Ледоход

Безмолвный страж Бережных не ложился спать даже тогда, когда все остальные обитатели чума, в котором его поселили, стали в один голос умолять его погасить свет. Он ждал Аллу, поставив лампу около головы, чтобы не уснуть, и вскочил со своей узкой постели, едва кто-то отодвинул чумовое покрытие и протиснулся внутрь. – Все уже спят? – виновато пробормотала Алла. Несколько старших хасава бросили на неё злые взгляды. – Я уже ложусь, извините! Тимофей Гаврилыч, а ты не видел… – Я принёс твои вещи, они вон там, на женской половине. Я занял тебе место. Спать предстояло валетиком, в один чум набилось двадцать человек. – Вы когда соберётесь уже?! – Ш-ш-ш, я уже ползу… – Алла Францевна, можно вас… тебя на пару слов? – пробормотал ей Бережных, поймав за руку. Вокруг недовольно застонали уставшие хасава и пятеро солдат. – Только на пару? – уточнила Алла. Бережных в уме посчитал слова под всеобщее недовольное шипение. – Нет, соврал, чуть-чуть побольше. Алла кивнула, зевая во весь рот, и поплелась за ним наружу. – Я бы раньше пришла, честное слово, но надо было уладить все дела с Варук, сам понимаешь, – она нервно усмехнулась, на морозе из её рта шёл пар. – Чего ты хотел? Не хочу невежливо тебя торопить, но я сейчас свалюсь от изнеможения, аки хрупкая барышня… коей я и являюсь. Рой кровожадных бабочек с когтями на лапках и острыми зубами вместо хоботков стремительно превращал внутренности Бережных в фарш. Сердце клокотало в горле, руки холодели и тряслись, язык лежал во рту плашмя, отказываясь шевелиться. – У меня… я… – попытался произнести Бережных, но вышло слишком слабо. Алла насторожилась и сделала шаг к нему, вглядываясь в глаза, а затем подняла руку и положила ему на лоб. – Ты здоров, Тимофей Гаврилыч? – Не очень, – проблеял он. Кто-то невидимый держал его за горло, сжимая всё крепче и крепче, он затаил дыхание. Аллина прохладная ладонь пролежала на его лбу несколько долгих секунд, пока она сама, хмурясь, анализировала его температуру. – Я думаю, ты мог простудиться. – Нет, я здоров, – слабо запротестовал он. Он ненормальный идиот. Почему он вообще решил, что имеет право говорить ей о своих чувствах? Он не сможет. Он сейчас убежит в другой чум, подальше от Аллы и своего позора, и проплачет в подушку всю ночь. Бережных заглянул в её тёплые глаза. Я никогда не буду её достоин. – Тогда ты заболел чем-то другим, – Алла потрясла головой. – Пошли за аптечкой, может, тебе чего-нибудь приложить, грудной сбор выпить или погреться? У шаманки должно что-то быть, Мара с Гузель ночуют у неё, пойдём, что-нибудь поищем? Она уже рванула с места, маленькая, героическая, с пушистыми кудряшками и бесконечной энергией, бившей из неё, как родник, но Бережных нашёл в себе силы остановить её. – Нет, не надо, правда. Спасибо. Алла, я… я не знаю, как сказать, мне очень тяжело говорить, и… – Тебе тяжело говорить?! – Не потому что я болен. – А мне так не кажется. Высунь язык… стой, нет, давай сначала отойдём к фонарю. Горло ведь болит, правильно? И слабость? Ты нетвёрдо стоишь на ногах, я вижу… – Подожди, нет… – Может, тебе присесть? Мы можем спросить у шаманок, может, они могут вылечить тебя, как Мару? Нельзя никуда ехать больным! Бережных попятился от Аллы, наступавшей на него, как медсестра с огромным шприцем на перепуганного до смерти пациента. – Я… нет, Алла, нет. Я… я влюблён в тебя, – сорвалось с языка прежде, чем он сам понял, что сказал. – …Смотри, нельзя игнорировать больное горло, тебе неприятно глотать? Насморк есть? У меня есть кое-какие лекарства, я их ещё из Германии привезла. Может, ты кого-то уже заразил? Ты не чихаешь? Не кашляешь? Она не услышала его. – Нет. Подожди, всего секундочку. Ты нравишься мне, Алла, – на второй попытке признаться голос задрожал. – Больше, чем напарница, подруга или шпионка, или… кто угодно. Я просто… я хотел сказать тебе. Он замолчал, не смея требовать от