Ледоход

Рыцарь зелёной луны – Один, – громко произнесла Варук. – Стой, нет, пожалуйста! Пожалуйста, подожди! – закричала Гузель. Мара вздрогнула. Разве она ей не померещилась? Она услышала хрустящие шаги и шорох одежды Гузель и открыла глаза. За шиворот скользнул табун мурашек и рванул вниз по позвоночнику – это не видение перед вечным сном, это настоящая Гузель бежала к ней, спотыкаясь, поскальзываясь и утопая в мокрых сугробах. – Не приближайся, – Варук дёрнула запястьем. В нескольких метрах от Гузель в землю ударила молния. Гузель закричала и отскочила в сторону, но если бы Варук всерьёз целилась в неё, этот запоздалый прыжок её бы не спас. – Нет! Только не её, пожалуйста! – Мара вскинула руки и едва удержалась от порыва броситься к Гузель. – Варя, пожалуйста, тебе нужна я. Не трогай её, она не виновата! Варук склонила голову набок, наблюдая за Гузель, как хищник на охоте. В тот момент Мара отдала бы всё на свете, чтобы прочитать её мысли. Гузель смотрела на Варук в ответ, глаза в глаза. – Кто ты? – Я? Я… э-э… Гузель. Меня зовут Гузель. – Что ты здесь делаешь? Господи, солнышко, милая, пожалуйста, молчи, не лезь в эту яму вместе со мной! Я рыла её сама, и это мне в ней гнить. – Я приехала за Марой, – растерянно ответила Гузель. – Я люблю её. Я хотела… хотя бы сказать ей это. Взгляд Варук из хищного превратился в изумлённый. – Эта тварь кому-то ещё нужна? – Да, это моя любимая тварь. Мара беззвучно плакала, не зная, как остановить слёзы. Варук отвлеклась от Гузель и вновь обратила всё своё внимание на неё. – Это твоя сестра? Хоть на смертном одре я не буду врать. – Нет, – Мара утёрла слёзы и бросила взгляд на Гузель. Кажется, её слёзы разбивали ей сердце. – Твоя подруга? Мара отрицательно покачала головой. – Лучшая подруга? – фыркнула Варук. – Моя девушка. Я люблю её. А она за что-то любит меня, – Мара пожала плечами, пытаясь звучать спокойно, но слёзы всё катились из глаз – какое уж там спокойствие. Варук молчала слишком долго. Её взгляд медленно изучал Гузель, каждую деталь её одежды, выбившиеся из-под шапки волосы, растерянные глаза, длинные ресницы, румянец на щеках, нос, губы, подбородок. – Это твоя… Хают? – Варук произнесла это слово напевно и осторожно, словно оно было для неё сакральным. – Моя Хают? – Тат. Это твоя Тат? – вернув власть над собственным голосом, поправилась Варук. Мара судорожно пыталась понять, что она имела в виду. Тат… как Тат Тогой? – Как жена Пэко? Варук медленно кивнула. – Да, она почти моя жена! По-настоящему! – воскликнула Гузель; Мара затаила дыхание. – У меня были деньги… сейчас их нет, но они были! Я потратила большую часть, чтобы приехать сюда. Деньги на… Я собиралась купить тебе обручальное кольцо! Я уже выбрала его, даже размер узнала, но потом нас отправили на Кавказ, и с тобой случилось что-то ужасное, и я не знала, что делать и как помочь тебе, и я испугалась, а потом ты уехала… Мара не могла оторвать от неё глаз. Гузель замолчала – кажется, её глаза тоже наполнились слезами. – Она моя Тат, – подтвердила Мара. – А я её Пэко. Мы чем-то похожи, правда? – Только тем, что одна чокнутая и вторая… Нет, вы обе ненормальные! – вдруг вскрикнула Варук. – Замолчите! Хают умерла из-за вас. Как бы вы ни были счастливы, ваше счастье не стоит моего! – Кто такая Хают? – спросила Гузель, осторожно шагая в сторону Варук. – Варук? Тебя так зовут? – Твои штучки на меня не подействуют. Ты такая же, как она. Я могу убить вас обеих. Вы все одинаковые. – Может, это правда, – ответила ей Гузель. – Мы определённо носим одну форму и ходим строем… – Замолчи. – Гузель, пожалуйста, хватит. Ты не сможешь её переубедить. Я знаю. За то, что я сделала, извиняться бесполезно. – Нет, я не замолчу! – Гузель сделала ещё два упорных шага вперёд. Варук, и глазом не моргнув, подняла руки, скривила пальцы, как настоящая ведьма, и молнии ударили в две вышки, между которыми остановилась Гузель. Мара закричала, рванула к ней и загородила собой – вряд ли это могло спасти её, но всё лучше, чем ничего. Варук направила ладони в сторону Мары, животная ярость таилась в каждом её движении, готовая вырваться из тела тщедушной девушки и смести всё могучей волной. – Это ты зря. – Не трогай её. – Какие мы нежные. Когда моя семья умоляла тебя не трогать меня, ты собиралась прострелить мне колено. Тебя никакие молитвы не трогали. – Я… – Мара хотела было выкрикнуть что-то в свою защиту, но сказать было нечего. – Кто такая Хают? – снова повторила Гузель. Варук посмотрела куда-то за плечо Мары. Должно быть, Гузель опять сделала шаг вперёд, вопреки всем предупреждениям и разрядам молний, взрывавшим воздух в считанных метрах от неё при каждом неверном движении. Чокнутая дура, моя любимая чокнутая дура! Пару секунд Варук оценивала, заслуживает ли очередная девчонка в погонах и, вероятно, без сердца, её внимания. Мара чувствовала, как в горле бился пульс. Будет ли у неё заветная секунда, если Варук решит поджарить Гузель?.. Нет, она так не поступит. У неё всегда всё было в порядке с логикой – она уже усвоила, что при помощи Гузель из Мары можно вить верёвки. Она скорее убьёт саму Мару, чем тронет её. – Расскажи мне, пожалуйста. Кем она была? Что с ней случилось? Она была твоей подругой? – не отступала Гузель, её спокойный, мягкий голос, удерживал разум на краю пропасти, не позволяя Маре начать биться в истерике. – Хают одна из ваших жертв. Семнадцатилетняя девочка, которую никто не пожалел, как твоя «почти жена» не хотела жалеть меня, – Варук презрительно скривилась. – Вы только и умеете, что врать, обманывать и отбирать. Вы никогда не ставите себя на чужую сторону. Да, я тоже убийца, прямо как вы, но вы сами создали меня. Маре захотелось ударить её по лицу. – За кого ты меня держишь? За