дрогнул, глаза приклеились к бутылке. – Пожёстче! – Ты специально мне перечишь? – Объясните, почему? – Ты не очень спокойно принимаешь отказы, так что я, наверно, не буду. – Да подавитесь! Подавитесь! Подавитесь, – Варук поставила бутылку и кружку на стол и подтолкнула вперёд. Дед Кыт поднял руки в успокаивающем жесте. Такой жест применяли, когда требовалось успокоить недавно подравшихся оленей, чтобы показать им, что ты большой и сильный и тебе следует повиноваться. – Садись, – попросил дед Кыт. – Сядь и возьми свои тудако. Варук агрессивно села и схватила две шляпки тудако. – Спасибо, – пробурчала она. – Так почему? Дед Кыт взял свою кружку и залпом выпил то небольшое количество водки, что в ней было. Затем со стуком поставил её перед собой, взял бутылку и налил ещё. – Есяконе предвидела это. Она не хочет, чтобы ты пока чему-то училась. Она видит в тебе угрозу, и теперь я понимаю, почему. Дед Кыт залпом выпил ещё чуть-чуть водки. – Начало положено. Будешь? – спросил он. – Нет. – Тогда иди отсюда. Я хочу спать. Мы с авку работали целый день. Варук не послушалась его, положила руки на стол и опустила на них голову, совсем как дед Кыт минутой ранее. Закрыла глаза, постаралась дышать медленно и размеренно. Внутренности, казалось, дрожали от гнева, резонируя с напряжёнными голосовыми связками. В тот момент Варук неожиданно поняла, что больше никогда не будет использовать спор, чтобы привлечь кого-то на свою сторону. Бесполезно. Давно пора признать это. С этих пор она будет держать себя в руках. Конечно, проще сказать, чем сделать, но… начало положено. – А советы давать Есяконе запрещала? – Варук подняла голову. Дед Кыт смотрел на неё в ответ и ничего не говорил. Наверное, увидел этот нехороший блеск в её глазах. Да, от Варук было невозможно отделаться. Она любила своё упорство. Она растила его с самого детства! – Не запрещала, правда ведь? – Об этом она не подумала, – пробормотал дед Кыт, устремив взгляд в потолок. – И зря! – И зря, – дед Кыт вздохнул, скосив глаза на свою бутылку: поэкономить или прямо сейчас выпить ещё, чтобы выдержать допрос этой девчонки? – Как вызвать духа-проводника? Ответь только на этот вопрос, и я оставлю тебя в покое навсегда. Клянусь моим Нюдяко. И Листиком, и Проглотом! Дед Кыт снова вздохнул. – Я скажу тебе, а он возьмёт и придёт на твой зов, и кто знает, что ты со всеми нами тогда сотворишь? – Спасу. – Не спасёшь. – Я знаю, что не выгляжу как великий герой, сражающий страшное чудище, чтобы остаться в легендах. Но я верю, что я могу помочь. – В этом-то и проблема. – Я исправляюсь. Я учусь на ошибках. Клянусь. – Ты уже клялась. – Дай мне шанс. Хоть что-нибудь! И я сотворю чудо из этой крупицы знания. – Ишь ты, как завернула. Дед Кыт покраснел. Кажется, он начинал пьянеть. Он в очередной раз глубоко вздохнул и бросил усталый взгляд на своего авку. Тот неожиданно открыл глаза и посмотрел на него в ответ. Его взгляд показался Варук умным и серьёзным – умнее и серьёзнее, чем взгляд некоторых людей. – Вот посмотри на него, – сказал дед Кыт. – Он помогает мне уже три месяца. Думаешь, как он это делает? – Подаёт вам идеи? – дед Кыт потряс головой. – Он ваш проводник на ту сторону? – дед Кыт снова потряс головой. – А что тогда? – Он помогает мне позвать проводника, – дед Кыт указал пальцем куда-то вверх, на дымовое отверстие. – Наш мир уравновешен, так? Убыло здесь, прибыло там. Что сломалось здесь, остаётся целым там. Две стороны, не хорошие и не плохие. Просто разные. Духи помогают детям бескорыстно, потому что мы бескорыстно в них верим. Не во всех случаях – для лечения нужна жертва, да ты и сама об этом знаешь, это обмен. Но для всего остального жертва не нужна, нужна только молитва. А шаман не подросток. Хриплый голос деда Кыта убаюкивал и Варук, и его самого. Он медленно моргнул, поставил локти на стол и положил подбородок на сцепленные в замок руки. Только б не заснул… Варук зачарованно смотрела ему в глаза, а он всё смотрел на своего авку. – Шаман должен что-то дать духам. Воду, которая объединяет живое. Эта вода красная и солёная. Это наша кровь. Я даю моему проводнику кровь – кровь моего авку, – и проводник приходит. Кровь помогает ему оказаться здесь. Помогает всем