Когда у всех ерунда, и только у вас - духовная пища

«Кто такой Марк?», — спрашивал его маленький омега с блондинистыми вихрами на голове и охренительно-голубыми глазами, которые очень быстро свели с ума даже его. «Кто такой Марк?», — спрашивал его этот омега, ещё даже нетечный подросток, брат его младший, ровесник, почти что, блин, близнец. «Кто такой Марк?», — спрашивал брат Санек, когда он в один момент ударился в гулянки, обычные гульки, подростковые, а брата с собой не брал. «Знакомый», — отмахнулся он на первый раз. «Ты постоянно ему написываешь», — с прорезающейся ревностью зашипел братишка, гневно сверкнув грозовым небом в глазах. — «Это омега?» «Да. Знакомый, Сань» Он потрепал глупого брата по голове и ушёл курить. Курить он тогда только-только начал, как и все человеческие подростки, для которых этот возраст наступал лет в четырнадцать. «Кто такой Марк?», — спрашивал его Санчо, неделю назад наконец переживший свою первую детскую течку. Санечка теперь уже неприкрыто трепетал ноздрями при его виде, впрочем, как и он больше не скрывал своего лишь усилившегося интереса. — «Ты только о нем и думаешь!» «Сань, не гони» Санечка словил его прямой альфий — совершенно, блядь, не братский! — взгляд и, прикусив губу, резко развернулся на каблуках, и, взмыленный, ушёл. «Марк?», — сонно спрашивал Саша, сопевший у него на груди. Родители, может, и знали, что он бегает к младшему брату по ночам, но списывали на их вечную неразлучность. У них и не было ничего, ничего больше обычных семейных объятий и сна с тёплым телом рядом. «М?», — также сонно отзывался он. — «Ты чего, Сань?» «Ты звал его во сне» «Что? Кого?» «Марка», — ледяным тоном прояснил брат и, скрипнув зубами, оттолкнул его от себя. — «Вот с ним и спи. Понял?!» **** — Ой, Николаш, какие племянники? Я для себя ещё пожить хочу, да и Эдик тоже. — Ты же, вроде, хотел детей, — на выдохе произносит он, щуря глаза на пробившееся посреди февраля солнце. — Или ты под него подстраиваешься? Только честно, Сань. — Дурной, что ли? Нет, конечно. В таких вопросах я подстраиваться не привык, — манерно хмыкает братишка в трубку. — От Эдички тебе привет, он рядом тут, снег расчищает перед домом. Мы, кстати, подумывали ближе к апрелю вас навестить, на Москву поглядеть. — А что на неё глядеть? Ты ж её не любишь. — Я не люблю московскую стаю, — улыбчивым голосом поясняет сын вожака крупнейшей московской стаи, — а город мне ничего не сделал. В общем-то, я бы не поехал, но по папе что-то соскучился… и отец сказал, что если мы не будем навещать их хотя бы раз в пятилетку, то он навестит нас сам. — Ясен хрен, Санчо, он внуков ждёт. — Подождёт! — почти рявкает омега в трубку, до сих пор слишком ярко воспринимающий всё, косвенно или прямо задевающее отца. — Для меня его слова теперь ничего не значат! Если бы я жил по его указке, то двинул кони бы ещё тогда, без Эдгара, ясно?! Шуршание снега у Сани на заднем фоне в моменте стихает, а буквально через несколько секунд слышится ласковый шёпот, который успокаивает буйного омегу почище дурмана: — Не нервничай, солнце, я же с тобой буду. Я тебя в обиду не дам. Ну, поулыбаемся уж ради приличия, зато ты с папой свидишься. — Угу, — уже довольно сопит Санечка. Он быстро прощается и скидывает. Не так уж Саня и нервничал. Эдик, наверное, это тоже знает. Эдик, как-никак, Санечкин муж уж лет десять. Санечка просто капризничает, а Эдгара эта маленькая капризность впирает нереально в самом хорошем смысле этого слова. Ему почему-то всегда казалось, что в любой паре кто-то любит больше. Неспроста, впрочем, казалось. Так было с ним, например. Он любил всегда больше. Так было с его родителями, например, потому что папа отца, вроде, любил, но… Отец разъебал себя всего нахрен в труху, все свои принципы, приоритеты и желания, чтобы папа просто позволил себя