сынка наркома, с которым ты переспала? – не выдержала она. – Кто я по-твоему? Я такое же пустое место, как ты. Мои дни были сочтены и без тебя. Никто никогда не в безопасности, аресты – везде, убивают – везде, оступилась – умрёшь, не оступилась – тоже умрёшь. Я шестерёнка, от шестерёнки ничего не зависит, убьёшь меня – найдётся другая. Убьёшь её – найдётся кто-то ещё. Уж Глебов отец об этом позаботится, я уверена, потому что и его могут убить за бездействие. – Мара, ты делаешь только хуже! – закричала Гузель. – А ты предлагаешь врать ей? Я говорю правду. Она всё равно убьёт меня, я её знаю. Так я хотя бы попробую напоследок раскрыть ей глаза. Тебе повезло, что твоя зазноба умерла мученицей, а не превратилась в твою личную гробовщицу. Все замолчали. Гром и молнии извивались над головой, но небесный хаос был слишком далеко от них, он полностью растерял свой устрашающий эффект. – Я никто и ты никто, – Мара развела руками. – Ты вообще не понимаешь, что натворила? – тихо произнесла Варук. – Я готова дать тебе уйти. – А я готова расколоть тебе череп хоть сейчас. – Валяй. Но следующая шестерёнка может и не предложить тебе худой мир вместо доброй ссоры. – Глеб этого не допустит. Новой шестерёнки не будет. – Тот Глеб, который вон там сейчас, может, и готов покрывать тебя. Но тот Глеб, который узнает, что ты убила и меня, и мою Гузель, и всех солдат, будет думать по-другому. В конце концов, его главный начальник – его отец. Тебе легко было пойти против отца? Варук молчала. – Ты редкостная тварь, – бросила она. В небе загрохотал гром, хвостиком следуя за голосом Варук. – Что ж поделать. Если я переживаю, я автоматически начинаю угрожать людям. – Иногда я тебя ненавижу, – в сердцах заявила Гузель. – Ей нужна помощь, а не угрозы! – Я не буду помогать девчонке, которая стреляла в тебя молниями, как сраный Зевс! – Тогда я помогу. – Попытайся, – ответила Варук. Землю осветили шесть молний, ударившие во все вышки одновременно. Мара на мгновение зажмурилась, в ушах, едва гром умолк, вновь раздался противный звон. – Я похожа на того, кому нужна помощь? – Я знаю, что такое сговор с собственной совестью, – произнесла Гузель, пропустив слова Варук мимо ушей. – Правда. Не сосчитать, сколько раз я делала это добровольно, каждый раз отщипывая от себя кусочек, но это не тот случай. Мара обернулась к ней, а Гузель обошла её и направилась к Варук. – Стреляй, если хочешь, но, потеряв меня, Мара превратится в тебя. Кто-то должен это остановить, иначе, кроме чудовищ, на земле никого не останется. Я вижу, как ты её ненавидишь, и я не слепа. Я знаю, что она делала и почему, я не горжусь её поступками. Да, мне легко дать ей второй шанс и просить об этом тебя, но это единственный выход, который у нас сейчас есть. Гузель вдруг протянула руку Маре. – Дай пистолет. – Её зовут Надежда, – слабо возмутилась Мара, вынимая пистолет из кобуры. – И у меня не осталось ни одного патрона. Гузель забрала его, достала свой, полностью заряженный, вместе с запасным магазином, и бросила на землю перед Варук. – Мы уволимся со службы, как только поможем вам. Даю тебе слово. – Гузель, что ты делаешь! – взмолилась Мара. Варук отпихнула ногой пистолеты как можно дальше. – Я не знаю тебя и не поверю тебе на слово. – Клянусь памятью моего деда и своей жизнью. – Откуда мне знать, что ты сдержишь клятву? – Ниоткуда. Но и я не могу знать, сдержишь ли клятву ты. Я готова, безоружная, довериться тебе и повернуться к тебе спиной. Таким, как мы, – Гузель вдруг улыбнулась, – нужно держаться вместе. – У неё есть жених, – презрительно фыркнула Мара. – Это ничего не меняет. Она понимает нас – это гораздо больше, чем ничего. Ты согласна? – Гузель протянула Варук раскрытую ладонь. Варук колебалась. Её пальцы подрагивали, а молнии рассекали облака в такт с этой дрожью – по полю бегал их пульсирующий свет, словно вся земля билась в унисон с сердцем молодой шаманки. Мара протянула руку Гузель, и та взяла её ладонь в свою и крепко сжала. Её левая рука всё висела в воздухе, дожидаясь, когда Варук найдёт в себе силы шагнуть в неизвестность и поверить девушке, которую она совсем не знает. Мара одновременно испытывала так много всего, что не могла остановиться ни на чём: ни на слезах, от которых холодило щёки, ни на ладони Гузель, которая согревала её ладонь впервые за много месяцев, ни на бегающих из стороны в сторону безумных глазах Варук. Сговор со злейшим врагом во имя меньшего из зол – что она потеряет, что сохранит и что обретёт? – Уволитесь со службы? – не спеша тянуть руку, холодно переспросила она. – Да. – Выгородите мой народ? – Мы с Глебом сделаем всё, что в наших силах. – Остановите ли вы добычу нефти? – Варук выжидающе смотрела на них. – Я… – Гузель потрясённо раскрыла рот. – Я… не думаю, что это возможно. – Глеб, конечно, хорошее подспорье, но он не волшебник! – возмутилась Мара. – Тогда я лучше убью тебя. – Мы не можем достать тебе звезду с неба! – Ты никто и я никто. Я помню, ты только что говорила, – её тонкие губы растянулись в злой улыбке. – Но мои люди не никто, наши дети не никто, и наши духи тоже не никто. Как ты предлагаешь нам так жить? – Я не знаю! – Что мне делать, когда новые дети установят связь с духами? Как я сделаю так, чтобы они не умирали, если ты не можешь выполнить свою часть сделки? Новые души на твоей совести. Они все будут умирать по твоей вине. Мара молчала, а Гузель молчать не могла: – Варук, пожалуйста, я уверена, мы сможем найти выход. Не лучший, но и не худший! И никто не пострадает. – Вы скажете что угодно, чтобы выжить, – она запрокинула голову, и молнии, бежавшие по небу, сияющими нитями отразились в её глазах и осветили замогильным синим светом её лоб и худые щёки. Мара и Гузель переглянулись, и