застывшей Аллы какой бы то ни было реакции. Она нахмурилась, изучая его взглядом ещё более внимательно и требовательно, чем раньше. – Как это? – наконец спросила она. – Как? – переспросил рядовой Бережных. – Как в фильмах и книгах? – Ну… да. Как… – он пожал плечами, голос по-прежнему с трудом ему подчинялся, – …Желтков из «Гранатового браслета». Ему захотелось немедленно умереть или, по крайней мере, упасть в обморок, чтобы было время поймать дух, который вышибли из него его собственные дурацкие слова. – С грустной сонатой, неуместным подарком и слежкой? – уточнила Алла, делая шаг назад. – Нет… наверное, только чуть-чуть... Нет! Нет, нет. – Как это? – Что? – Быть влюблённым? Почему ты так уверен, что влюблён? – Как можно быть в этом неуверенным? – А вдруг это ошибка? – Я знаю, что это не ошибка. – Я просто хочу понять, – глаза Аллы нервно бегали из стороны в сторону. – Хочешь понять, каково быть влюблённым? – закончил за неё Бережных, чувствуя, что начинает потихоньку сходить с ума. Алла, которую раньше было невозможно заткнуть, лишь кивнула в ответ. – Ну… это как… – Бережных казалось, она заставила его бесстыдно раздеться на морозе на глазах у всего большого стойбища хасава. – Это… Вдох. Выдох. Ты же художник где-то глубоко внутри, опиши! Представь, что любовь – это картина. Что на картине? – Я думаю о тебе и восхищаюсь тобой. Мне хочется, чтобы ты никогда не грустила и… И я… смотрю на тебя и думаю, что ты лучшее творение на земле – уж не знаю, Бога или не Бога... Мне хочется знать, что ты чувствуешь, и помогать, если тебе плохо. Так? – Да-да, продолжай. – Я бы хотел взять тебя за руку и… – он закрыл глаза и резко отвернулся. – Я больше не могу. Пожалуйста, не заставляй меня. – Как давно тебя беспокоит… не являюсь ли я лучшим творением Бога на земле? Она словно не понимала. Слышала слова, знала их смысл, но не могла сопоставить с реальностью. Похоже, в мире было кое-что, чего не знала всезнающая Алла. – Это не болезнь, клянусь! – в сердцах воскликнул Бережных. – Я просто хочу попытаться понять! – в ответ вспылила Алла. – Что понять? Вру я или нет? – Чувствую ли я то же самое. Она не подходила к нему, не клала руку ему на плечо, не пыталась заглянуть ему в глаза, не утешала. Она не делала ничего, словно впервые узнала о существовании любви. Жгучая ненависть уколола сердце. – Для этого не нужна наука, анализ и опросы очевидцев, – вздохнул Бережных. – Обычно ты просто знаешь, да или нет. – Я не знаю. – Все знают. Не такая уж это великая наука – влюбиться по уши. – У меня вечно всё не как у людей, – ответила Алла. – Извини. Я не хотела, мне очень жаль. Спокойной ночи. Её шаги прохрустели за спиной до самого чума, хлопнуло покрытие, а Бережных сходил стрельнуть сигарету у Поповича, выкурил её до самого бычка, опалив пальцы, и лёг спать, изо всех сил пытаясь забыть, что Алла тихонько лежит на женской половине и не спит, потому что среди сопения двадцати человек не сопит её курносый нос. Сон был вязкий и склизкий, полный хаоса и тревоги, Бережных просыпался каждые двадцать минут и ворочался, получая бесконечные тычки в бок от соседей. Между сном и явью он точно знал, что сопение Аллы куда-то пропало, и после многих часов метаний Бережных наконец бросил эту глупую затею попытаться поспать, оделся и вышел на улицу. Сосед бросил ему вслед хлёсткое трёхэтажное проклятие. Где-то в ночной тиши шуршали сани, раздавался хруст шагов и тихие разговоры. Бережных обошёл чум и вгляделся вдаль: к нартам, столпившимся на окраине стойбища, бежала девушка с пушистыми волосами, выбивавшимися из-под шапки, а в руках у неё были два чемодана. Бережных рванул вперёд, перебегая от одного чума к другому, чтобы остаться незамеченным. Несколько фигур хасава встретили Аллу, уложили чемоданы на нарты, и два длинных аргиша двинулись в путь. Бережных стоял и смотрел им вслед, не представляя, что теперь делать.