любить. Но… Но. Санечка Эдику в рот смотрит и жизни без него не видит, а Эдик бегает за ним хвостиком, готовый целовать землю под его ногами. Без шуток. Притворяться можно и можно довольно долго, но десять лет находиться вместе с одним и тем же существом и не спалиться… При том, что парочка действительно не разлучалась почти никогда, даже в туалет, бля, вместе ходили (про это он не спрашивал, но его всё равно просветили). В общем-то, шаблоны они, конечно, ломали. — Николай Фёдорович, — осторожно зовет подчинённый. Он лениво поворачивает голову, только заметив, что так и держит вяло дотлевающий бычок. — Ну что там? — спрашивает с лёгким интересом. — Догадки подтвердились. Копотин выкрал мелкого Борисова. Добровольно. Они заперлись в квартире, права качают. Копотин угрожает омегой. — О как. Ну пойдём глянем. Дом старый, но приятно чистый что снаружи, что внутри, в подъезде. Пахнет малость деревом, нагревшимся от солнышка. Квартирка на третьем этаже с высокими деревянными дверями. Он улыбается и стучит костяшками несколько раз. — Кто там?! — орёт мелкий Борисов. — Позови альфу, зайка. — Кто Вы такой?! — Митя, не кричи, — мягко просит ещё один омежий голос, повзрослее малость. Он оборачивается на подчинённого с вопросом в глазах. — Муж, — шепчет тот. — Вы че там, Копотины, охуели совсем? Минута тишины — и замок по волшебству открывается. Копотин-младший заламывает руки и пытается унять дрожь. — Здравствуйте, Николай Фёдорович. А Вы… Вы к нам какими судьбами? — А Вы, Копотин, не догадываетесь? — оттесняя омегу плечом от прохода, хмыкает он. — Вася, за мной. Подчинённый бережно хватает обоих омег под руки и закрывает их всех изнутри. Мелкий Борисов подозрительно затихает, хоть и пялится ершисто. Он проходится по хоромам, где за первой же дверью находит наконец альфу, Копотина-старшего или Копотина-нужного-ему. — Ни-Николай Фёдорович, батюшка, пощадите! Вы всё не так поняли! Он без слов хватает Копотина за ворот, сжимая посильнее. — Ты че, шавка позорная, в край уже ополоумел?! Ты нахрена Борисова украл?! Знаешь, как наказывают таких ублюдков?! Ты у меня до суда старейшин не дойдёшь! — Пощадите, батюшка, пощадите! Он же пара моя, любовь у нас! Мы ж невольные, Николай Фёдорович! Копотин почти плачет, без сопротивления повиснув в его руках. — Пара? Это кто так решил?! Ты?! И мелкому голову запудрил, сука! Да как только муж твой на это подписался?! — Николай Фёдорович! — лепечет робко Копотин-младший. — Так мы Митю оба любим, и Митенька нас тоже! Судьба ведь такая… — Так, значит… Судьба, — усмехается Николай, покачав головой. — А ты что, Борисов? Зачем с Копотиными сбежал? Они ж старые для тебя, в браке, с детьми. — Я умру без них! — пищит мелкий со слезами на глазах. — Да? Копотин, значит, пара твоя? — Да! — И ты готов с ним вместе и навсегда? — Да! — Хорошо. Вась, оставайся с Копотиным-младшим, шмотки пусть собирает, а потом в стаю его, нового мужа искать. И в ЗАГС заехать нужно, развести их. Я парочку эту беру и к Борисову их, пусть сам решает, что с ними делать. — Николай Фёдорович!.. — вскрикивает побледневший омега Копотин. — Как же это?.. Как же это так? Мы же… — Что? Втроём собрались жить? Не положено. У нас омег нехватка. — А как же дети? — А что дети? Дети не помеха — забирай на здоровье. Всё, Вась, отчитаешься! Чудо-семейка, блядь. **** — Николай Фёдорович, — как и всегда осторожно зовет Вася. Вася умный малый, который не раз видел, что бывает, если вдруг неудачно потревожить его спокойствие. — Садись, Вась, — кивая на кресло напротив, говорит Николаша. Вася послушно садится без лишней зажатости. За это он Васю тоже очень ценит. Палач палачом, но вот тираном он никогда не был. — Вы насчёт южников? Я уже слышал, что они опять устроили потасовку на глазах людей. — С этим завтра разберёмся, — лениво морщится мужчина, чиркая