Когда у всех ерунда, и только у вас - духовная пища

— Хочешь на медовый месяц? Маркуша, чересчур энергичный, с интересом разбирает стенку в потолок, уставленную тучей его книг. Рассматривает каждую, листает, на какой-то задерживаясь ощутимо дольше, какую-то откладывая в сторону, от пыли всё протирает, хозяйничает, в общем, обживается. Маркуша ведь и правда теперь здесь хозяин. Хозяин всего. — М-м… Куда? — задумчиво отзывается Маркуша, с хмурой серьезностью вычитывая что-то из древних волчьих легенд. — Куда захочешь. — Мне и так хорошо. Маркуша еще читает некоторое время, а потом замирает, весь, вместе со взглядом, бегающим до этого по строчкам. — А поехали в Канаду. — На родину твою? — с улыбкой спрашивает Николаша. — Да, — Маркуша смотрит теперь на него, всё внимание уделяя ему, — на недельку. Там правда моя родина в каком-то плане. Хоть покажу тебе. — Как скажешь, зайка. Я с удовольствием посмотрю, как ты жил всё это время. Он поднимается с дивана и подходит к Маркуше сзади. Маркуша сидит попой на верхней ступеньке невысокой стремянки с книгой в руках и снова не обращает на него внимание. — Так интересно? — спрашивает Николай, заглядывая в книжку. — Да. Отец живёт довольно… одичало, поэтому литературы там толком нет, а папа в принципе немного… легкомысленный. — На моей памяти ты постоянно с книжками засиживался. — Это другое. У тебя ведь необычная литература — такого в магазинах не найдешь. Ты читал? — Читал. Довольно интересно, поэтому и стоят у меня. Не знаю, насколько всё это правда, конечно… — Понятно. Маркуша снова углубляется в чтение. Он, вроде, всё понимает, но… — Маркуш, — гладит его ласково по бедру, — ты чего такой задумчивый? Случилось что? Маркуша на него не смотрит. — Просто настроение такое, — дёргает плечом омега. — Может, перед течкой гормоны шалят. Течка у Маркуши не раньше, чем через месяц, но он хавает. **** На острове Ванкувер влажно и тепло. В городе, где они приземляются, ещё ничего, а вот, чем дальше в лес… Влажность душит. Лес, вроде, хвойный, но совсем другой, замшелый, душный, и даже звучит по-другому. Ему дико. Но Маркуше здесь хорошо. Маркуше здесь комфортнее всего, если честно. Маркуша глубоко дышит и впитывает в себя обстановку всеми порами. Долго Маркуша не выдерживает. Едва они заходят в лес, отдаёт ему шмотки и с видимым удовольствием меняет личину, припадая к земле. Ему немного… грустно. Он искренне счастлив видеть Маркушу счастливым. Счастлив, что Маркуша пригласил его сюда. Действительно счастлив. Грустно немного лишь от понимания, какие они в действительности разные, насколько разных вещей хотят. Они почти не разговаривают. Оно лишнее сейчас. Маркуша уединяется с природой, как и он, впрочем. Для волков лес — место особенное. Чужой, странный, но лес. И он тоже потихоньку пытается его прочувствовать. Полдня они неторопливо бредут к побережью. Высокие скалы кругом, покрытые дикой зеленью, озера, реки… — Ну что, сусанин? Маркуша вымотанно приваливается мордочкой к его ноге и смотрит снизу вверх. Он ласково треплет Маркушу между ушей. — Куда дальше по плану? «Побережье», — ментально отвечает Маркуша. — Может, здесь заночуем? А завтра с новыми силами до побережья. Искупнешься хоть, вон, озеро какое красивое, а ты в него так и не прыгнул. «Я хочу на побережье» — Не устал разве? Давай-ка я тебя на ручки возьму. Ответа ему от омеги не нужно. Он подхватывает его под лапы и прижимает к своей груди, крепко обнимая маленького волчонка. Маркуша, если и удивлён, с положением явно смиряется. Ему не нужно знать, где это самое побережье. Он чувствует его издалека и идет по внутреннему навигатору. Добирается, в итоге, до побережья уже по темноте. Маркуша, приснувший на его руках, сразу вскидывается и несётся к родному океану. А