*

Рыцарь зелёной луны – Как ты сюда попала? – шёпотом спросила Мара, едва по чуму стало разноситься посапывание Лонгало и храп Пэко. – На оленях приехала. – Не дури. – Не дурю. – Дуришь. Гузель лежала напротив неё и смотрела ей в глаза, в кромешной тьме Мара едва могла различить очертания её лица, но темнота не мешала ей чувствовать на себе её взгляд. Они долго обнимались, то засыпая, то просыпаясь, испуганно спрашивая друг у дружки, реальны ли их объятия – и каждый раз то, что ещё пару часов назад было несбыточной мечтой, оказывалось реальностью. – Я тебе всё уже рассказала, – прошептала Гузель, тыкаясь лбом в лоб Мары. – Обдурила Яковлева, перевелась в Салехард, сбежала с работы… – Тебя уволят со службы? – Мара обнимала её за плечи, и её пальцы игрались с волосами у Гузель на затылке – ей никогда не было так тепло в одном из самых холодных мест на земле. – Наверное, – Гузель пожала одним плечом. – Но это ерунда. – Это всё, что нам было нужно… – Не начинай. Неужели электрическая девочка не выбила из тебя всю дурь? – Это у тебя дурь. – От дурной слышу. Мы сможем найти другую работу. Мы выполним обещание, которое дали Варук. Ноги моей больше не будет в этом Грёбаном управлении грёбаной безопасности. – Почему? – едва слышно спросила Мара. – Это… плохой, но шанс… Я знаю, как это звучит. Я понимаю. Но если задуматься, просто так, в отрыве от… – Человеческих жертв и жестоких лагерей смерти? Нищеты и голода? Нет. – Хорошо. Извини, – Мара помедлила. – Лагеря смерти? – Трудовые лагеря. Не докладывай на меня за клевету на славное государство Свободных республик. – Не буду, – Мара поцеловала её в нос. – Но откуда?.. Гузель долго молчала, играясь с пуговицами на гимнастёрке Мары. – Я не могла найти работу в участке, чтобы приехать к тебе, – наконец заговорила она, расстёгивая самую верхнюю пуговицу. – Мне пришлось податься в управление лагерей. – Нет, – прошептала Мара. – Ага, – пытаясь звучать весело, ответила Гузель. – Я… знаешь, я ехала, думая, что буду вправлять мозги тебе, а мозги вправило мне самой. Прости меня за то, что было в театре. Я отвернулась от тебя, я не дала тебе шанс, я не выслушала тебя, я была просто… не знаю. – Ослеплена страхом? – Мара нежно убрала волосы с её лица. – Ничего, мне и самой страшно вспоминать. Мне самое место в тюрьме. Это было исполнение преступного приказа. Это преступление. Убийство. – Я видела измученных узниц лагерей. И узников тоже. Они серые, Мара. Их кожа серая, как наши зимние шинели. Я не могу развидеть их глаза, не могу перестать бояться, представляя, как они тащат шпалы на лёд Обской губы. Они кладут железную дорогу, ты представляешь? Каждый день, с восьми до восьми, женщины, живущие на голом супе из воды и картошки… Мара перевернулась на спину и притянула Гузель к себе, та обняла её за талию и положила голову ей на плечо. – Я не понимаю, за что..! За что всё это случилось с ними, за что мы делаем это с ними, за что это заслужила моя милая, страшная, безумная страна… Я думаю обо всех них и не могу есть. – Ты съела оленины больше меня, – мягко упрекнула её Мара. – Я знаю, – в голосе Гузель звучали слёзы. – И я виню себя за это. Пока они совсем одни, голодные и холодные, я могу поесть до отвала и обнять тебя. Я не знаю, что для них сделать! Где я и где вся королевская рать: лагерное начальство, ГУГБ, Кремль… – Нигде. Мы шестерёнки, которые выпали из часов. Или из танка, – Мара погладила её по голове. – Может, теперь часы начнут немного отставать или танк станет ехать чуть медленнее, но это всё, что мы можем. Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Я была бы счастлива тащить это бремя на себе, за нас двоих. – Тоже мне, тягловая лошадь, – возмутилась Гузель, а её рука, что ещё мгновение назад обнимала талию Мары, поднялась вверх и стала лениво расстёгивать вторую пуговицу гимастёрки. – И не надейся, под гимнастёркой у меня кофта, – Мара совершенно неуместно хихикнула. – А под кофтой? – Майка. – А под ней? – Когда я в последний раз проверяла, вроде бы был бюстгальтер. Ты чего удумала? – прошептала Мара, хватая Гузель за руку – её пальцы уже расправились с третьей пуговицей и дёргали четвёртую – последний рубеж обороны. Вместо ответа Гузель поцеловала Мару, забравшись на неё верхом. – Ты как противоядие, – произнесла она. – Когда я думаю о тебе, я думаю только о тебе. – Великая цитата, – подавляя смех, шёпотом ответила Мара. – У Пушкина своровала? – Я могу больше ни о чём не думать. Знаешь, если засунуть в грязную воду змею, то змея очистит воду. Вода, конечно, будет вонять, и змея успеет в неё нагадить, но её уже можно будет пить. Когда ты очищаешь мои мысли, мне всё ещё тяжело, но я могу жить. – А я в твоём уравнении змея? – Ты в этом сомневалась? – И я нагадила в твои мысли? – Как же без этого… – Есть более простые способы сказать «я тебя люблю», – она отпустила руку Гузель, положила