колесиком зажигалки, чтобы подпалить конец сигареты. — Я по личному вопросу. Ты мне скажи, как там брат твой двоюродный. Потерялся он куда-то. — А, в перелётах опять, — отмахивается Вася, смешливо прижмурившись, всего лишь этой мимикой мгновенно вызвав образ своего брата в его памяти. — Пару недель как вернулся на родину, адаптируется. — И как он? Тяжело? — Тяжело, Николай Фёдорович. Ему всегда тяжело. Среди своих он чужой, но там его естественная среда обитания, а здесь совсем свой, но задыхается без океана. И дома-то у него нет, Вам ли не знать. Всю жизнь то здесь, насколько хватит сил, то опять рванет туда. Сколько раз ему говорил: «Езжай ты в Иркутск (Байкал всё-таки), а зимой куда-нибудь в Махачкалу, Каспийское море, все дела… Не океан, конечно, но хоть что-то…» — а он… Дома у него нет, Николай Фёдорович, якоря, чтоб остаться. Вася больше ничего не говорит и не интересуется, собственно, вообще ничем. Хотя вопросы, наверное, должны быть. Хотя бы в глазах. Хотя бы так, но… У Васи в глазах ни толики интереса. Вася и правда умный. Вася далеко пойдёт — он пропихнет. Ценный-ценный кадр. Он никогда не спрашивал, почему Вася решил идти именно к нему, именно на такую… грязную работенку. Вася не только умный, Вася ещё и довольно сильный волк. Вася хорошо справляется и Вася не ноет, не жалеет бедных дебоширов. Вася его уважает и выше не рвётся совсем. Вася смотрит на него и учится. Зачем — черт его разберёт. Иногда и спрашивать не нужно, чтобы знать. Все альфы из их племени становятся такими… пустыми, лишь когда случается кое-что. К черту этих омег, в общем. — Хорошо, Вась. Ты отдыхай, завтра с утра к южникам. **** Южники темпераметные. Южники обычно рявкают че-то на любое возмущение и шлют на три весёлых буквы. Хвосты им прижимают частенько, но, наверное, в этот раз хвосты придётся отрубить совсем. Южники темпераментные. Он ждал экспрессии, но они лишь зыркают исподлобья и ждут. Боятся. Все боятся. — Как Вас, Волконский, к нам занесло? Дело какое? — нагловато спрашивает Гираев, щуря чёрные глаза. Гираев нервничает. Он смотрит малость устало и ещё думает. Думает, как бы намекнуть так, чтобы намёк запомнили надолго. — А ты, Гираев, значит, не догадываешься, — кивает он как бы сам себе. — Не догадываюсь. Если хотели поговорить, то лучше бы хвост за собой не таскали, — и на Васю смотрит, выразительно и озлобленно. — А тебя ебать не должно, Гираев, — чётко говорит Николай, — что и как я делаю. Ты это понимаешь? Гираев отшатывается, оскалясь на него. — Мы ничего не сделали, чтобы нами заинтересовался палач, — с пренебрежением выплевывает альфа. — Зачем пришёл, Волконский? Говори и проваливай. — Твои ребята вчера выпустили хвосты перед людьми. — Ну подрались — с кем не бывает?! Людей там не было! — Уверен? — вкрадчиво так. — Уверен! Нам проблемы не нужны, ясно?! Передай своему отцу!.. Гираев хрипит, схватившись за его руку, которой он придавил альфу за горло к крышке стола. Николай осматривается, подмечая растерянные лица тройки южников позади Васи. Вася напряжённо застыл, готовый в любой момент кинуться на них в ответ. — Слушай, в общем, Гираев. Тратить на тебя время мне не особо хочется, учить чему-то — тоже, но вот правила вам надо всё-таки подучить. Он смотрит на загнутого южника под собой и чуть ли не кривится от мерзости, унизительно вдаривая тому коленом под зад. Гираев пытается дёргаться, но куда уж там. — Сука, — еле хрипит южник. Он усмехается, дергая штаны того вниз до середины задницы. — Хочешь побыть сучкой? Гираев лучше сдохнет, чем испытает такое унижение, тем более уж на глазах у своих. Альфу ему трахать омерзительно, ещё и Гираева, блядь… Можно было бы приказать Васе — Васе пару лет как совершеннолетие стукнуло, поэтому Васе вообще насрать, что ебать, — но Гираев после такого и выпилиться может. Гираев