проводникам. Вот так. – Ого. А что если дать им свою кровь? У меня нет авку. И Нюдяко с Проглотом я резать ради крови не буду. – Наша кровь ничем не хуже крови оленя, собаки или птицы. Но это крайность. Если будешь истощать себя, духи могут выпить тебя до дна. Заболеешь и умрёшь. Опасно это. Свою кровь проливай, только если другого выхода нет, запомнила? Варук кивнула. – А разве вы не истощаете себя, дед Кыт? Когда принимаете людей от ночи до ночи? Дед Кыт грустно улыбнулся своими бледными губами. – От кого-то я слышал, что Серавати уже родила, – вдруг добавил он. – Она была беременна? – Варук вытаращила глаза. – Почему, думаешь, она не хотела никого принимать ровно девять месяцев? – А-а. И где мне её искать? Вы же предлагаете мне пойти к ней? Дед Кыт загадочно отвёл взгляд. – Я не предлагаю. Я просто говорю. Она Есяконе никаких обещаний не давала. Насколько я знаю. Варук захотелось обнять старого несчастного шамана, но она ограничилась благодарным взглядом: уж больно силён был запах, который въелся и в жилище, и в его хозяина. – Поспрашивай у кого-нибудь из родственников. Я сижу на своей горе и ничего не знаю. Но она приехала сюда довольно давно, через месяц после родов. Кажется, она ещё не уехала. Никто не может уехать в последнее время. – Спасибо. Правда. Спасибо! – Варук спрятала тудако за пазухой и встала из-за стола. – Но вы всё равно много не пейте. – Да как тут не пить, – дед Кыт улыбнулся. Когда Варук уходила, авку провожал её своим умным взглядом. Она остановилась, хлопнув пологом чума, и заглянула назад. Дед Кыт сидел, по-прежнему поставив на стол локти и положив на них подбородок. – А кем ваш проводник является вам? – с любопытством поинтересовалась она. – Каким животным? Если мне можно об этом спрашивать. Дед Кыт крякнул. – Так ты ж уже спросила. – Простите. Но, если не секрет..? Дед Кыт кивком указал на авку. – Олень? У вас олень?! – восторженно переспросила Варук. – Я тоже хочу кого-то большого и величественного! Но у меня всего лишь маленькая полярная лисица. – Интересно, почему, – нисколько не удивившись, ответил ей дед Кыт. – До свидания! Спасибо вам! – она исчезла за пологом, но уже через мгновение вновь вернулась и заглянула в чум. – Вы знаете… вам бы тоже уходить отсюда. Как Пэко. Здесь и так не безопасно, и будет только хуже. – Откуда ты знаешь? – хмыкнул дед Кыт. – Я собираюсь об этом позаботиться. Будет только хуже. Уж поверьте. Я держу своё слово.

*

Вернувшись домой не то поздней ночью, не то ранним утром, Варук распрягала оленей и оттаскивала с дороги нарту под аккомпанемент подобострастного скулежа собак. Видимо, именно сегодня отец решил преподать ей урок и оставить их голодными, чтобы блудная дочь мучилась, ища им еду в ночи и, как следствие, в другой раз не уходила неизвестно куда, никого не предупредив. Варук уже прокручивала в голове этот разговор: Когда ты в прошлый раз вернулась ночью, у меня чуть сердце не остановилось! Мы все думали, что нам принесли твоё бездыханное тело! Или пришли за нами! Неужели тебе совсем нет дела до твоей семьи? Даже до твоей живой семьи тебе нет дела? Варук замерла, вдруг отчётливо вспомнив, как после неприятностей её встречала мама. Нюдяко, Листик и Проглот втроём одновременно прыгнули на неё, пытаясь положить лапы на её плечи. Варук шуганула их, и они сели рядом, не сводя с неё глаз. Мама не кричала, если Варук возвращалась домой поздно. Да, она и вправду никогда не кричала. Она только обнимала её и просила больше так не делать. Ведь ты же любишь свою маму, Варук? Ты ведь не хочешь, чтобы она не спала ночами, думая, что тебя пристрелили невесть где? Её тихий усталый голос отрезвлял и подчинял себе, и Варук делала всё, о чём её просила мама. Следующие два месяца как минимум. Варук прикусила губу. И мама сама исчезла. Что если её и пристрелили невесть где? Как давно эти мысли не возвращались! Собаки завыли тоненькими голосками. Варук потрепала Проглота по голове. – Тебя не тяготят воспоминания, Проглот. Поэтому ты только и думаешь, что о еде. Пушистый слюнявик ты мой, – Проглот довольно зажмурился в ответ. – Она здесь! Наконец-то! – крикнул грозный женский голос из темноты. Варук взвизгнула и отпрыгнула в сторону. Кто-то наскочил на неё и схватил