Мара сжала её ладонь в своей. – Мы можем говорить что угодно, – она кивнула. – А ты можешь в любой момент нас убить, если тебе не понравятся условия. Хорошая сделка? – Ужасная, – шепнула Гузель. – Но это правда. Варук посмотрела на лежащие в стороне пистолеты, подняла руку и сжала пальцы. Пистолеты охватило белое пламя, корпуса оплавились, деревянные накладки на рукоятях за секунды превратились в пепел, спусковой крючок растаял, как мороженое под летним солнцем. Захлопали пули в полностью заряженном магазине пистолета Гузель, по снегу рассыпались искры. Варук опустила руку. Раскалённые куски металла, ещё недавно способные стрелять, провалились глубоко в снег, оставив за собой горелый чёрный след – их силуэты отпечатались в сугробе, покрытом ледяной коркой. – Хорошо. Варук протянула руку – ту самую, при движении которой вспыхнул огонь, – и Гузель, не мешкая, вложила её ладонь в ладонь Мары. – Вас разбить? – неловко пошутила она, отступив назад. – Клянусь, мы сделаем всё, что в наших силах, – сказала Мара, глядя Варук в глаза. Та прищурилась. – Конечно, вы сделаете. Ещё как. Она сильнее стиснула её ладонь, словно хотела посоревноваться, чьё рукопожатие крепче. Мару вдруг пробрала дрожь, она не сразу заметила, как руке, её обожженной правой руке, стало горячо, будто огонь тонкими усиками обвивает её запястье, прожигая насквозь корочку старых ожогов. – Варя..? У тебя… крепкое рукопожатие… – Правда что ли? У меня? – Варук неотрывно смотрела на неё. – Я думаю, этого достаточно, – произнесла Гузель. Глаза Варук сверкнули жёлтым пламенем, и тело Мары пронзила жгучая боль, словно свело каждый мускул, и молнии решили разорвать её тело надвое. Мир исчез, потонув в белом огне. До разума доносилось лишь эхо звуков и чувств. Кажется, Мара закричала, кажется, её колени подогнулись, кажется, она упала на землю, кажется, закричала Гузель, кажется, Варук продолжала сжимать её руку мёртвой хваткой, и её ладонь раскалялась с каждой секундой. Варук соврала – никакая это не быстрая смерть, Мара умирала каждое мгновение, а пытка всё не кончалась. Перед глазами плясали пятна, вытягиваясь в нити молний. Мара зажмурилась, и за веками увидела лишь безумные кислотные вспышки. Перед смертью она хотела думать о Гузель – уже успела спланировать за последние несколько минут в сознании, – ей хотелось уйти покорно и с гордо поднятой головой, вспоминая море и капельки воды на её коже, её голос и её пальцы, играющие на гитаре, и бесконечное тепло, в котором она тонула, когда Гузель была рядом… Но всё, что ей предоставила Варук и судьба – это вспышки и боль, которая лишала рассудка. Мара не была собой в ту последнюю минуту. Боль исчезла так же резко, как появилась, и долгие мгновения вокруг царили тьма и бесконечность, в которых не было ничего, а затем Мара открыла глаза. Тело словно вздулось, как огромный пузырь, боль перебегала из одной конечности в другую, била в голову как в церковный колокол, металась в плечах, груди и животе, и вновь бежала вниз по рукам и ногам. – Мара! Ёжик, не двигайся! Ты слышишь меня? Слышишь? Открой глаза. Давай, не смей сдаваться… – командовал бойкий голос Гузель, которому было невозможно противиться. Она говорила совсем близко, но, даже открыв глаза, Мара не могла найти её. – Гузель? Где ты? – сорвался с губ жалкий шёпот. – Я держу тебя, – её голос дрогнул, но она продолжила так же уверенно, как раньше, – Я здесь, всё будет хорошо. Ты только не шевелись! – У меня нет туловища… – Правда что ли? – она нервно рассмеялась. – Всё у тебя есть, твоё красивое туловище на месте. – Правда? – Тебя всегда так легко отвлечь комплиментом. – Ага. Взгляд фокусировался. Над головой простиралась тьма неба, без конца шевелящаяся чёрно-фиолетовыми облаками, и молнии гонялись среди них друг за дружкой. Они по-прежнему казались кровеносными сосудами, пронизывающими живую плоть неба. Гузель держала Мару, закинув её руку себе на плечо, а перед ними по-прежнему стояла Варук, не пряча злой улыбки. – Поверила, а? Мара тупо смотрела на неё, с трудом осознавая, кто она и где находится. – Во что..? – В свою смерть? Мара ничего не смогла из себя выдавить. Она бессильно повисла на Гузель, не чувствуя ни рук, ни ног, и лишь смотрела по сторонам, живой овощ, как Толик Бобров. – Смотри, грома больше нет, – пробормотала ей Гузель, крепко обнимая её за талию. Мара прислушалась, и вправду: в ушах шумел пульс, грома не было, исчез звон, следовавший за каждым раскатом. Варук с отвращением скривилась, наблюдая за ними. – Это было первое и последнее предупреждение. Один раз, ведьма, я даю тебе шанс, но не потому, что я добрая, – процедила она. – Дед Кыт заступался за тебя, пока не погиб из-за тебя. Серавати не желала тебе зла. Хают просила меня отказаться от мести. Я позволю тебе жить, но если ты посмеешь подойти к этой черте вновь, твоя «почти жена» будет по всей тундре собирать осколки твоих костей, как разбитый сервиз. – Отлично, сочтёмся. В какое время тебе будет удобно? – Я заставлю тебя жрать собственные потроха. – В пятницу, лет через пять, замечательно. Сразу после ужина? – Я выпью твою кровь, из скальпа сделаю маску, а кожу со спины натяну на грёбаный бубен! – вскрикнула Варук. Гузель сморщилась. – Даже не на барабан? – уточнила Мара. – Закрой рот, – жёлтый огонёк сверкнул в её глазах, описав круг вокруг зрачка; Мара притихла. Облака, пронизанные молниями, уносились прочь, огромный грозовой фронт разделился на три части: одна туча уходила на восток, другая – на юг, а третья – на запад. Сквозь пелену над головой скромно проглядывали месяц и Полярная звезда, окутанные зелёным северным сиянием. К Маре возвращался слух: теперь она слышала не только чужие голоса, но и шорох одежды, и хруст снега под