нужен им живым. Как лидер, который запомнил. Он лениво прикуривает в блаженной тишине. Смотрит на Васю, а у Васи даже имеется небольшой интерес в глазах. Васе интересно, что у него сейчас в голове. Пепел сбрасывает прямо на задницу южника, а тот, исхрипевшись, пытается ещё дёргаться. Он тушит сигарету об омерзительный зад альфы и подкуривает следующую. И снова тушит спустя пару тяг. И снова подкуривает новую. — Николай Фёдорович, — осторожно зовет Вася. — М? Вася протягивает ему перочинный нож со стола Гираева. Он улыбается, прекрасно зная теперь, что делать с зарвавшимся южником. Большая «Н» уже расплывается кровью по белому заду, но этого мало, мало. Хвосты у ребят всё-таки лишние. Благо, что у него есть перочинный нож, так что проблему с хвостами решают. — Я тебя… убью, — закашливается Гираев, когда они уже выходят в двери. Он издевательски трясёт отрезанными хвостами в руке и ухмыляется. — Как отрастут, жду. Так что годика через пол Гираев объявится опять. Но у него таких Гираевых… Если б не брезгливость, ебал бы их всех раскаленным паяльником в зад. Хотя, чего уж там… Брезгливый он далеко не всегда. — На, — отдавая Васе хвосты, говорит он, — вожаку отвезешь. — Николай Фёдорович. — М? — А чего мы их всегда Фёдору Алексеевичу отвозим? — А куда их еще деть? На мусорку не выкинешь: люди найдут — проблем не оберешься. Сжигать тоже накладно. — Я просто подумал… Может, шубу Вам сошьем? Или жилетку. Меховую. Красиво так и практично. Может, у кого такой вид и отобьет желание правила нарушать. — Ну, хочешь — сошей себе. Практично, да, но я не фанат роскоши. И ты с этим аккуратнее, Вась, а то в меня превратишься. — А что в Вас плохого? Он выразительно приподнимает брови с насмешкой в глазах. — У тебя и так друзей нет. Аккуратнее бы, а то один и останешься. — У меня есть семья. И Вы. Мне хватает. — Это пока. — А потом что? — А потом все твои знакомые обзаведутся своими собственными семьями. Ты будешь смотреть на них и понимать, что где-то проебался. Только поздно уже будет. Вася его уважает и всегда прислушивается. Одному легче — они оба это чувствуют и понимают. Конечно, легче, но… Вася предельно серьезно кивает. — Я Вас понял, Николай Фёдорович. Тогда на сегодня всё? — Да. Отдохни-ка недельку-другую, поищи компанию. Я позвоню, как понадобишься. — Хорошо, Николай Фёдорович. Тогда хвосты, — трясёт ими в воздухе и улыбается, — и отдых. — Вот и молодец. К Васе он питает некоторые добрые чувства. Вася классный парень, Вася всегда рядом с ним, одиночкой, и Вася двоюродный брат Марка, так что… Было бы неплохо, если б Вася всё-таки поправился. **** В родительском доме он появляется обычно по делам и долго не задерживается, а тут сидит в своей старой комнате, ждет. Первые лучи мартовского солнышка ласково греют, и его мягко кемарит с сигаретой между пальцев. Топот он слышит издалека, но в родительском особняке всегда шумно. Дверь въебывается в стену с такой силой, что в косяке что-то хрустит. — Ты спишь, что ли? — с предъявой спрашивает омега за его спиной. Стоит только бросить взгляд, как дыхание перехватывает. Всегда. Шикарный, роскошный омега с охренительным блондом на голове и невозможными какими-то небесными глазами. Эдик его хорошо подоткормил, окончательно вырисовав умопомрачительную фигуру. Эдик его счастливым сделал — это, наверное, самое главное. Саня просто сияет этим самым счастьем, разбрасывая его лучи во все стороны. — Да нет, Сань, — он лениво потягивается и привстает, чтобы обнять взъерошенного братца, — вас ждал. Как добрались? — Нормально. — Да? А где Эдгар? — У отца. Ты же знаешь, он не меня видеть хочет, а Эдика. У них там свои дела, — с пренебрежением фыркает Санчо, плюхнувшись ему на колени. — А чего с настроением-то? Вроде, рад должен быть, что Эдик тебя от отца спас. — Ой, да хер бы с ним! С отцом, в