за руку. Первой мыслью была Мара. Она нашла за что арестовать её. Варук инстинктивно ударила схватившую её руку, закричала громче, чем нападающая, и бросилась в другую сторону. Под ногами оказались Листик и Нюдяко. Варук снова завизжала, не удержала равновесие и упала на нарты. – Я весь зад отморозила, пока караулила тебя! Собаки не лаяли. Они лают, если чувствуют угрозу. Варук прищурилась. Проглот понюхал её и лизнул в щёку. Чего тупишь, хозяйка? – Ты где шляешься?! – над Варук склонилась раздражённая и красная от мороза Ялька. – И чего ты дерёшься со мной?! – Нервы уже не те, – мурашки пробежались по спине, Варук передёрнула плечами. – Я приняла тебя за Мару. – О, – Ялька улыбнулась и протянула ей руку, – да это комплимент! Вставай, давай. Нечего лежать. У нас проблемы. У нас нет ни дня без проблем! – Точно подмечено, – пробормотала Варук, поднимаясь. – У Нухуда появилась связь с духами. Варук застыла. Вот это уже было похоже на настоящую катастрофу, а не на обыкновенную проблему. – Если я сейчас обратно упаду, это будет чересчур драматично, да? – Да. Мне нужна серьёзная Варук. Та, которая говорит: «Вытри сопли и вперёд». – Боюсь, этой Варук сегодня нет дома, – ответила Варук, пытаясь скрыть тот факт, что в голове у неё каша, и единственной мыслью, которую она могла слышать ясно, была: «Кричи и бегай кругами!», мешавшаяся с непрерывным внутренним воплем. За секунду мир перевернулся в третий или даже в четвёртый раз за этот месяц. Конечно, этого стоило ожидать. В стойбище найдётся ещё пара десятков детей, которые тоже вот-вот могут установить связь с духами, рано или поздно такое должно было случиться, и одной Илсу они бы не отделались. Варук чувствовала себя полной дурой. Она и думать об этом забыла. Она с головой погрузилась в свои проблемы и совсем не думала о чужих проблемах. Какой из неё лидер, если она не может держать в голове больше одной беды одновременно? Лучшие Есяконе всегда справлялись со всем, что кидала в них жизнь. И старейшины! Варук сцепила руки в замок, зачем-то поднесла их к лицу и покусала большой палец. Ялька смерила её злым взглядом. – И куда же отлучилась собранная Варук? – Ударь меня по щекам, а потом притворись, что паникуешь. Я не паникую, когда кто-то паникует рядом со мной. Должно сработать. Ялька грозно сжала губы, словно сейчас действительно с удовольствием дала бы ей парочку неслабых затрещин. Варук улыбнулась, кивнула ей в знак того, что поняла, как серьёзны её намерения, и стала ходить из стороны в сторону, прислушиваясь к пугающей тишине в голове, приправленной только мысленным паническим криком. – Я не могу выдать тебе мгновенный ответ, – она остановилась и посмотрела на Яльку. – У тебя есть опыт в сокрытии связи. Ты умеешь делать это лучше всех. Ты училась в школе и сдерживала желание камлать. Ты единственная, кто может помочь ему делать то же самое. – До этого я додумалась и без тебя. – Правда? – Варук криво улыбнулась и прищурилась. – Какие ещё варианты? – недовольно переспросила Ялька. – Сдерживать связь… Кто ещё учился в школе в подростковом возрасте..? Разве что Есяконе! Они, не мигая, смотрели друг другу в глаза. Во взгляде Варук блеснула надежда. Ялька заметно сомневалась во всём, что та ей предлагала. – Есяконе? Та Есяконе, которой только повод дай засомневаться в нас и она нас лично на вертеле поджарит? – в голосе Яльки сквозил скепсис. – Да, но только подумай. Школа-интернат в нашем райцентре и университет в Петрограде... Ленинграде. Пёс его знает, как правильно. Ленинграде. Да, Ленинграде. Она училась в университете. В огромном городе. Во время гражданской войны. И не вызвала подозрений. – Откуда нам знать? – громким шёпотом возразила Ялька. – Ведь она сейчас не в городе, а здесь. Может, она здесь спряталась? Иначе зачем умному человеку оставаться в тундре? Варук вздохнула. Кажется, Ялька говорила за себя. Она не хотела оставаться в тундре, но никак не могла уехать. – Хорошо. Согласна, звучит ужасно. Но я накидываю тебе идей. Я же говорю, я не знаю, что делать! Ты подкарауливаешь меня посреди ночи и думаешь, что я дам тебе ответы на все вопросы и звезду с неба достану? – Но ты всегда знаешь, что делать! – возмутилась Ялька. – Я не могу так же быстро