он смотрит в тёмный, слегка волнующийся океан и чувствует что-то схожее с дежавю. Он никогда здесь не был. Никогда. Но то необычное ощущение рядом с Маркушей — это океан. Не в целом Тихий, а конкретный. Конкретно в этом месте. Он и сам замирает, впитывая в себя эту обстановку. Маркуша. Родной такой, близкий. Океан действительно завораживает, погружая его в то маленькое счастье, которое так нечасто источает Маркуша. Завораживает. Но сам по себе, без Маркуши, океан как океан. Хоть и пахнет Маркушей, хоть и напоминает его до боли… Океан и океан. Темная глубокая вода, совершенно непонятная ему, простому лесному волку. Он сидит на скалистом берегу, всматриваясь в тёмный горизонт, сливающийся со звёздным небом. Наблюдает краем глаза за Маркушей, но Маркуша неглупый — контроль за ним толком и не нужен, тем более уж здесь. Маркуше хорошо. Маркуша плещется в океане, рыбку ловит или ещё чем занимается… А ему просто хорошо, спокойно. Бриз ласково обдает его прохладой, а земля у кромки воды, под ним, хоть и влажная, зато мягкая. Коля ложится на спину, закидывая руки за голову. Вот так комфортно. Вдали от цивилизации, в общем, очень хорошо. Жаль только, что долго так не пробудешь. Одичаешь ведь. Шумит так… неприятно что-то. И солнце гребаное в глаза светит. Он разлепляет веки, смотря в голубое безоблачное небо. Солнышко слишком яркое, а ещё ебучий океан. На океан ему по большому счету насрать, но спать он привык в относительной тишине и тени леса. В родном лесу все звуки знакомы, а здесь… Неприятно, в общем. Маркуша свернулся в клубок под боком, ткнувшись длинным носом ему под мышку. Сопит так сладко, периодически чутко дергая кончиками ушей. Милый и тёплый. Будить его не особо хочется, но придётся, наверное. Не будут же они так и жить на улице. Дело там за малым осталось: найти Маркушину стаю. — Маркуша, — ласково зовет он, поглаживая беззащитный бок, — зайка, просыпайся. Маркуша просыпается. Бодренький и счастливый. Ворочается ещё немного, а потом снова бежит в воду. Соскучился, бедный. В общем, до стаи они добираются к обеду. Его, столичного мальчика, сразу убивает вид жилищ этих морских волков. Маркуша говорил, что их братия людей не любит, но, чтобы настолько… Хуй с ним, с вайфаем, — так, блядь, банального водопровода нет! Пиздец лютый. Его волку удобства вообще не нужны, но, бля, он точно так же здесь толком не перекинется, просто потому что его звериной ипостаси сдохнуть здесь хочется. Всё чужое и странное, непригодное для жизни, дерьмовая среда обитания. Волк и так тихонько охуевает внутри него, а уж, выпусти его… А Маркуша привык. Стая очень дружелюбная. Чересчур даже. Но Маркуша рассказывал, что морские волки действительно очень любят своих и действительно очень не любят людей. В человеческой форме здесь почти никто не ходит. Завывают, тявкают звонко, общаясь друг с другом. Очень общительные и громкие. Другие, конечно. Ощутимо другие. Голова от них самую малость побаливает, только вот… Маркуша счастлив. Маркуша изволит перекинуться только на третий день. Заползает к нему под одеяло среди ночи, плотно прижимаясь обнаженным телом, и откровенно лапает. Он лениво разлепляет веки, обнимая своего гулёну. Маркуше здесь его компания не особо нужна, так что периодически Маркуша пропадает где-то как сегодня, например. Маркуша затыкает его поцелуями, при этом пытаясь что-то сказать. — Коль… я так… соскучился… — Я тоже, — ласково усмехается Николаша, поглаживая русую растрепанную головушку. — Не спеши так, зайка, у нас полно времени. — Не могу, Коль, не могу. Я хочу тебя. Маркуша придавливает его к постели, забираясь сверху. Трется о него, возбужденный до безобразия. Маркуша жадный. Несколько дней без секса его ощутимо так триггерят. — Я знаю, ты так не