смысле. Ну, я рад, конечно. — М-м… Саня обнимает его за шею, устало опустив голову на его плечо. Он ласково гладит такого похожего на него омегу по голове, пока того потихоньку отпускает. — В общем… — Санечка вздыхает, поднимая на него пленительные глаза. — Только не смейся, придурок, иначе тебе пиздец, понял? — Понял-понял, — со смешком качает он головой. — Встретил в стае этого морского волка, — и тянет презрительно: — Ма-арка. Внутри что-то ёкает, но слабо. Он просто немного удивлён, что приболевший Марк с хрена-то припёрся в столицу. — М? И че с того? — А ты не догадываешься, да? Он лишь давит усмешку. — Са-ань, угомонись, а? Марк симпатичный, а ты охуенный. — Но ты предпочёл его мне. — Потому что ты мой брат. Тогда мне казалось, что в один момент я тебя выебу. А он был рядом. Мне легче было переключиться на него. — Правда? — Блядь, ну а ты не видишь, что ли? В зеркало смотри хоть иногда или мужа своего слушай. Он же поёт тебе дифирамбы о твоей красоте? — Да слушаю я его, верю, но… — Ты в любом случае охуеннее Марка. Охуеннее кого бы то ни было, Сань, — я без шуток. Что ещё ты хочешь услышать? — Не знаю… — Эдик на него глянул, что ли? — Сплюнь, Николаша, сплюнь! Просто… траблы с самооценкой, наверное. Он ведь обычный, Коль, а я реально охуенный. — Только он умный, а ты тупой. — И че с его ума? Омеге надо быть красивым, а не умным. Я охуенный и в счастливом браке с любимым альфой, а он умный и до сих пор один. Горе от ума, Николаша, я читал. — Реально? — с ощутимый удивлением спрашивает Николаша. — Ты читать умеешь?! — Ах ты псина сутулая! — рявкает брательник, дав ему неслабого подзатыльника. — И что я тогда в тебе нашёл?! — Я охуенный, — обворожительно скалится альфа, щуря глаза. — Эх ты… Охуенный, да, но ты видел моего Эдичку? Какой же он у меня всё-таки… — мечтательно вздыхает влюбленный омега. Он до сих пор не понимает, как можно с такой дикой влюблённостью смотреть хоть на кого-то спустя десяток гребаных лет. — Никак насмотреться не могу. И поверить, что он весь мой. Он треплет братишку по макушке, скрывая грусть за опущенными ресницами. Они с Эдгаром очень похожи. На этой похожести и сдружились ещё за много лет до того, как Санек встал между ними. Только Эдгар теперь счастлив, а он нет. Он счастлив за Эдгара и за Саню особенно, честно, но раньше, лет десять назад, у него хотя бы был лучший друг, который за любой кипиш в любое время дня и ночи, а теперь этот дружок сидит на коротком поводке у омеги и ни за какие коврижки не выбирается куда-то без своего омеги. Саня классный, но Саня омега и Саня действительно малость туповат. Сане не хочется многого рассказывать. **** — Спит? — на грани слышимости спрашивает Эдгар, с неподдельным умилением любуясь на своего омегу, мирно сопящего рядом с ним. — Спит, — также тихо отвечает он. Эдик трясёт полной бутылкой вискаря и слегка приподнимает брови. Он лишь хмыкает, и они вдвоём покидают спальню. — Что за повод? Эдгар вновь вздергивает брови, мол, ты серьёзно, и говорит: — Я соскучился. Эдгар стал честнее. За это спасибо Сане, наверное. Эдгар вообще стал… счастливее. Счастливее, да, так в сумме называются все положительные изменения. Спасибо Сане всё-таки… Они молча чокаются и выпивают. — А ты чего? — спрашивает Эдгар. — Потихоньку. — М-м, — Эдик задумчиво барабанит пальцами по стенке бокала, — а мы сегодня омегу видели, простенький такой, Санечка его чуть взглядом не убил. Что ж, думаю, с этим омегой… Санечка сказал, что это твоя первая любовь. Он усмехается, покачав головой. — Вторая. — Да ты что? И что с ним? Он тебе отказал? — Типа того. — Реально? Тебе? Мальчик, конечно, симпатичный, но… простенький. И болезный весь какой-то. — Ну что ж поделаешь, — разводит руками Николаша, — какой есть. Умненький просто — на внешнее не ведётся. Самостоятельный. Захуй кому сильный