думать. А у нас есть в лучшем случае ночь, чтобы что-то придумать! – Польщена твоим доверием, но иногда давление чужих ожиданий убивает, – пробормотала Варук. Ялька грустно всплеснула руками. – Я не знаю, хочу ли я позволить родителям сделать с Нухудом то же, что они сделали со мной! – в отчаянии призналась она. – Так ты не… хочешь, чтобы Нухуд подавлял связь? Это всё меняет. Теперь нужно думать в обратном направлении! – Я не знаю! – повторила Ялька. – Все твердят, что так нужно, чтобы спасти и его, и нашу семью, и хасава, и вообще весь белый свет, но... Едэй не скрывался и жил на воле, как поколения хасава до него. И когда он вернулся – звучит глупо, как будто я завидую и не желаю ему добра… – Говори, – потребовала Варук. Когда рядом кто-то паниковал, она и вправду переставала паниковать сама. Ответственность бодрила лучше, чем ныряние в прорубь. Потрясающе. – Он стал самим собой? – Ялька посмотрела в небо, словно уточняла эту информацию у тысячеликого духа. – Он вернулся счастливым. И спокойным. И радостным. Да, я завидую, – под конец хмуро добавила она. – Я так ему завидую! – Значит, просить совета у Есяконе мы не будем, – Варук кивнула и на секунду задумалась. – Нужен совет кого-то, кто недавно вернулся с воли и кто имел тот же дар, что и Нухуд. Я могу помочь, хотя я больше знаю о том, как выплёскивать эмоции, а не контролировать камлание… – Нухуда слушает земля. Не небо, – с беспокойством вставила Ялька. – Ты была среди тех, кого слушает небо. – Ого, твой брат не среди безбашенных придурков, поздравляю! У него будет чуть больше шансов выжить. – Я тебя сейчас не понарошку ударю. – Прости. Не бей. Его слушает земля. Хорошо. Очень хорошо. Потому что у меня на примете как раз есть кое-кто, кого слушала земля. Эта кое-кто, кого слушала земля, была в ярости, когда на следующее утро её ввели в курс дела. – Поверить не могу! Ты записала меня в няньки без моего согласия?! – закричала Набтине, едва увидев улыбающихся Яльку и Нухуда. Улыбка Нухуда тут же погасла. Ялька продолжала хитро улыбаться. Варук похлопала злую Набтине по плечу. – Знаешь, мы предпочитаем титул «мудрая учительница». Больше подходит твоему новому высокому званию, – сказала она. – Ты единственная добытчица, которую я хорошо знаю и которой я доверяю. И такая одарённая! – Я слышу твои неловкие попытки умаслить меня. Не получится! – отрезала Набтине. – Я пошла, у меня и без вас дел хватает! – Если она не хочет, то я научусь сдерживать связь и не буду камлать. Хорошая попытка Варук, спасибо. Но я не буду навязываться. И нянька мне не нужна, – грустно сказал Нухуд. Набтине в замешательстве посмотрела на него, словно до того даже не рассматривала его как равноправного участника разговора, который может постоять за себя без своих покровительниц. – Могучая защитница, которая спасала Коку и Салейко, прикрывая их, пока они прикрывали отступление! – восторженно начала Варук, обходя Набтине по кругу. – Но не только это! Верная подруга, которая всегда меня поддерживала! Рубящая правду-матку без обиняков! Безжалостная к врагам! – Дай малявке сказать. Его я, так и быть, выслушаю, – хмуро прервала её Набтине. – Это же всё ради него было затеяно? Дайте ему сказать за себя. Набтине с усмешкой наклонилась, уперев руки в колени. – Говори, малявка, – она ущипнула его за щёку. – Я ростом с тебя, – обиженно ответил Нухуд. – Да всё равно. Чего ты от меня хочешь? Нухуд замялся. Варук и Ялька переглянулись, с трудом сдерживая желание вмешаться. Набтине выпрямилась и махнула им рукой, приказывая отойти в сторону и не мельтешить перед глазами. Варук и Ялька недовольно сделали шаг в сторону. – Я хочу научиться камлать. – Ничего проще ещё не придумали. Читаешь призыв, представляешь в голове результат. Духи отвечают. Пуф! Готово. Выходить из камлания, конечно, сложновато, но этот навык, его можно наработать. Зачем тебе я? Это они тебе сказали, что я тебе нужна? – Я не знаю призыва! – Так тебе что, на листочке его написать? Ты ж умеешь читать? – Немного… – Ну вот! Дело в шляпе. Набтине никому не нужна и уходит в закат радоваться жизни. – Ты нужна мне! Я могу вырастить ягель на наших полях, чтобы олени не ушли. Я могу… не знаю, я покрыл цветами и травой три чума! – Всего