множеством ног. Она дышала, и благодарила судьбу за каждый глоток воздуха, словно бог, тысячеликий дух или сама Варук могли в любой момент отобрать у неё дыхание. Из-за башен выходили юные хасава, вольные кочевники, и опасливо переглядываясь. – Она ударила тебя током, – прошептала Гузель. – Кажется, я заслужила, – Мара пошевелила одной ногой, затем второй, правой рукой, левой рукой, почувствовала пальцы и шершавую шинель на плече Гузель. – Она хотела тебя убить… – И это она тоже заслужила, – фыркнула Варук. – Кто это? – Гузель окинула взглядом парней и девушек, которые внимательно следили за ней в ответ. – Это дети, которые поставили вас на колени, – Варук раскинула руки в стороны. – И сделают это вновь, если вы не сдержите свои обещания. – Мы сдержим наши обещания, – грозно ответила Гузель. – Последняя демонстрация власти была излишней. – Но мне так понравилось, – Варук пожала плечами, словно лишь пощипала Мару за щёку, как неразумное дитя. – Имейте в виду, пока вы здесь, вашими жизнями буду распоряжаться я. Не расползайтесь, черви, я достану вас где угодно. Вы едете в стойбище с нами, – закончила она и зашагала прочь, к парням и девушкам, вышедшим ей навстречу. Гузель смотрела ей вслед, а затем бросила взгляд на Мару, опустившую голову ей на плечо. – Ты в порядке? Стало лучше? Или ещё больно? Я могу дотащить тебя до саней, тут совсем недалеко. Или, может, тебе нужно куда-то приложить снег, чтобы было полегче? Ожогов нет? Хочешь воды? Или водки? У меня есть и то, и другое… – Надо немного прилечь. – Сейчас, конечно! Ты только потерпи, если будет больно, ладно? Или нет, не терпи! Кричи, если станет больно. Я очень медленно и осторожно… Раз, два… Кричи, если больно. Тебе не больно? Гузель уложила её на спину прямо на снег, и Мара тяжело вздохнула. Боль пульсировала в теле, ноги не слушались, но холод от снега мягко обнял её измученное тело и милосердно избавил от страданий, точно морфин. Глаза у Гузель блестели во тьме, но молнии сверкали всё дальше и дальше от заброшенной станции, и её глаза гасли вместе с ними. – Так лучше? Только долго лежать нельзя, замёрзнешь и простудишься, – Гузель склонилась над ней, заправила Маре за уши волосы, выбившиеся из причёски, и обхватила ладонями её лицо. Мара чувствовала её прикосновение, но уже не так ярко, как раньше – электрический разряд притупил ощущения, и всё же сердце пустилось вскачь, обезумевший от тоски цепной пёс, который наконец вырвался на волю. – Ты спасла меня, – по щекам покатились слёзы. – Похоже на то, – Гузель пожала плечами, наклонилась ещё ниже, одной рукой обняла Мару за шею, а другой за талию и крепко-крепко прижала к себе, уткнувшись ей в плечо. – Как тебя вообще угораздило… – Обещали повышение. – Да брось, чёрт тебя подери! – воскликнула Гузель и обняла её ещё сильнее, приподняв с земли. – Никакое повышение не стоит твоей жизни, дура ты бестолковая! А что бы я без тебя делала? Ты об этом не подумала? А сколько людей ты могла утащить за собой! Хватит, перестань. Мара кивнула. – Я не думала, что ты приедешь за мной, – проглотив горечь, боль и обиду, произнесла она. Я думала, ты нашла себе хахаля и забыла меня, как страшный сон. – Одиссей обязан вернуться к Пенелопе, чего бы ему это ни стоило. – Спасибо. – Спасибо, что не умерла, идиотка! Нашла за что благодарить. Я виновата не меньше тебя, мы вместе всё это заварили. – Не отбирай у меня лавры. – Я не помогла тебе, когда тебе нужна была помощь, я испугалась… – Зато ты приехала. – Нам надо будет поговорить, нам надо сесть и… И ты расскажешь мне, и я тебя выслушаю, клянусь, я больше не закроюсь и не отгорожусь от тебя. Я буду рядом, слышишь? Но, пожалуйста, никогда не молчи. Я не хочу потерять тебя из-за молчания. Гузель тихо плакала, пряча от неё слёзы, но быстро опомнилась, подняла голову и стёрла слёзы с Мариных щёк, потому что та не могла поднять руку и сделать это сама. – У тебя ничего не болит? Тебе удобно? – Снег хороший. Стоять плохой, – пробормотала Мара. Гузель засмеялась сквозь слёзы и поцеловала её в лоб, в щёки, в нос и в губы. Мара испуганно шмыгнула носом. – Я грязная и воняю гарью, у меня даже волосы немытые… – Зато ты живая, – Гузель снова прижала её к себе, и Маре захотелось слиться с ней в единое целое, чтобы остаться в этих объятиях навсегда. Вдали послышались крики: Мара узнала истерическую ругань Глеба, возмущённый бас рядового Бережных и… звонкий, полный ужаса голос Аллы. Хрустели шаги, кто-то пререкался по-русски, а кто-то парировал на языке хасава. Мара наконец почувствовала в себе силы и смогла поднять руку, чтобы обнять Гузель в ответ. – Как ты здесь оказалась? – Да ерунда, оставила Яковлева с носом, перевелась в Салехард, сбежала с работы, притворившись больной, уговорила милую женщину с семьёй подвезти меня, а там вообще легко всё, туда-сюда, как по маслу… Её лицо сияло от счастья – боже, неужели она правда здесь? Неужели она держит меня в своих руках? Неужели она не… – Даже Алла приехала. – Что за лапочка эта ваша Алла! – Немецкая шпионка? – Да какая из неё шпионка? – Не знаю, – Мара глупо улыбнулась, Гузель отстранилась и оглянулась на бежавших в их сторону парней и девушку. Алла смешно спотыкалась в больших пимах Едэя, Глеб гневно размахивал руками, рядовой Бережных шёл позади остальных, обнимая аптечку. – Мара Григорьевна, вы ранены?! – Маша, ты чокнулась?! Тебе кто давал команду покидать караван? – Да вообще ненормальная! Лечить-то мне придётся! Тимофей, Глеб, поднимайте её и тащите к нарте! – Проще нарту подтащить к ней. Глупая улыбка никак не сходила у Мары с лица. Она вдруг вспомнила, что прокричала Гузель, чтобы спасти её от гнева Варук. – Ты правда собиралась купить мне кольцо? И сделать настоящее предложение? – Ну