омега? Да и ему никого лишнего тащить на себе не хочется. — Так возьми его и тащи сам. — Не хочу. — Что это ты так? — А что я буду делать, если он разобьёт мне сердце? — Ничего. На короткий поводок посадишь. Посидит, подумает о своём поведении, а потом успокоится. Николаша качает головой, пригубив ещё. — Я боюсь. — Я тоже. Боялся. А оказалось, что омеги любят того, кто о них заботится. Не все. Но нормальные мальчики хотят нормального альфу. Он ничего не говорит. Прошло столько лет… Да и не было у него никогда вселенской любви. Детская влюблённость разве что, которая давно прошла. К Марку ещё остались тёплые чувства, но совсем не такие яркие, и то, только потому что потом он подрос и больше не влюблялся. А влюблённость — это приятно. Влюблённость хочется испытать ещё раз, но, раз Лес обошёл его в этом стороной, остаётся вспоминать прошлую. Он выпивает ещё. — Племянников мне там ещё не планируете? — Не-ет, Коль, ещё нет, пока кайфуем. — Да? Санчо ещё не хочет? — Ещё нет. Может, лет через десять-двадцать… Я-то всегда деткам рад. Лишь бы в ваш род пошли — красивые будут. — А в твой — сильные. — Да ладно тебе. Что с моей силы, если его красота побеждает мир? Так что пускай лучше красивые. В этом Эдик, безусловно, прав. Красота побеждает мир. Марк, вот, не такой красивый. Симпатичный, привлекательный по-своему, в чем-то очень особенный, но совсем не такой. Черт его разберёт, почему он тогда всю жизнь вспоминает этого омегу. **** — И надолго вы? — А что? Уже мешаем, что ли? — помешивая кофеек, спрашивает братец, усевшись на его кухне. — Так-то мы здесь, пока не надоест. Эдичка отпуск взял. — Да нет, не мешаете. Сколько надо, столько и отдыхайте. Санечка уже его не слушает. Санечка влюбленно пялится в окно, где во дворе, только выйдя из бани, голый Эдик прыгает в подтаявший снег. Поселились, собственно, родственнички у него. Особо даже не спрашивая. Да и ладно, на самом деле. Из неудобств только то, что трахаются постоянно, а с волчьим слухом не слышать невозможно. — Ладно, малой, дом оставляю на вас. Пожрать чего захотите — доставку не заказывайте. Они так далеко не ездят, тем более в лес. Лучше по городу пошарьтесь, прогуляйтесь ради приличия. — А ты куда? — Пару вопросов решить надо. — А, работка твоя стайная. И как нынче в Москве? Спокойно? — Было бы спокойно — я бы дома сидел. — М-м… И когда ты всё это планируешь бросать? Преемник, я слышал, у тебя уже есть. — Бросать? Санечка всё это время так и пялился в окно, а теперь взгляд переводит на его глаза. — Бросать, Коль. У тебя ни друзей, ни семьи. Тебя все боятся либо ненавидят, либо боятся и ненавидят. В общем, ты понял. Так один и останешься. — Санчо, родной, мне нравится моя работа. Должность-то эту, по сути, под меня и придумали. Раньше всеми этими вопросами занимался кто придётся, а теперь один я. — Я в курсе. Я твой брат, если ты не забыл. — Так что за вопросы такие? — Вопросы очень простые. Ты так и хочешь один сдохнуть? На отца посмотри. Так отец с парой давным-давно и какой ёбнутый! Ты в кого вообще превратишься? — Сань, любят не за что-то. Найдётся как-нибудь эта пара. — Вот и нет, Николаша, нихрена. Любят охренеть как за что-то! Просто так тебя только семья любит и то не вся. Угомонись, возьми себе хорошего омегу в мужья, а уж со временем полюбишь. Химия, конечно, тоже важна, но… иногда она появляется уже потом. У нас Эдиком так же. Когда я выходил за него, я любил его безумно, да ты и сам знаешь, а потом… Не знаю, Коль, что это такое, но через несколько лет я как будто влюбился в него заново, только уже совсем по-другому. Потому что он замечательный, Коль. Потому что я люблю его уже не слепо, не только за то, что он есть, я люблю его за всё, понимаешь? Я ценю в нем всё. Все вот эти «любят без причины» охренеть как обесценивают все старания, которые он ради