за две минуты! – подчеркнула Ялька, Набтине бросила на неё хищный взгляд. – Есяконе тоже была добытчицей. Почему не пойти к ней? – Есяконе скрывалась и никогда не развивала свои силы, – возразила Варук. – А ты – наша многозадачная королева. Умела контролировать всё на свете и одинаково хорошо говорила с землёй и цветочками. – Я твоего лживого мнения не спрашивала. – Оскорбляя меня, ты оскорбляешь и себя. – А что ты сама хочешь? – вдруг ввернул Нухуд, прямо посмотрев Набтине в глаза. – Знаешь, ты можешь и радоваться жизни, и помогать мне. Я не понимаю, чем я тебе помешаю. Мне нужна всего пара уроков. Ну… может, тройка. И наставница, которая поможет мне под покровом ночи пробраться на поле и вырастить там ягель. – Всего-то пробраться ночью на поле, – пробормотала Набтине себе под нос. – Обойдя вооружённых часовых. И твоих родителей. Какая ерунда. – Гениально, а? Я сам придумал. – Да у вас вообще всё схвачено, – фыркнула Набтине. – Ну, что ты скажешь? – Раз уж вы втянули меня в это, обращайтесь ко мне на «вы». И в конце предложения добавляйте «мудрейшая учительница». – Идёт! – Нухуд довольно протянул Набтине руку; Набтине посмотрела на неё так, словно ей протянул хвост грязный бродячий пёс. – Пожми руку, Набтине, – усмехнулась Ялька. – Давай-давай. Набтине скорчилась и нехотя пожала руку Нухуда. – Что-то я пока не услышала ни одной «мудрейшей учительницы». – Спасибо, мудрейшая учительница, – хихикнул Нухуд. – Учите меня. Я готов. Варук целый день, следя за оленями, то и дело оборачивалась на чумы большого стойбища, выискивая взглядом чум Набтине и Сармы. Увидеть его было невозможно: он был как маленькая кочка среди сотни больших кочек. Варук всё надеялась, что если что-то пойдёт не так, если чумы вдруг один за другим начнут покрываться цветами, она заметит это и успеет к ним на помощь. Но едва ли Набтине позволит подобному случиться. Она строгая и ответственная. Варук следовало довериться ей и ни о чём не думать, только не думать не получалось. Мысли и тревога гоняли её разум по кругу. Защитить Нухуда от агентов Федерации. Помочь Яльке, чтобы она не сошла с ума от переживаний за него. Не плакать. Позаботиться о том, чтобы Набтине позаботилась о Нухуде. Извиниться перед Кокой за то, что по её вине умер их с Салейко нерождённый малыш. Если за такое вообще принимают извинения. Не плакать. Найти, что сказать – чуть ли не самая сложная из всех задач. Не плакать. Перестать думать о маме. Не плакать. Думать о плане. Поговорить с Есяконе. Один раз, два, три, четыре, пять – столько раз, сколько потребуется. Не спорить и не кричать. Не плакать. Быть спокойной. Поговорить с бабушкой. Не плакать. Поговорить с отцом. Не плакать. Не натыкаться на Мару. Не плакать. Не думать о Глебе. Не плакать. Не вспоминать. Не плакать. Не представлять лицо Нанако. Не представлять боль, которую он испытает, едва всё узнает. Не представлять свою боль. Не чувствовать. Настоящий лидер не показывает слабость. Ялька не должна была видеть её слабость, Набтине не должна её увидеть. И Нухуд, и Сарма, и Туйкы, и Салейко, и Кока, и Глеб, и Мара, и остальные, и солдаты, и… – Варук! Ты куда смотришь?! – издалека закричал Кока. Олени с её стороны поля разбрелись кто в лес, кто по дрова. Чёрные мурашки на белом снегу. Варук встрепенулась и свистнула собакам. Они галопом понеслись за отставшими оленями. Олени нервничали и били копытами снег. Еды мало. Еды нет. Нужна еда для оленей. Нужно, чтобы Нухуд научился выходить из камлания и покрыл поля вокруг стойбища ягелем и сделал это хорошо, так, чтобы ни одна снежинка на поверхности не дрогнула. Чтобы не увидели часовые, страшные чёрно-зелёные фигуры с автоматами. Да. Защитить Нухуда от агентов Федерации. Помочь Яльке, чтобы она не сошла с ума от переживаний за него. Позаботиться о том, чтобы Набтине позаботилась о Нухуде. Извиниться перед Кокой за то, что по её вине умер их с Салейко нерождённый малыш. Перестать думать о маме. Думать о плане. Не плакать. Только не плакать. Небо как всегда было заволочено облаками, но от этого было только хуже: белые облака слепили глаза. Закружилась голова. Варук совсем не ела со вчерашней ночи. Она вернулась слишком поздно, когда все спали, покормила собак, но почти не