конечно! – Гузель сжала её руки в своих; Мара снова чувствовала прикосновения и тепло. – Ты не выдумала это на ходу? – Такое нарочно не придумаешь. Гузель опустила голову и уткнулась лбом в её лоб. – Предложение до сих пор в силе? – робко спросила Мара; давно она так не нервничала в присутствии Гузель. – Конечно, в силе, – она перевела дух, её взгляд упал на губы Мары, затем виновато вернулся к глазам; она сделала глубокий вдох и произнесла, – Будешь моей женой?.. Ну, хотя бы просто так, без ЗАГСа? Мара запомнила этот момент в деталях: как пыхтели и хрустели снегом Глеб, Алла и рядовой Бережных, как вдалеке кричали хасава, как в промозглом воздухе висел запах озона, как воняла гарью шинель, как чесалась макушка, как у Гузель на голове покосилась шапка, как Гузель неровно дышала, как шевелились её губы, когда она произносила эти слова. Мара смотрела на неё и продолжала безнадёжно глупо улыбаться. – Так… будешь? Она была так прекрасна в этот момент. – Что буду? – нагло переспросила Мара. А внутри уже чувствовала восторженную дрожь, которая соседствовала с тупой болью по всему телу. – Мара, ты согласишься стать моей женой? Не то чтобы мы можем сделать это официально, я понимаю, но… ты хочешь провести со мной столько времени, сколько нам даст этот мир? Согласна терпеть мои шутки и… даже не знаю… меня? – Согласна. – У меня нет кольца… – Да наплевать. Гузель кивнула, потрясённая и счастливая, и погладила её по щеке. Маленький котёнок в грудной клетке ластился к каждому её прикосновению и топтался по сердцу, потому что нестерпимо хотел выбраться наружу и свернуться клубочком в её руках. Хруст снега стих. Алла, Бережных и Глеб растерянно остановились около них, но Глеб быстро сообразил, что нужно делать, и Мара была ему бесконечно благодарна. Он ладонями закрыл глаза Алле и Бережных и скомандовал Гузель: – Давай, целуй её, пока никто не видит! Гузель поцеловала Мару. – Глеб, чтоб тебя! – закричала Алла. – Что проис… – рядовой Бережных перехватил аптечку подмышкой. – Тш-ш-ш, – ответил им Глеб. – Ещё несколько секунд, и понесём. Дай бог, эта чокнутая не успеет застудить себе почки.

*

Снежная охотница Вместе с грозой ушла земля из-под ног. Варук пошатнулась, но устояла на ногах. Голова наливалась свинцом, уши разрывало от давления, глаза грозились лопнуть. Варук смотрела вокруг и не понимала, что происходит. По спине пробежались мурашки. Затем ещё и ещё, всё больше и больше, и мгновение спустя её уже трясло в лихорадке. Нанако протолкался сквозь растерянных воинов вперёд и остановился перед ней, испуганно изучая её взглядом. – Цела? – сглотнув, тихо уточнил он. Варук покачала головой, морщась, и от этого крошечного движения на мгновение вновь потеряла равновесие. Нанако протянул ей руку, но она отмахнулась от неё, стараясь стоять прямо и больше не шевелиться. – Если я увижу эту ведьму ещё хоть раз, я вырежу её кишки и повешу её на них, съем её печень, а из зубов сделаю ожерелье! Голова отозвалась мерным гулом. Варук стиснула зубы. – А что ты будешь делать с костями? – послышался сбоку задумчивый голос Едэя. – Просто я хочу научиться резьбе по кости, можно мне… – Да что хочешь! – гаркнула на него Варук. – А я всегда хотела играть человеческими глазными яблоками как шариками, – усмехнулась Набтине. – Мы возвращаемся и забираем их с собой, – собрав последние силы, скомандовала Варук. – Мне нужно, чтобы рядом с ними ехали наши с ружьями. Отобрать у них автоматы и везти отдельно… Стойте, это кто только что сказал? – Предположим, я, – ядовито отозвалась Набтине. Варук окинула взглядом окруживших вышки ребят – человек пятьдесят, не меньше, и среди них в полумраке мелькали знакомые лица, которых, кажется, и вовсе не должно было здесь быть: ни Набтине, ни Сармы, ни Яльки, ни Туйкы! Вот так шаманки и сходят с ума. – Откуда вы взялись? – Привезли тех двух девчонок, – фыркнул Туйкы. Из толпы выскочили Алла, Глеб и рядовой Бережных и бросились мимо к Маре с аптечкой наперевес. – Может, вы ещё Нухуда захватили? – Варук чувствовала, как внутри вновь вздымается ярость, но словно пришибленная лихорадкой. – Я много помогал! И вообще, родители мне разрешили, – возмутился Нухуд; Варук увидела его мордашку между Сармой и Набтине. – Где Кока? – сердце ёкнуло при мысли, что она совершенно забыла о родном брате. – Здесь, – хрипло отозвался Кока. Салейко вела его под руку, помогая не упасть. – Что теперь, братец? – издевательски спросила Варук. – Ставка не сыграла, а? – Мне жаль, – холодно бросил Кока, даже не пытаясь за что бы то ни было оправдываться. – Я сделал, что мог. – Не похоже. – Он лежал в снегу без сознания, – Салейко влезла в их спор, как профессиональный дипломат. – Хватит. Хочешь рассориться со своим главным союзником перед своими злейшими врагами? Молодец, сделаешь их ещё сильнее! Варук опустила взгляд в снег. Голова, голова, голова..! Отрубить бы её, предательницу, вот прямо сейчас! – Не надо. Сами разберёмся, – пробормотал Кока жене. – Если бы не ты, всего этого бы не случилось! – вскрикнула Варук; череп, точно пуля, пробил спазм. – Есяконе отправила бы с ними своего сына. – Но пошёл ты! – Варук вздрогнула от боли. – Я несколько раз ударил Мару Кожевникову ради тебя, сестрёнка. – Почему ты ещё разговариваешь со мной? – Потому что ты моя семья, и я всё равно прощу тебя за всё. А ты простишь меня. Варук долго молчала, не зная, чем крыть эту карту. Ломота, медленно одолевающая всё её тело, совершенно не помогала думать. – Ты в порядке? – спросил Нанако. Она прикрыла глаза и зашагала прочь. Ни за что больше не покажу слабость ни врагам, ни друзьям. – Надо возвращаться. Кто-нибудь, проследите за червями. Нельзя верить им на слово. Гнев рвался наружу, волна за волной он набегал на разум, и