тебя совершает. — Ты молодец, Сань. Он треплет братишку по макушке, охренеть как грузанувшись, и уходит. Знает он и так, что нихрена не старается! Он, Николаша, нихрена не старается сделать кого-нибудь счастливым! Даже себя. Не старается. И не делает нихрена, только грустит периодически, что он вот такой несчастный и одинокий. Одному легче и лучше. Но не то. Он не такой уж и взрослый ещё — время есть. Можно присмотреться. Можно ходить в стаю не только по делам, никого нахрен вокруг не замечая. Можно присмотреться. Он бьёт морды нерадивым особям стаи и едет к отцу с докладом. На этот раз всего-то глупый молодняк, так что обходятся «лёгким испугом». Предупреждением. Молодняк везде дурной, он сам таким был. Один опять. Так непривычно. Вася отдыхает, и это хорошо. Может, с Марком тусуется: друзей-то у него нет. Точно ведь с ним тусуется. У Марка здесь тоже из близких только Вася. Он присматривается. Надо присмотреться хоть раз. Может, и Васю увидит по пути к отцу. Васи нет, а омеги есть. Симпатяг много, действительно много, то есть вообще все. Что-что, а омеги в России самые красивые. Марк, вон, не особо русский, потому, может, и не особо красивый. Красивых много, но ни один не цепляет. Нельзя же взять в мужья первого попавшегося. Хоть минимальная химия между должна быть, должно быть что-то… особенное. Хотя бы чуть-чуть. Уши улавливают незнакомый омежий визг неподалёку. Страха в этом вопле не так много, но он есть. Раньше он бы на это положил — мало ли какого жучка увидел бедный омежка — а теперь вон спешит на помощь. На нужном месте небольшая группа омег вокруг искусственного пруда с декоративными рыбками. И Вася. Вася ржет, закрывая лицо ладонями, сидя на кортанах возле того же пруда. А в пруду плавает волк и кушает рыбку. То-то стайные омеги охренели… Он бы, может, тоже удивился, но больше не удивляет. Единственный русифицированный морской волк, который жить не может без воды и рыбы, собственной персоной. Вася бы его вытащил, да только Марк в таком состоянии не особо восприимчив. Он вздыхает, присаживаясь на корточки с другой стороны пруда. — Маркуша, иди сюда. Зверушка с рыбкой в зубах дёргает в его сторону ушами и поворачивается. Он тянет руки к волчонку, а тот плывёт к нему. Поднять себя, правда, не даёт и, игнорируя его ладони, пытается забраться по скользкому булыжнику. Самостоятельный, поганец. Марку оказывается достаточно дважды бултыхнуться в воду, подскользнувшись, чтобы принять его помощь. Он вытаскивает омегу, промокнув нахрен весь, но на это плевать. Марк отряхивается, обрызгивая его ещё больше, рыбку доедает, а потом, бросив на него взгляд, трусит прочь. Переодеться. Вася приветливо машет ему, но разворачивается и идёт в другую сторону, а он за Марком. Он соскучился всё-таки. Марк не просто его влюблённость — Марк целый верный и очень ценимый друг из тех, с кем можно не видеться и не созваниваться годами, а при встрече всё так же легко и нет ощущения, что что-то изменилось. Как вчера. Он ждёт Марка у порога, пока тот не открывает ему. С мокрыми волосами, в спортивках и футболке. Вот уж точно как вчера. — Проходи давай. Через порог целоваться нельзя, — и улыбается малость смущённо, отходя от проёма внутрь. Коля заходит и сразу же заключает маленького хрупкого волчонка в объятия, расцеловывая в щеки. Маркуша тоже обнимает его со всех сил и тянется чмокнуть в щеку в ответ. — Подрос, зараза, — фыркает омега, шутливо стукнув его кулаком в прессак. — Ты и раньше ведь немаленьким был. Может, харе уже, а? — Омегам нравится, — разводит руками Николаша, — альфам, кстати, тоже, аж визжат от восторга. — От восторга? — смеётся Маркуша. — Ты уверен? — Ну-у-у… думаю, что да. — Коля-Коля, — головой качает, но тему не продолжает, — проходи, возьми полотенце из ванной и садись. Кофе у меня есть, но готовить его тебе не