поела сама, только умыкнула из супа кость и обглодала с неё всё мясо. В темноте, под сопение бабушки и храп Коки. В этой темноте она была наедине с собственной гудящей головой, паникой и чавканьем. Пришлось сильно сосредоточиться, чтобы вспомнить, что это чавкает её собственный рот. С утра она ничего не ела, во рту не было ни крошки. Как давно это продолжалось? Два или три дня подряд? Последние два года? Она не могла есть. Нужно думать. Перестать думать о маме. Думать о плане. Думать о плане. Думать о плане. Варук зажмурилась. Она словно тонула в бездонном колодце, наполненном ледяной водой, и чем глубже её засасывала глубина, тем тяжелее было дышать. А в воде плавали хищные рыбы и налетали на неё целыми стаями, чтобы обглодать её, как она обгладывала ночью ту кость. И тут вдруг настал вечер. У чума её подкараулил Глеб – к счастью, хотя бы не выскочил из-за угла в полутьме, как Ялька. Варук заметила его издалека и сразу решила проигнорировать. – Варя! – Глеб поймал её за руку. – Надо поговорить. Проигнорировать не получилось. – Хуже времени не придумал! – огрызнулась Варук. – Я устала. Покатайся целый день по полю в холод, и я посмотрю, как ты превратишься в беспомощную лужу! Или в сосульку. Глеб вскинул руки. – Да, признаю, я бы превратился в сосульку. Это не отменяет того, что мне нужно с тобой поговорить. Давай отойдём куда-нибудь. – Ладно, – Варук не могла придумать достойный ответ, чтобы высмеять его – сил уже не осталось. Глеб до сих пор вызывал у неё чувство отвращения и нервную чесотку. Единственное взаимодействие с ним, которое она могла допустить в своём воображении – это ритуальное убийство. Возможно, и не ритуальное, а обыкновенное убийство. Но и прикасаться к нему не хотелось, поэтому она представляла, как его убивает кто угодно, кроме неё самой: Мара, Алла, Набтине или на худой конец Кока. Салейко тоже была весьма не промах, а бабушка могла напоследок поколотить его поварёшкой. – Мара знает о цветах. – А что не так с цветами? Это зимний сорт брусники и горячие источники под землёй. И такое бывает. – Хоть мне-то не ври. Никто не верит в это. Не после того случая на озере и не после того, как ты чуть не сожгла Маре руку. Не после того как дети Лар рассказали Алле и Бережных о том, что у вас все подростки уезжают на какую-то «волю»! И не после того, как Ислу.. Илус… или как там её, уехала из стойбища сразу после происшествия на озере, подтверждая все подозрения сразу. Алла была у её родителей и слышала их нервные отговорки. Девочка до сих пор не вернулась. Варук опешила. Этого ещё не хватало. Одной проблемы в лице Нухуда было мало. У неё оставалось ещё пять дней. Пять дней, чтобы закончить с планом, пока её план не прикончил её. – Скверно, – всё, что она смогла из себя выдавить. – Это не правда. – Я уже не представляю, что здесь правда, а что – обман зрения. Или мышления. – Я не буду тебе объяснять. – Мог бы и догадаться. – Спасибо, – скорчившись, выдала Варук. – Что сказал. – Ну, так мы ж друзья. Так ведь? – он усмехнулся. – Скажешь «нет» и я больше ничего тебе не расскажу. Варук сжала губы. Настырная федеральная крыса. Червяк. Слизень. Оленья какашка. Глеб снова улыбнулся и протянул ей руку. Подмигнул. – Твой жених… о котором я так много слышал и которого никогда не видел, – хитро начал Глеб, – он там же? На «воле»? Вот поэтому он до сих пор не развесил мои кишки на столбах? – Нанако не стал бы так делать. Когда он злой, он идёт что-нибудь чинить. Я справилась бы и без него, – она помедлила. – Да. – Да – это ответ на..? – Да, мы друзья. Но не мельтеши у меня перед глазами. Я могу поджечь тебя в любую секунду. Прожарить до хрустящей корочки. И никто меня не остановит, – Варук приблизилась к Глебу, зло глядя ему в глаза. – М-м… – Корочка будет на твоих костях! – Нет, ну корочки на костях не бывает! – Кыш! Всё это было очень плохо. Очень, очень, очень плохо. Очень, очень, очень, очень, очень… Она могла бы бесконечно добавлять «очень», и этого было бы недостаточно, чтобы выразить весь ужас её положения. Бабушка Нене накрывала на стол. Ирико садился есть. Кока и Салейко у входа в чум по очереди лили воду из ковша друг другу на руки, размыливая в руках старый острый обмылок. Солнце село, и небо