Варук не выдержала. Впереди из тьмы выступали резервуары, похожие на гигантские змеиные яйца, и она вскинула руки – мышцы отозвались тянущей болью, которая поползла от рук к позвоночнику и ударила в поясницу, – и произнесла, едва не переходя на крик: – Именем духа с тысячью лиц. Яйца взорвались по очереди. Огонь вспыхнул внутри первого резервуара – словно сама оказалась заперта внутри, Варук почувствовала его металлический корпус кончиками пальцев и ударила, сжав кулаки. Давление разнесло первое яйцо, нефть выплеснулась наружу и вылилась на снег. Чёрный яд догорал, повизгивая под гнётом огромных языков пламени. Варук перевела взгляд на второй резервуар, его скорлупа зловеще затрещала и разлетелась на куски. В небо взвился гриб ослепительно-белого взрыва. Третий и четвёртый взлетели на воздух одновременно – ещё два гриба на мгновение ослепили мир вокруг, и превратились в клубы чёрного дыма с рыжей проседью, которая стремительно гасла, вновь уступая власть ночному мраку. Восторг окутывал Варук и расползался по коже, она вдыхала послевкусие камлания как запах горячей еды после долго дня в поле, и пыталась вернуть себе равновесие, но камлание не заглушало боль – ни физическую, ни душевную, а лишь накладывалось на неё. Дед Кыт не погиб зря. Не погиб зря, не погиб… Варук дёрнула рукой – загорелся барак, пламя, точно заяц, по пологой дуге перескочило на котельную и сараи около неё. Рука потяжелела, словно была отлита из железа. Вспыхнул уголь, сваленный кучей у дверей, новый столп дыма ударил в небо, а могущество ударило Варук в голову, высвобождая весь гнев, ярость и ядовитые мысли. Боль и лихорадка расползались по телу, и оно, слабое и измученное, молило об отдыхе, но Варук не могла позволить себе упасть без чувств, как неженка-ведьма упала в объятия своей «почти-жены». Дым полз по территории станции, гугэбешники в ужасе убирались прочь, среди хасава пробежался шепоток – должно быть, о том, что последняя целая и невредимая шаманка всё-таки сошла с ума после того как призвала грозу, – и они двинулись прочь, к своим нартам. А Варук стояла среди горящих зданий и вдыхала дым, пока не закружилась голова и не затряслись руки. Гремели разваливающиеся дома, падали крыши, бились стёкла, шипел снег, всё визжало и обрушивалось на землю. В центре хаоса, в сердце огненной бури, Варук наконец почувствовала фальшивое и хрупкое, но хоть какое-то умиротворение. Блестели немые молнии на горизонте, небо над головой горело северным сиянием, и его зелёный свет бился с жёлто-рыжим огнём за право властвовать на земле, но терпел жестокое поражение. Северное сияние угасало, дёргаясь и переливаясь в агонии, а пламя становилось всё сильнее. По рукам бежали мурашки. Горите в аду, черви, и пусть сгорит всё, что вы сделали. Варук отпустила камлание, от прилива восторга губы на мгновение растянулись в улыбке. А затем её вновь одолела боль, и она побрела к нартам, покачиваясь, дрожа от озноба и крепко обнимая себя за плечи. Оно того стоило. Когда они удалялись от станции, зарево пожара, как зарево от огромного костра, вызванного шаманами, было видно на многие километры, словно где-то за горизонтом, позади гор, горело само небо. Давно надо было сжечь всё к чертям собачьим.

*

Безмолвный страж На снег в центре стойбища постелили чей-то старый ковёр, подложив под него досок, и уложили на ковёр раненых шаманок – Пэко и Серавати. Серавати была в сознании, и морщилась, когда её перекладывали с нарты на ковёр, а в теле Пэко жизни осталось не больше, чем в мешке картошки. Рядовой Бережных хотел было помочь молодым ребятам, которые несли её, но получил в ответ лишь презрительные взгляды, только женщина в богато украшенной ягушке поблагодарила его за старания. Она ни на шаг не отходила от Пэко, пока ей не сказали, что она мешается. – Кто это? – спросил Бережных у Аллы, но всезнающая Алла пожала плечами. Вместо неё ответила Мара, которая опиралась на Бережных и Глеба как на костыли, потому что всё ещё нетвёрдо держалась на ногах. – Это Тат, её жена. – Жена? – Бережных показалось, что он глухой идиот. – Ну да. – Как это?.. – Ну, знаешь, когда две женщины очень любят друг друга… – она не смогла закончить и истерически рассмеялась. – Да, это её жена, – подтвердил Глеб, и глазом не моргнув. Вот что бывает, когда ты настолько не подкован в делах любовных. Бережных, конечно, не мог не знать о тех маленьких скандалах, когда со службы увольняли сразу двух парней, но почему-то ему и в голову не приходило, что человеческая природа работает и в обратную сторону. – Это странно, – Бережных больше не нашёл, что сказать. – Лесбиянки не странные. Знаешь, что странно? – Мара мгновенно перестала смеяться. – Девочки, стреляющие в людей молниями. Бережных пожал плечами, чувствуя, как краснеет до самых кончиков волос. – Действительно. А что вообще происходит? – Мне сказали, это некий обряд, – сообщила Алла. – Жаль, я уже ничего не записываю, потому что почти всё противоречит известным законам мироздания, боюсь, за такую писанину меня выгонят из аспирантуры… И из партии тоже… Салейко и Едэй помогли лечь на ковёр Коке. Трое молодых ребят и девушек привели оленя, молодого, совсем небольшого, с маленькими рожками. За поясами у этих ребят висели топоры. Толпа окружила место будущего ритуала, солдаты ГУГБ и хасава таскали к центру стойбища нарты, чтобы было на чём сидеть. Бдительный жених Варук предупредил непрошенных федеральных гостей, что, если они останутся в кругу, им придётся сделать по глотку свежей оленьей крови. Аллу передёрнуло, но она кивнула, Глеб и Мара нервно переглянулись и изобразили на лицах покорные улыбки. Ритуал ещё не успел начаться, когда к их компании присоединилась девчонка, приехавшая вместе с Аллой. Она