ладони на её талию и, затаив дыхание, провела ими вниз к её бёдрам. – Ты права, – Гузель снова поцеловала Мару. – Вместо всего этого можно просто сказать «раздевайся». Она опиралась на одну руку, а другой гладила её шею. Мара всегда думала, что могла похвастаться завидным терпением, но она совсем забыла, что с Гузель никакие правила никогда не работали. – Здесь неподалёку спит ребёнок. – Вот именно. Спит, – руки Гузель скользнули под гимнастёрку Мары с явным намерением её снять. – Не надо. Я замёрзну. И мы не одни. – Мы в обители лесбиянок! – Ш-ш-ш, и эти лесбиянки могут выгнать нас за непристойное поведение. Гузель рухнула на своё место под боком у Мары и снова обняла её, на этот раз закинув на неё свою ногу. – Почему-у… – шёпотом протянула она Маре на ухо, – …те места, которых хочется касаться больше всего… так это сразу непристойность… – едва слышно пробубнила она себе под нос, так что Мара не разобрала половину предложения. – Давай лучше пошепчемся, за это Пэко с Тат не выгонят нас из чума. А если и выгонят, то хотя бы без позора. – О чём шептаться? – недовольно отозвалась Гузель. – О будущем? Что нам теперь делать? – Искать работу или ждать, когда нам её дадут, – Гузель шумно выдохнула. – Где бы ты хотела работать? – Не хочу работать, если честно. Ничего не хочу. Только, может быть, дачу. – Дачу? – Мара живо представила себе, как Гузель заставляет её полоть грядки и копать картошку. – Да. Дачу… Скажем, в Астрахани. Я буду там выращивать арбузы, у нас в Казани они маленькие вырастают, а я всегда хотела быть гордой матерью огромных арбузов… Мара прыснула, Гузель вдохновенно продолжала: – Я буду выращивать арбузы день и ночь, круглый год, и буду одеваться исключительно в дырявые костюмы бабая и носить его кепку. Мара снова играла с её волосами, восхитительное тепло теснило грудь, и ей казалось, она заново влюбляется в Гузель. – Я тебя очень люблю. – А арбузы? – Арбузы я тоже очень люблю. – Ну, вот и договорились. Я увожу тебя в Астрахань, и мы становимся гордыми матерями лучших в Федерации арбузов. Сочных, сладких, звонких… прямо как ты, – Гузель придвинулась к ней для поцелуя, Мара ответила на него, чувствуя, как от её безумных комплиментов горят щёки. Зашуршало чумовое покрытие, кто-то без спроса вошёл в чум. – Мара Григорьевна? Они резко отстранились друг от друга. – Бережных? – возмущённо спросила Мара у темноты. – Кто пришёл?! – судя по звуку, Пэко, мгновенно проснувшись, так и подпрыгнула где-то на своей половине чума. – Там Алла… они куда-то поехали! Я видел… видел много нарт, и она уехала куда-то с детьми хасава. Вы об этом знаете? – Я ни черта не знаю! – возмутилась Мара громким шёпотом. Гузель взволнованно сжала её руку. – Она сказала, что говорила с Варук перед сном, её не было больше часа. – Алла говорила с Варук? Зачем? – Я думал, вы были с ней и… – Варук предпочитает делать вид, что меня не существует, я ни о чём с ней не говорила после ритуала! Пэко едва слышно выругалась, зажигая лампу. Рядом с ней зашевелилась Тат, и Пэко что-то зашептала ей на родном языке. – Она солгала мне. Она солгала нам, – потрясённо выдавил рядовой Бережных. – Вот тебе и не немецкая шпионка, – фыркнула Мара. Следом за Бережных в чум заглянул перепуганный Глеб. – Варук с её женихом исчезли, Алла, похоже, вместе с ними! – Проснулся. Наконец-то, – фыркнула Мара. – Что делать? – Ты опять сваливаешь на меня всю ответственность?! – возмутилась Мара. – Ты опять играешь в недотрогу? Мне что, на коленях тебя умолять?! – Я скажу вам, что делать, – Пэко встала и зажгла на столе керосиновую лампу; она не произносила никаких волшебных слов, но от огня в её глазах вспыхнул жёлтый огонёк. – Догнать и вернуть этих идиётов. Потом, может, узнать, что они творят, но пока ограничимся простой задачей. Найти. Всё ясно? – Так точно, – отчеканила Гузель. Глеб потряс головой. Бережных испуганно молчал, и его глаза бегали из стороны в сторону, словно он был на пороге истерики. Мара на мгновение столкнулась с ним взглядом. Держись, большой ребёнок. Найдём мы твою Аллу, и ничего с ней не случится. Если я лично не съезжу ей по носу.

*

Снежная охотница Варук хотелось хотя бы на минуту перестать чувствовать. Грёбаные чувства кусали изнутри – видимо, у её внутренней гадюки зудели зубы, потому что она грызла и грызла всё, что попадалось ей на глаза, и от этого Варук всё сильнее и сильнее хотелось простого человеческого – рвать и метать. Послевкусие от камлания бегало по коже ознобом и восторгом, но сильнее прежнего ломило кости, ныли пальцы, обожженные молниями, лица, предметы и очертания полей расплывались перед глазами, нестерпимо зудели веки – что-то новое после обыкновенной лихорадки, разбившей её в самом начале. Варук сидела в нарте, едва сдерживая стоны, и стискивала рукой край саней. Голова была перегружена мыслями, ощущениями, воспоминаниями и этими треклятыми