было ярко-оранжевым с розовыми облаками. Варук поёжилась. Ещё на один день меньше. Уже не пять дней, а четыре дня. Она тоскливо набрала собакам костей в три миски и вышла, чтобы позвать их ужинать. Её вечно голодным слюнявикам не требовалось особое приглашение: едва услышав стук костей о железную миску, они примчались, лая, скуля и взрывая лапами снег. Варук поставила миски на землю. Собаки набросились на кости вперемешку с кашей. Заклацали довольные зубы. Вот бы Варук быть такой же счастливой, как они. Вот бы каждый новый приём пищи радовал её как первый. Вот бы гоняться за своим хвостом, грызться за палку, отрытую в снегу, и бегать за оленями, самозабвенно гавкая на них и наслаждаясь своей властью… – Варук! Ты голодом решила умориться? – крикнул отец. – Иди есть! Варук вернулась в чум и села за стол. Семейный ужин, ритуал, который повторялся каждый вечер, сколько она себя помнила – только людей за столом то и дело становилось меньше. Она лениво запихнула в себя немного рыбы. Есть не хотелось. Хотелось стать собакой и больше никогда не принимать непростые решения, которые ставят под угрозу чужие жизни. Варук помешала ложкой свой суп и нехотя вычерпала и выпила весь бульон. Всё. На большее её сил не хватит. – Я пойду. Мне надо… сходить кое-куда, – она вскочила с места, надела малицу и схватила платок. – Может быть, буду поздно. – Куда? – только и успела спросить бабушка. Кока сжал губы. Ирико вздохнул. Бабушка покачала головой. Салейко потянулась за хлебом и случайно опрокинула маленькую баночку, в которой Яры держали соль. – Варук, о чём мы говорили! Неужели ты…! – Кока замолчал. Варук исчезла.

*

Варук было, в общем-то, некуда бежать. Она нарезала круги по стойбищу и ненавидела его. Всё это место было проклято. Ей хотелось вырваться на волю и, прыгая за песцом-кометой, убежать к морю и леднику. Ей нужно было чувство полёта. Чувство… той стороны. Варук сунула руку в маленький мешочек на поясе. Сухие и холодные шляпки тудако заскребли её опухшие от холода пальцы. Выбор прост: тудако или камлание? «Они не лечат, они дурманят, – сказал Нанако из её головы и погладил её по щеке. – Разве они правда так нужны тебе? Разве ты не можешь пересилить себя? Сделать правильный выбор?» Она села на снег посреди их небольшой площади – круга, который образовывали чумы в самом центре стойбища. И отдалась на волю мыслей. Нанако обязательно бы обнял её. А если нет, она бы обняла его сама и уснула у него на руках. Если бы она не натворила дел. Если бы не существовало грёбаного Глеба Гайденко, если бы он сдох к чертям собачьим! Наверное, у настоящих вождей минуты слабости не обращаются часами и днями слабости. Чего она добивается? Она не умеет ничего, кроме как разрушать то, что создают другие. И она снова хотела разрушить всё. Проклятая идиотка. Неудивительно, что она не способна призвать песца-комету! Нанако утешил бы её. Он бы сказал, что ей следует перестать думать. Он умел сделать так, чтобы она переставала думать. Вообще, ему, наверное, не было в этом равных. Он был вот здесь, совсем близко, так, что можно было протянуть руку к его лицу и пощекотать его смешную бородку. Дотронуться до губ, носа, скул, поиграть с его смешными ушами и пригладить его волосы. «Всегда есть правильный и неправильный вариант, правда? – ласково спросил у неё воображаемый Нанако, Варук кивнула, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. – Но нерешительность, трусость и паника заставляют нас выбирать неправильный вариант». – Я уже выбрала неправильный вариант, – прошептала она, две слезинки синхронно скользнули по щекам к воротнику малицы. – Дважды. Трижды. Я не знаю. Я сбилась со счёта. Я ни разу не приняла правильное решение. Ни разу не сделала правильный выбор. Варук притянула колени к груди и обняла лодыжки. Нанако в голове мигнул, на мгновение превратившись в Хают. У Хают была всё такая же добрая улыбка. Ложь. Если бы Хают видела её сейчас, она была бы разочарована. Она бы подумала, что медведице следовало убить Варук, чтобы Варук не принесла всем хасава бесконечное множество бед. И Варук бы с ней согласилась. Нанако в её голове крепко-крепко обнял её и ответил: «Я не верю». – Ну и дурак, – вытирая слёзы, холодившие кожу, ответила