втиснулась в толпу, улыбнулась Глебу, и тот без лишних вопросов уступил ей почётную должность левого костыля для Мары. – Привет, – девчонка кивнула Бережных, игнорируя Мару – очевидное препятствие для их общения. – Нас ещё не представили? Я Гузель. – Рядовой Бережных. – А имя? Что-то в её тёмных глазах так и кричало – ты можешь доверить мне все свои секреты. Повезло Маре с подругой – впрочем, Бережных уже начинал подозревать, что они были вовсе не подругами. – Тимофей, – сдался он. – Очень приятно. – А это моя жена, – с ухмылкой добавила Мара. – Мара! Не пугай людей. – Я не боюсь вас, Гузель, – с нервным смешком ответил Бережных, – но любой нормальный человек боится Мару. Гузель рассмеялась и тряхнула головой. К сожалению, её очаровательный смех прервал чей-то окрик. Ребята, что привели в центр стойбища оленя, внимательно смотрели на их компанию. Одна из них, девушка с аккуратными косичками, подозвала из толпы Варук Яр и её жениха и коротко посовещалась с ними. – Эй, вы! Идите сюда, – гаркнула Варук. – Кто? – Мара и Гузель переглянулись. – Кладите своих раненых сюда. Мы проведём обряд и для них тоже, – пояснил жених Варук. – Какой ещё обряд?! – возмутилась Гузель. Но Мара возмущаться не стала: – Они знают своё дело, – вдруг произнесла она, повернувшись к ней. – Помогите мне дойти и не переживайте. Всё будет хорошо. Гузель колебалась пару секунд, но всё же кивнула рядовому Бережных, высунувшись из-за склонённой Мариной макушки, и они медленно повели её к ковру на снегу и уложили на спину. Гузель, вопреки протестам Мары, сунула ей под голову свою шапку и напоследок поцеловала в лоб. Бережных стало совестно, что он поймал краем глаза этот крошечный, но такой личный жест любви. После первоначального шока факты легко сходились в голове: разве можно было представить себе Мару Кожевникову с мужчиной? Носи она хоть тонну помады убийственно-алого оттенка, она не станет похожа на женщину, которая согласится хоть в чём-то уступить представителю противоположного пола. По-хорошему, парня, отважившегося поухаживать за ней, придётся ещё долго заштопывать хирургу. Варук грозно махнула рукой кому-то из солдат, и те привели своих раненных – на ковре стало тесно, люди лежали плечом к плечу, пыхтя и вздыхая. Солдат с огнестрельными ранениями заботливо перевязала Алла, когда они выбрались с полыхающей станции. Даже она, мастерица на все руки, была бессильна избавить их от страданий, и бедняги корчились от боли и были смертельно бледны. Варук, её жених и ребята, сторожившие оленя, вновь посовещались. – Ты, – жених указал на Гузель. – Иди сюда. – А я-то что?.. – растерянно спросила та. – Иди-иди, – фыркнула Варук; Гузель подошла к ней и встала рядом. – Пора начинать. Оленя подвели поближе к людям на ковре, и жена Пэко взяла топор, взвесила в руке, замахнулась и всадила лезвие в его шею. Олень заревел. Гузель взвизгнула и отскочила в сторону – кровь брызнула на полы её шинели, – солдаты на ковре затихли, Мара насторожилась и попыталась подняться, но лежавшая рядом Серавати шикнула на неё и на остальных: – Лежите, не мешайте обряду! Девушка и двое парней, что ещё мгновение назад держали живого оленя, запели на родном языке, обходя раненых по кругу. Их песня успокаивала, просачиваясь в каждую клеточку, в мышцы и кровь, словно воды живой реки из старых сказок. Бережных не сразу заметил, как Варук хватает за плечо Гузель и вкладывает ей в руку топор. – Так надо. Сделай хоть один надрез. Близкий человек должен приложить руку к жертве, чтобы целители смогли сделать своё дело. Помедлив, Гузель взяла топор дрожащей рукой и подошла к оленю, кровь из его шеи рекой текла на снег, опасно приближаясь к её сапогам. Жена Пэко указала ей нужное место, за рога прижимая к земле ещё дёргающегося оленя. Он заревел, булькая кровью в горле, когда Гузель сделала свой удар. Жених Варук подтащил к оленю старшину, и тот, бледный, но ещё способный держаться – может, он был свой, деревенский, – тоже сделал свой удар, за ним последовала Салейко, сжав губы и сморщившись. Последним из толпы вышел отец Серавати – Алла пояснила Бережных, прошептав ему на ухо, что познакомилась с их семьёй ещё в самом начале экспедиции. Песня вилась вокруг, странная, но прекрасная, гулкая и протяжная, пока жена Пэко вскрывала издохшему оленю грудь и зачерпывала из неё кровь жестяной кружкой с васильком на боку. Кружек было несколько, их передавали по кругу, и каждый хасава, и каждый солдат покорно делал из них по одному глотку. Бережных получил свою одним из последних – металлический запах бил в нос, но ему казалось, что он под гипнозом, и способен выдержать всё. Едва тёплая кровь сползла по горлу в желудок, оставляя за собой привкус меди и слабую тошноту, он передал кружку дальше. Жена Пэко сделала глоток сама, передала кружку Гузель, и та отпила из неё, зажав пальцами нос. Старшина же принял свою судьбу, вовсе не дрогнув – может, в детстве он быстрее всех выпивал молоко с пенкой и прожёвывал все хрящики, попадавшиеся в котлете. Кружки добрались и до раненых: Гузель помогла сделать глоток Маре, бережно приподняв её голову, Тат влила несколько капель в рот своей едва живой жене, отец Серавати передал кружку дочери, а затем помог старшине с четырьмя раненными солдатами. Кока смог отпить свой глоток без помощи Салейко. Алла выпила кровь резко, как стопку водки, и гордо улыбнулась Бережных. Даже её вымученная улыбка выбивала у Бережных почву из-под ног. Песня стала громче, кружки собрали и унесли, туша оленя так и лежала недалеко от страдальцев, судорожно хватающих ртом воздух. Целители опустились на колени вокруг них, и продолжали петь. Бережных потерял счёт времени, песня повторялась бесчисленное множество раз, и, хоть он не понимал ни единого