чувствами – камлание не оставило на ней и живого места, хоть и не сожгло дотла. Варук закрыла глаза, пытаясь сделать вид, что не умирает внутри. Не получилось. Лучше бы она сгорела заживо. Нанако постоянно находился в поле зрения, одним своим присутствием напоминая, в какой кусок дерьма она превратилась. Он беспокоился, он хотел помочь и на каждой стоянке испуганно подскакивал к ней, трогал её лоб, заглядывал в глаза и спрашивал, всё ли в порядке. – Всё замечательно. Насколько это вообще возможно. Ей хотелось плакать от его прикосновений, потому что каждое из них казалось последним. Чужие пальцы после камлания прожигали кожу как языки пламени, но это был Нанако, и вопреки любой боли Варук хотелось, чтобы он не отнимал от неё рук. – По-прежнему жар? Варук сморщилась и кивнула. – Надо было отказать ей, – Нанако мрачно кивнул на Аллу, разминавшую ноги около своей нарты. – Это неправильно. Они назвали её шпионкой, спрятали её – это неспроста. – Если ей поверили свои, она безвредна. – Они могут верить чему угодно. Почему ей верим мы? Варук оглянулась по сторонам. Едэй праздно пинал снег, Юнси зевал и болтал ногами, сидя на нарте неподалёку. Влюблённый взгляд, которым он смотрел на Едэя, нисколько не изменившийся с того дня, когда они устроили набег на Калининский порт, донимал Варук ещё больше, чем боль и жар. Неужели она не заслужила счастья? Такого же милого, простого, банального и глупого? – Потому что она знает, где будет тот немецкий корабль. Тот, который менял флаги. – И что мы собираемся делать с этим кораблём?! – Окружить льдом. Буря, холод, голод. Старая добрая схема. – Почему ты не сказала сразу? – вспыхнул Нанако. – Я не виновата! – вскрикнула Варук. – Ты бы не согласился. – На самоубийство? Да, само собой! – Я каждый день пытаюсь убить себя, пока не получилось, как видишь. Нанако покачал головой. – А что если я откажусь? А что если это не имеет значения, ведь ты точно бросишь меня, и я буду медленно умирать в одиночестве? – Без тебя я не справлюсь. – Кажется, ты только что сказала, что постоянно пытаешься себя убить. Без моей помощи. – Они знают, что с нами что-то не так, – выпалила Варук. – Алла знает об этом. Я не понимаю, на кого она работает, но откуда-то она знает, что мы виновны в том, что случилось в порту. Откуда-то она знает то, чего не знает даже их… – она споткнулась, в горле пересохло, от одной мысли о Глебе голова начинала гудеть сильнее. – …даже их политрук. Кто бы ей это ни сообщил… – Мы разворошили муравейник, – прошептал Нанако, невидящим взором глядя куда-то вперёд. – Хорошая новость – муравейники обычно ворошат медведи, с которыми никто не хочет сталкиваться. Мы уничтожим их, и всё вернётся на круги своя. Всё будет как прежде, – голос дрогнул. – Я исправлю свои ошибки! Варук трясло. Из-за лихорадки каждое слово стоило ей неимоверных усилий. – Я должна что-то сделать, и пока Алла – наш билет к кораблю и шанс замести следы раз и навсегда. Всё может стать ещё хуже. – Куда уж хуже! – Всегда может быть хуже. – Всегда можно остановиться, Варук. – Пора ехать, – она отвернулась. – Что с тобой? – Нанако сел рядом на нарту, не слушая её приказ. – Ничего. Он долго молчал. – Это камлание? Это я дура, а ты самый замечательный на свете, и второго такого или… вторую такую я больше не найду. – Это ничего. Скоро пройдёт. Случается, когда кто-то умирает по вине этой чёртовой Федерации. Она не выдержала, подняла на него взгляд, и что-то внутри завизжало, словно часть неё умирала заживо снова и снова, каждую секунду, что Варук приходилось врать. Когда же, мать вашу, перестанут чесаться обожжённые глаза, руки, ноги и спина? Когда утихнет набат, бьющий по черепу изнутри? – Что с тобой? – тихо повторил Нанако. – Я не могу молчать. – Не молчи, – он взял её за руку. Больно, отпусти. Нет! Будет хуже, пожалуйста, не отпускай. – Я не могу сказать. На это ему было нечего ответить, и он встал, собираясь вернуться на свою нарту. – Я сделала очень много ужасных вещей, и не могу даже назвать их вслух. – Я уже знаю о тебе много ужасных вещей, и пока никуда не собираюсь. – Другие ужасные вещи, такие, которые даже ты не сможешь простить. Нанако раздражённо закатил глаза. – Убила ребёнка? – предположил он; она помотала головой. – Пытала кого-то? Убила щенка? Котёнка? Воровала тудако? – Тудако тоже были, – помедлив, ответила Варук. – А что ещё? Занималась любовью с собакой? Изменила мне? Что может быть хуже? Может, хотя бы скажешь, горячо или холодно? – он всплеснул руками. – Горячо, – Варук спрятала лицо в ладонях, по щекам пробежались две глупые слезы глупой девчонки. – Чего? – Нанако смотрел на неё, как на полоумную. – Что ты сделала с собакой? Где старичок Нюдяко? Я давно его не видел, вот же… Кажется, он не верил ей и пытался отшутиться, а Варук не могла выдавить из себя ни слова, только трясла головой, пряча лицо. Нанако замолчал. – Так