ему Варук. Это было так похоже на их перебранку. Только настоящего Нанако она бы никогда не назвала дураком, это выдуманный был дурак, потому что его выдумала дура. Настоящей такой перебранки уже никогда не будет. Варук всхлипнула и уткнулась носом в колени. Трусиха. Слабая трусиха. Хрупкая, как стеклянная веточка. Встаёшь – и у тебя в глазах темнеет, потому что ты не способна даже нормально поесть. Потому что ты невротичка, которая сама себя заклёвывает и сама уничтожает свою жизнь. Страх складывает тебя пополам, а ты молчишь, не сопротивляешься и послушно ничего не ешь, потому что боишься, что тебя вырвет. Варук изо всех сил сжалась в комок, сдерживая рыдания. Дрожало горло. Кружилась голова. Слёзы оставляли влажные следы на коленках. Снег холодил зад, и кожа коченела. Голые руки пощипывал мороз. Тело содрогалось от попыток сдавить боль и эту гнусную гадюку внутри. Ему не хватало сил, оно было слабое и лёгкое. Варук плакала и, чтобы не быть совсем одной, представляла, что на самом деле её обнимает Нанако, и всё это сон, а потом ругала себя за наивность, но продолжала представлять. Никто, кроме Нанако, не мог её утешить. «Так уж никто? Солнышко, ну, что ты…» Варук замерла. Вместо Нанако её обняла мама. Глупое сердце знало, как на неё надавить. Нанако, будь он здесь и сейчас, ушёл бы и не простил её, а маме не было дела до её ошибок. Даже когда она мыла камни в кастрюле, кормила оленей гвоздями и гуляла допоздна, забывая о времени, голоде и своих обязанностях. Последняя слеза застыла и так и не покинула веко – свой большой тёплый дом. Мама сказала бы ей самые правильные слова, погладила бы её по голове и проболтала с ней всю ночь напролёт. Мама бы проследила, чтобы под утро Варук забылась спасительным сном, укрыла её одеялом, погладила по плечам. С ней никакая катастрофа не могла показаться концом света. Ведь завтра ты встанешь, и вы с мамой на пару закопаете все гвозди от греха подальше и отмоете до блеска кастрюлю. Она будет чище, чем при покупке, и Кока не будет злиться, и папа посмеётся, и бабушка похвалит тебя, даже если ты не сделала ничего полезного – всего-навсего хорошо покушала с утра и в обед. Варук разжала руки, вытянула ноги и уставилась в небо. Чёрная бездна больше не казалась колодцем, в котором её кусали стаи хищных рыб. Это было просто небо. Может, на той стороне мама видела то же самое небо. И Хают тоже. И дедушка. И маленькие детки Салейко и Коки. И расстрелянные вольные кочевники. И нефтяники. Мозг попытался обмануть её и заново крутануть колесо: защитить Нухуда, помочь Яльке, извиниться перед Кокой… Варук потрясла головой и вскочила со снега. Оглянулась. Вокруг не было ни души. Откуда-то слышался приглушённый храп. Нормальные люди давно спали в преддверии нового тяжёлого рабочего дня. Варук размяла плечи и руки. Услышала пугающий хруст, сморщилась и попрыгала на месте, чтобы вспомнить, каково это – двигаться. Потянула мышцы рук и шеи, резко вдохнула и выдохнула. – Именем духа с тысячью лиц… Она подняла руки вверх, прислушиваясь к ощущениям. Пошевелила пальцами. Сможет ли она создать нечто похожее на то, что она могла создавать на воле? Снег? Дождь? Ветер? Туман? Варук прикрыла глаза. Её пальцы словно вытянулись в десятки, сотни, тысячи раз и их кончики достали до самого неба. Она растопырила их, чтобы каждый палец тянулся вдаль, чувствуя потоки воздуха. Указательный палец нащупал горячие потоки с юга, с большой земли. Варук вздрогнула. Они были далёкие, лёгкие и свежие. Затем мизинец нащупал ещё горячие потоки на западе, но холодных будто и не было вовсе – она больше не чувствовала холод. Шаман мог призывать только небесный огонь. Ничего, нет такого дара, с которым Варук Яр не смогла бы работать. Она ухватилась за горячий воздух и изо всех сил потащила его к себе. Потоки извивались в её ладонях, от напряжения побелели костяшки пальцев. Варук дёрнула руки к себе. По небу покатился гром: сначала он был далёким гулом, затем подобрался к самому стойбищу. Звук полз по облакам рывками, словно взбирался по отвесной скале. Варук распахнула глаза. Вдалеке облака подмигнули ей вспышкой молнии. Гром уже не добрался до стойбища. Варук посмотрела на свои руки и широко улыбнулась. Неплохо.