слова, она пробралась в его разум, выпихнула прочь тоску, страх и боль и осталась жить в пустой черепной коробке, свив себе просторное мягкое гнездо из ленивых мыслей. Когда это закончится? Что это значит? Зачем мы вступили в этот проклятый круг… Бережных вдруг о чём-то заговорил с Аллой, но, как и слова песни, не понимал, что она ему отвечала, и лишь грустно кивал ей, потому что она рассказывала что-то страшное и показывала записи в тетрадях, и устройство, спрятанное в чемодане… – Тимофей Гаврилыч! Ты смотри! – ахнула под боком Алла и пихнула его в бок. Бережных проснулся и едва не упал с нарты, на которой сидел. Гузель подошла к Маре и протянула к ней руки, Мара ухватилась за них и поднялась на ноги. У неё больше не дрожали коленки, не тряслись пальцы, на щеках появился румянец, губы растянулись в улыбке. – Ты в порядке? Что-то болит? – Нет, – Мара осматривала всю себя с головы до ног. – Нет! – Правда? Она кивнула. Гузель порывисто обняла её, и Мара вежливо, словно нашкодившая гимназистка, поблагодарила Варук – та не ответила, впрочем, за ответ вполне могла сойти ненависть, что по-прежнему горела у неё в глазах. – Рука! – Мара вдруг охнула, закатала рукав шинели и размотала бинты – следы ожогов исчезли. – А что было с рукой? – встрепенулась Гузель. – Долгая история, – Мара нервно усмехнулась. – Они все… живые… – прошептала Алла рядом с Бережных. Старшина помогал солдатам вставать. Тот, что был ранен в ногу, споткнулся и ощупал свою лодыжку. Он всё ещё не мог стоять, но крови на его пальцах уже не было. Рана затянулась. Спокойно двигался парень, раненный в бок, не кружилась голова у оглушённого прикладом, не хватался за живот тот, что в пылу битвы получил несколько неслабых пинков. Кока больше не шатался из стороны в сторону, и не нуждался в руке Салейко, чтобы держать равновесие. Бережных захотелось перекреститься. – Как? Как это..? – Я думаю, искать объяснений сверх тех, что могут нам дать хасава, бесполезно, – Алла устало положила голову ему на плечо; внутренности Бережных мгновенно атаковал рой кровожадных бабочек. – Тысячеликий дух. Похоже, он настолько милосерден, что готов помочь всем, кому захотят помочь его дети. С ковра на снегу поднялась Серавати, отец поддерживал её под руку, но она улыбалась и двигалась легко и свободно, а её ожоги бесследно исчезли. Бережных не смог поймать тот момент, когда её обгоревший лоб и щёки побледнели, спала припухлость и пропали все жёлтые пузырьки. Затем к Пэко подошла Тат и опустилась на колени около её головы. Жива или мертва? Пэко дёрнулась и открыла глаза. Бережных жадно ловил взглядом каждое её движение – Тат обняла её, пока сама шаманка испуганно оглядывалась по сторонам. – Пойдём что ли, Тимофей Гаврилыч, – Алла подняла голову и встала. – Глеб с Марой разберутся. Волшебство волшебством, а есть очень хочется. Мы целый день за вами ехали и экономили на каждом глотке воды, ты не представляешь, как это тяжело, и есть снег нельзя… Бережных зашагал за ней, и оглянулся лишь один раз, удостовериться, что все в порядке. Он увидел, как Мара представляла Пэко свою Гузель. Кажется, Пэко в ответ как всегда ругалась, но Гузель улыбалась до ушей, изо всех сил тряся шаманку за руку. – Эй, ты идёшь? Бережных поспешил за Аллой. Её кудряшки подпрыгивали на каждом шагу, и он твёрдо решил, что сегодня – может быть, в один из их последних дней вместе, – он расскажет ей о своих чувствах. Весьма вероятно, он также упадёт перед ней в обморок, но хуже, чем дуло ружья перед носом, уже не будет.

*

Снежная охотница Остывший прах деда Кыта окружила толпа парней и девушек, хасава и чужаков, совсем юных и старших, и как бы Варук не хотелось запретить младшим приближаться к человеческим останкам – она не смела сказать и слова против. Дети знали деда Кыта, и Нанако знал, и Набтине, и Кока, и даже чёртова ведьма. Кем нужно быть, чтобы пытаться запретить кому-то скорбеть, хоть врагам, хоть детям, даже слишком маленьким, чтобы видеть обломки человеческих костей? Когда-то каждый из них должен был узнать цену смерти, и если волей тысячеликого духа этот день настал, кто она такая, чтобы мешать вершиться судьбе? Нанако раздобыл мешок, не самый красивый, но хоть какой-то сосуд для останков. Он хотел было опуститься на колени и сам собрать его, но Пэко и Серавати забрали у него мешок. – Это шаманское дело, сынок. Мы позаботимся о нём как следует, – сказала Пэко, похлопав его по плечу. – Вы сможете похоронить его правильно? Его душа найдёт дорогу на ту сторону?.. – тихо спросила Варук. Пэко покачала головой – никто не мог этого знать. Серавати держала мешок, а она складывала пепел голыми руками. Почему бы не собрать прах лопатой? Эта мысль заставила Варук содрогнуться. Нет. О, тысячеликий дух, да что же со мной творится? Лопата, серьёзно? О лопатах ты думаешь, когда умер лучший целитель на всём севере? Варук шмыгнула носом, Нанако обнял её за плечи. – Он может просыпаться из мешка, – произнесла Тат, стоявшая за плечом Пэко. – Надо сложить его ещё в какую-то ёмкость. Пэко и Серавати растерянно переглянулись. Из толпы раздался задумчивый голос Едэя: – Может, кастрюля подойдёт? Варук захотелось его со всей силы пнуть, но последние силы давно покинули её истощённое камланием тело. Вряд ли она, при всём её желании, смогла бы поднять ногу, не рухнув в снег. – Пошли кого-нибудь за котелком или кастрюлей, – пробормотал Нанако Юнси, и тот выскользнул из толпы. По щеке Пэко скатилась одинокая слеза. – Пусть дорога твоя будет прямой и ровной, – прошептала она праху, завязывая мешок. – Мы найдём тебе лучшее место, откуда ты отправишься в последний путь на упряжке небесных оленей. Тебя любили здесь, и тебя во что бы то ни стало примут там. И в мешке, и в кастрюле.