собака в порядке? – спросил он; наверное, всё ещё храбрился. – Это обнадёживает. Молчание топило Варук в своём омуте. Тудако, вот что ей сейчас нужно, тудако, чтобы забыть, а потом… а потом этот хитрый красноголовый народец будет издеваться над ней, заставлять потеть и заново переживать ту ночь, которая всё разрушила. Лихорадка станет в сотню раз хуже, хотя трудно себе представить, чтобы ей было хуже – разве что неожиданно решит заявиться злая лунная кровь, чтобы вывернуть наизнанку всё её нутро. Нанако с шумом вдохнул. – И кто это? – Варук едва расслышала его. Она молчала, глядя на свои ноги, маленькие глупые ножки, которые принесли её в тот грёбаный чум. – Не имею права знать, да? Кто ж я такой, чтобы знать… Он передёрнул плечами. – Взаимно хоть? – Я думала, это всё, что я могу. У меня не было связи, не было ничего! Ты не представляешь, каково это, быть слабой и беспомощной… Когда всё, что у тебя есть… – Что есть?! – закричал Нанако. – Ум и изворотливость? Характер, сила воли и… даже не знаю! Чего тебе не хватало? Ты вдохновляла на сопротивление сотни вольных кочевников! Ты научилась призывать молнии! Ты стреляешь из ружья, придумываешь безумные планы и заставляешь людей следовать им! В каком месте ты слабая и беспомощная? – Наверное, я дура. – Спасибо, что хоть это не скрываешь! – Я не хотела. – Кто это? – Неважно. Он того не стоит. – Разумеется! И я не стою верности? Он замер на мгновение, словно удерживал себя от слов, о которых он ещё пожалеет, развернулся и заскрипел по снегу прочь. На следующем привале к Варук подошёл Едэй, пряча взгляд. – Вы отдали той девчонке мою одежду. – Это была Ялька, а я была под арестом, если тебе интересно. – Это была моя праздничная одежда! Моя любимая малица… – Едэй бессильно всплеснул руками. – Это не моя ответственность! Иди и жалуйся Юнси, мне без разницы! – закричала Варук. Едэй отпрянул и помялся на месте – уходить он, похоже, не собирался. Варук бросила на него раздражённый взгляд. – Тебе Нанако приказал меня проверить? Едэй пожал плечами. – Ты… как? – У меня сейчас глаза вылупятся и зачирикают от жара! Никогда не чувствовала себя лучше! – Не ори! – возмутился потрясённый Едэй, но мгновенно смутился и добавил, – Нанако спросил у меня, может ли целитель вылечить душу… Варук нервно выдохнула, борясь с желанием оглянуться и найти его глазами. – И? – Не может, конечно, – Едэй пожал плечами. – А жар? – Пэко и Серавати вылечили. Может, и тебя смогут. Почему ты сразу не сказала, что тебе плохо? – Потому что! Иди отсюда, шпиён проклятый. – Ну, так и помереть недолго, – Едэй положил руку ей на лоб, цокнул языком и загадочно ушёл прочь, напевая под нос что-то о медведях. Море появилось на горизонте на следующее утро, но вскоре оказалось, что тёмная полоса волн вдали от берега обманчива, потому что на самом деле море начиналось там, где лёд сковывал берег, на сотню метров ближе, совсем под ногами. Волны усиливались, среди них дрейфовали льдины, чокаясь друг с другом, как кружки той ночью, когда Варук и Кока пытались споить гебешников. Самые крупные из них толкали льды на пляже, ломая их и заставляя большие куски наползать друг на друга, как многослойный ледяной бутерброд. Весь пляж был покрыт ими, и они постоянно шевелились, то ползя дальше, на берег, то откатываясь назад, в море. – Потрясающе! Здесь льдины гораздо больше, чем в Петербурге! – Алла подошла слишком близко, и прозрачный срез льдины двинулся на неё, она отскочила прочь и рассмеялась. – Будешь так ржать, немцы обнаружат нас раньше, чем мы их, – бросила Варук, вытягивая руку вперёд, чтобы призвать пламя. Край льдины зашипел и растаял, так и не успев навредить легкомысленной девчонке. Руку едва не свело судорогой. Похоже, с камланием лучше повременить. – Спасибо, – вежливо сказала Алла, вернувшись к каравану, остановившемуся на безопасном расстоянии от берега. – И всё-таки, эти твои необычные способности… – Это проклятие. Называй вещи своими именами. – Да, как скажешь. Насколько часто ты можешь использовать своё проклятие? – Скоро узнаю. – А насколько легко тебе… вызывать молнии? Ты как Зевс или скорее как Тор? Что тебе ближе, сама молния или гром, сопровождающий её?.. – Мы зарезали десять оленей, чтобы вызвать грозу и дать мне хоть какой-то шанс выжить. – Выжить? – Шаман может сгореть заживо, если ты до сих пор не заметила. Алла опешила, широко распахнув рот. Варук смертельно хотелось, чтобы ей в рот залетели два комара и мошка, но в тундре ещё не пришло время безжалостного гнуса. Какая неприятность, какое невезение! – Тогда, наверное, моя просьба будет слишком… Вернее, наверное, это будет слишком большая просьба, учитывая все сопутствующие обстоятельства… Варук смотрела на неё, не мигая. – Ещё просьба? – Как много времени тебе требуется, чтобы вызвать молнию? – Мне нужна помощь воинов, которых слушает небо, а им нужно собрать тёплые