буду, будем чай, я такой классный купил, попробуешь. Вася, подлец, кофеи хлещет и бегает от моего чая, будто бы от него убудет. Мелкотня. — Мелкотня, — соглашается он, вытираясь найденным полотенцем, — а строит из себя взрослого. Что за омежка ему сердце разбил? — Он что-то рассказывал? — с неподдельным беспокойством хмурится Маркуша, отвлекаясь от заварки. — Я догадывался, что из-за омеги, но… Сука, молчит же, а! — Я бы тоже на его месте молчал, — усмехается он. — В смысле? Я не сплетник! — Сплетник. — И что?! Если бы он попросил, я бы никому не рассказал! Он лишь качает головой. — Ну, Николаш! Ну расскажи! — Мне он тоже ничего не говорил. — Точно? — Точно. — Ну ладно. Я подозреваю, что там всё немного… прозаичней, — Маркуша облизывает ложку мёда и разливает чай по чашкам. — Он же совсем молодой, тем более… — ложкой размахивает, пытаясь сформулировать мысль, — добрый, что ли, наивный, в любовь верящий, ну ты понял. Я думаю, что ситуация была бытовая, а он, ранимая душа, воспринял всё близко к сердцу. Вряд ли тот омега вообще виноват. В общем, Васятка подрастёт и всё поймёт, главное, чтобы не асоциализировался к тому времени. — Я тоже так думаю. Дал ему принудительный отпуск, сказал знакомиться хоть с кем-нибудь, а то у него лучший друг здесь я. Я, Маркуш. Маркуша заливисто смеётся и хлещет ладонью по столу от переизбытка чувств. — Бо-оже, нашёл себе дружбана! Хороший он малый, но… — Да, Маркуш. Чай, кстати, вкусный, спасибо. Маркуша машет в его сторону ладонью, задумавшись о чем-то. — Так, чего ты в Москве забыл? Васю проведать решил? — развевает он задумчивость. — А-а, не совсем. Я мужа ищу. — Случилось что? — Да нет, возраст просто такой, Николаш, когда без альфы уже тяжело. — Что-то по тебе не видно. — А как я себя должен вести? Портки снять и походкой от бедра? Абы с кем не хочется, да и… я детей хочу. Не сейчас, но в перспективе… В общем, мне нужен муж. Без него ничего не получится. — И как? Понравился уже кто? — подперев щеку ладонью, с интересом спрашивает Николай. — Если бы мне вообще кто-то нравился… было бы неплохо, Коль. — Да ну? Ты так и не влюблялся ни разу? — Ни разу. Так что муж должен быть не симпатичен, а подходить по критериям. — И что за критерии такие? — А это уже омежьи разговорчики. Не для твоих ушей, Николаша. Ты сам-то как? Всё играешься с омежками направо и налево? — Да нет, уже нет, — усмехается он. — Целибат принял? — Нет, Маркуша, нет, просто теперь сладенькие омежки меня боятся. Не то чтобы это мешает мне засовывать в них член, но больше они вокруг меня не вьются. — А сам-то, — отмахивается, прижмурившись смешно, — где твоя любовь, а? Ну, не считая брата. Кстати, как он там? — Сука, — усмехается, уронив голову вниз, — иногда мне хочется тебя пристукнуть, чтобы похоронить вместе с тобой все мои секреты. Ты зачем про брата напоминаешь? Мы были маленькими и тупыми. Всё давно закончилось. Он замужем уже даже за охренительным альфой, кстати. — О, слава Великому Лесу, что так одарил его. Давно? — Лет десять. — Ого. Тогда тем более странно, что ты без омеги. Брат уже замуж выскочил, а ты всё один сычуешь. — Не я один. Серёжа, брательник наш старший, вон, до сих пор один, а он века на пол нас старше. — О, познакомишь нас? Ты же говорил, что он хороший мужик. — Хороший?.. Ну, со мной и с Саньком — да. А так… отца нашего ты, вроде, не так плохо знаешь, так вот Серёжа его копия. — А… Ну ладно, свободных альф всё равно дохрена. Я поищу варианты. — Удачи тебе, Маркуш. Можешь советоваться со мной: я всех подонков здесь знаю. И не прыгай в пруды больше, пожалуйста. Давай-ка лучше на рыбалку съездим. — Давай, — довольно кивает омега, тряхнув влажными волосами. — Только неприлично нам вдвоём ехать, можем Васятку взять. — Конечно, не вдвоём. Я уже знаю, кого возьмём. А Вася пусть нормальных друзей ищет.