потоки воздуха и облака. Зарезать оленя или двух, пролить кровь, прочитать призыв к тысячеликому духу, сосредоточиться, – нетерпеливо перечисляла Варук. – Час. Лучше полтора, но это по ощущениям, я ещё ни разу не засекала. – Это весьма быстро для такого времени года, правда, это замечательно, но, я боюсь, по моим часам, – она вытащила карманные часы, открыла и протянула Варук с виноватой улыбкой, – сейчас половина пятого вечера, а это значит, что у нас всего двадцать три минуты, чтобы подготовиться к встрече с… – Варук! – вдалеке завопил Юнси. Варук машинально обернулась в сторону моря, но Юнси, напротив, стоял рядом с караваном, помогая Нанако ставить чум. Он смотрел куда-то на юг, и предзакатное рыжее солнце превращало его серую побитую малицу в весёлый оранжевый костюмчик, достойный гуляний на День Солнца и Оленя. – Варук, смотри! Варук забыла об Алле и сорвалась с места, не веря своим глазам. В небе, среди мутных облаков, плыла чёрная точка. Она двигалась степенно, словно воздух был её бережным носильщиком, из едва заметного пятнышка превращаясь в яркое тёмно-серое пятно, из кругляшка – в продолговатую, как пуля, фигуру. На гладком корпусе стали заметны плавники, как у воздушной рыбы, а внизу, на животе пули, приютилась остеклённая гондола, отражавшая свет вечернего солнца. – Пламя обагрит яйцо, с неба упадёт лицо… – пробормотал Едэй. – Что это..? – вздрогнув, произнёс Нанако. – Это наши гости, – сообщила Алла неожиданно спокойно, словно внутри неё сидела какая-то другая Алла, странная и жуткая, которой обычно никто не позволял вырваться на поверхность и управлять телом. – Кажется, я слегка ошиблась в вычислениях. Что ж, бывает. По математике у меня как раз было пять с минусом. – Что это?! – Варук повернулась к ней и позволила пламени сорваться с пальцев вопреки её воле. Боль не заставила себя долго ждать. Хоть бей её при каждом камлании по голове – она уже не сможет сдержаться. Пламя зажило свое жизнью, откликаясь на чувства хозяйки как на зов маяка: две дорожки огня рванули вперёд и, рыча, обогнули Аллу, вытягивая щупальца, чтобы ухватить её за края одежды. Алла взвизгнула, обняла себя руками и поднялась на цыпочки. Пламя уцепилось за подол выходной малицы Едэя и вспыхнуло, взбираясь по спине. – Варук, хватит! – закричал Нанако и бросился к девчонке, на ходу поднимая ветер, чтобы погасить огонь. Его холодный порыв обдал её лицо и заставил пламя на мгновение прижаться к земле и соскользнуть со спины Аллы. Варук послушно потянула огненных псов к себе, дорожки огня погасли, плечи дрогнули от нового приступа озноба. Нанако повалил Аллу на спину, прежде чем тлеющая малица успела обжечь её. Пронзительно закричал Едэй и тоже побежал к ней – к своей малице, разумеется. – Ты же не доверял ей? – возмутилась Варук. – Я не предлагал сжигать её заживо! Ты с ума сошла?! – закричал Нанако. Алла лежала, свернувшись в беспомощный, перепуганный до смерти комочек и тряслась, не издавая ни звука, её пушистые волосы рассыпались на снегу, истоптанном следами. Нанако сгрёб в охапку сырой снег и бросил ей на спину, похлопал, отряхнул одной из своих варежек, осторожно помог Алле встать, снял с неё дымящуюся малицу и набросил свою. Едэй схватил своё горелое сокровище, прижал к сердцу и отскочил прочь, чтобы не попасть под горячую руку. – Всё в порядке? Обожгло? – спросил Нанако. – Нома… нормально, – заикнувшись, ответила Алла. – Это я и пыталась сказать, – всё ещё слабым голосом продолжала она. – Немецкий разведывательный дирижабль – бывает здесь налётами, либо остаётся незамеченным, либо его полёты скрывают в ГУГБ. Мара, насколько я знаю из её папки, которую она прячет в сумке с нижним бельём, понятия не имеет об этом супчике… – Ближе к делу! – прорычала Варук. – Он разведывательный, я узнала о нём случайно. Он не моя цель. И всё же, – плечи Аллы дрожали, но, казалось, от подавленной ярости, а не от страха. – Я хочу, чтобы ты взорвала его к чертям собачьим. Варук едва не бросилась на неё с кулаками. Только боль в мышцах её и остановила. – Ты ненормальная! Алла продолжала, обретая всё больше и больше контроля над собственным голосом: – Один разряд молнии, и этот воздушный шарик сдуется и начнёт падать. На борту семьдесят человек экипажа. Ты же хочешь отомстить, правда? Я тоже хочу, больше всего на свете. А потом можешь сжечь меня или сдать властям – на твоё усмотрение, я, конечно, больше люблю огонь, напоминает мне о старой-доброй Священной инквизиции и охоте на ведьм… – Мы здесь ради корабля, – отрезала Варук, чувствуя, как контроль над ситуацией утекает сквозь пальцы. – Ты можешь заставить меня рассказать тебе, как вывести его из строя и поубивать всех матросов до единого. Чем больше, тем лучше. Я тоже хочу увидеть, как они горят. По рукам? – Алла без страха подошла к ней и протянула руку. Она была совсем не похожа на Мару и Глеба – ни один из них не мог так легко переспорить Варук, неумолимо придавливая аргументами, пока на горизонте растёт серый продолговатый воздушный корабль, их потенциальная погибель. – Каждый из вас предлагает мне сделку. Я пожала уже слишком много ваших грязных ручонок. Алла достала из-за пазухи тетрадь и раскрыла на случайной странице в качестве последнего аргумента. На страницах были записаны числа и немецкие слова, Алла пролистала их и вытащила спрятанную между ними карту, сложенную вчетверо: по ней гуляли многочисленные линии, нарисованные красным и простым карандашом. Карта изображала побережье Карского моря – Варук узнала изгибы береговой линии, которые ей случалось видеть на старых картах отца. – Здесь записан маршрут корабля. Она указала на свою голову. – А вот здесь записаны места, по которым можно ударить, чтобы вывести его из строя, а также места, по которым бить ни в коем случае нельзя. Эти знания можно получить только от немецких офицеров, все схемы и чертежи хранятся под замками. Экипаж дирижабля уже, скорее всего, может видеть нас из биноклей… Варук сжала губы. Алла умела заключать договоры в сто раз лучше Мары, и это пугало не на шутку. Выбора не было. – По рукам. – Только попробуй, – зло произнёс Нанако. – А какие у вас предложения? – подчёркнуто вежливо поинтересовалась Алла. У Варук по спине пробежались мурашки, но она не стала перебивать Нанако – с него хватит и разбитого сердца. – Уйти. Спрятаться в тумане. Мы всегда так делаем. – А ваши олени обгонят дирижабль? Нанако осёкся. – Нас четверо. На этой штуке семьдесят человек! Это безумие! – Я видела, как твоя невеста разбрасывает молнии, словно хлеб уткам на пруду. Я уверена, никто из них не доживёт даже до столкновения с землей. – Моя… Она чуть не умерла в прошлый раз! – А что думаете вы? – Алла посмотрела на Юнси и Едэя, стоявших в обнимку и беспомощно наблюдавших за остальными. Едэй грустно сжимал в руках свою обгоревшую малицу. – Я ничего не… но… оно близко, – пробормотал Юнси. – Яйца не должны летать, – сообщил Едэй. – Приму это за согласие. Выбирай, Варук, – Алла вновь повернулась к ней. – У тебя в запасе… даже не знаю? Может быть, минут десять. Она показала ей карманные часы: секундная стрелка неумолимо кружилась по циферблату. Варук сжала руки в кулаки. – Есть нож? – У меня есть, – Юнси услужливо протянул ей нож. Варук повертела его в руках, оценила лезвие и на мгновение задумалась, что выбрать: руку, ногу, грудь, живот..? Жалко, что злая лунная кровь так и не явилась – замечательный источник крови в любое время, когда это совершенно не нужно! Что за глупая природа! – Варук..? – тихо произнёс Нанако, кажется, догадываясь, что она собирается делать. Он поднял руки и сделал шаг к ней. – Не надо. – Надо, – ответила Варук, отступая назад. – Стой на месте, и мы все проживём ещё один день. Она задрала край своей малицы и кофты, скрывавшиеся под ней, и резанула ножом по животу. – Лови! Нож полетел назад, к Юнси, и тот, пытаясь поймать его, едва не порезал себе пальцы. Варук опустила руки на сочащийся кровью порез и прикрыла глаза. Не так уж больно, если выкинуть из головы жар и ломоту в ногах. Варук выдохнула, равномерно измазывая в собственной крови руки, и произнесла: – Именем духа с тысячью лиц… Когда она открыла глаза, Хают уже была рядом – не девушка, которую Варук любила, не голубой песец с жёлтыми глазами и не синяя комета, несущаяся по дну озера к леднику, но что-то, что невозможно было увидеть, только почувствовать, вдохнув полной грудью. В воздухе витал запах грозы, круживший голову. Варук почувствовала, как ветер огибает округлые формы дирижабля, несётся вдоль его кабины, бежит к хвосту и отлетает прочь. Тёплый воздух. Ничего не получится без тёплого воздуха! – Нанако, Юнси, – облака, – тихо приказала Варук. – Варук, что ты делаешь! – Мы не успеем… – произнёс Юнси. – Успеем, если будете слушать, что я говорю. – Варук, это… – Собирайте тучи! – крикнула она и подняла окровавленные руки. Юнси вздрогнул, опустился на колени и завёл камлание. Нанако сморщился, оглянулся на беспомощного Едэя и потрясённую Аллу, и опустился на колени вслед за ним. – Именем духа с тысячей лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж, – Варук чувствовала, как горят глаза, словно жёлтый свет был кислотой, но сквозь него она видела Хают и чувствовала на себе её взгляд. – Помоги направить её, – попросила она. Хают рванула в небо синей кометой и исчезла во мраке. Облака превращались в тяжеловесные клубы туч, воздух трепетал вокруг неумолимо приближающегося дирижабля, и Варук слышала потрясённые крики, что доносились из гондолы. Кричали не на русском языке. Тёплые потоки один за другим потянулись к новой буре. Дирижабль попытался повернуть прочь, но не успел. Варук схватила молнию и дёрнула к себе, а Хают направила её, и ослепительно-синий трезубец пронзил огромный воздушный корабль.