любишь, — Маркуша сглатывает приставляя его член к своей дырке, — но я так хочу… Маркуша гортанно стонет, насаживаясь на него. Жмурится, пальцы на ногах поджимаются. Красивый такой. Двигается в спешке, едва ли не рывками. Самому не нравится особо, но хочется, видимо, безумно. Губы кусает заострившимся клыками, смотрит на него желтыми зенками и коготками грудь царапает. Перевозбудился, бедняжка. Он улыбается, наблюдая за своим омегой. Ему действительно не нравится, что Маркуша двигается сам. Он из тех, кого омеги в нынешнее время называют… Слово какое-то модное было… То ли абьюзер, то ли попросту домашний тиран. Долбоеб, в общем, если уж совсем просто. Он долбоеб, которому в постели хочется видеть омегу исключительно под собой и трахать самому, а не предоставлять свой член и… наблюдать. Хотя «наблюдать» из этого списка — самое приятное. Долго он Маркушу поэтому и не ждет. Хотел побаловаться — побаловался. А теперь взрослый нехороший дядя будет делать то, что нравится ему. Опрокидывает Маркушу на спину и снова входит. Маркуша довольно стонет, обнимая его за шею. Льнет и стонет ему на ухо. Заводит нереально. Он трахает Маркушу ритмично, но не грубо. Маркуша подгоняет, выпрашивает погрубее, а сам плавится в его руках, судорожно сжимаясь внутри. — Ох ты, маленький, уже всё? — хрипловато произносит Николаша, трогая выплескивающийся декоративный членик. — А я хотел приласкать тебя здесь. Додрачивает неторопливо, пока Маркушу выгибает под ним. — Нет, нет, нет… — вяло ноет омега, всхлипывая ему в шею. — Слишком, Коль… Не надо… так… — Не надо? — с улыбкой спрашивает он, трахая до сих пор содрогающегося Маркушу. — А как надо? Так? Он запускает в русые волосы пятерню, крепко сжимая у корней. Не больно и не резко, а с явным таким намёком. И не двигается. Маркуша смотрит на него слегка удивлённо. Молчит. А потом кладёт свою ладонь поверх его и тянет его ладонь к своей щеке. — Поцелуй меня, — просит тихо, и сам, наверное, всё понимая. Он целует, конечно. Целует показательно нежно, поглаживая такую же нежную щёчку. Маркуша умничка. Маркуша действительно умничка. Маркуше не нужна боль и излишняя грубость. Маркуше хочется ласки. И он безумно рад, что Маркуша начинает это понимать, начинает полагаться на него, начинает чувствовать себя любимым и защищенным. Ему, Коле, большего для счастья и не нужно. — Коль, потрогай меня… Маркуша ласково трогает его сам, весь умоляя об ответной ласке. Его бедный сильный самостоятельный мальчик… Он отдаёт этому мальчику всё, что у него есть. Зацеловывает открытое горло, чуть прикусывая чувствительную кожу под подбородком. Маркуша стонет, жмется к нему. Отдаётся. Открытый и беззащитный. Ну и как это не ценить? Он ценит. **** — Они такие… безумные, да? — с лёгким смешком говорит Маркуша, привалившись к его плечу. По-русски здесь никто не бум-бум, так что Маркуша периодически матерится в рожи соплеменников по-черному. Да как бы и хер с ними, они всё равно Маркуше рады, потому что — читай выше — нихуя не понимают. — Есть такое, — со вздохом соглашается Николаша. Если у них в стае почти как в армейке — попробуй улыбнуться старшему без причины… — то здесь все рил как дети носятся, хероборину несут и абсолютно счастливы. Он уже аккуратно интересовался у Маркуши насчёт местных цветочков, грибочков и прочих весёлых атрибутов жизни, но оказалось, что они просто такие. — Мне здесь всегда кажется, что я с ума схожу, — задумчиво отзывается омега, смотря вместе с ним в горизонт. Солнышко медленно уходит куда-то под воду, а они просто сидят у кромки океана в объятиях. Романтично даже. — Я впервые приехал сюда с кем-то адекватным. Нет, папа ездил со мной иногда раньше, но… у папы здесь другие дела были. Они с отцом почти пропадали на несколько месяцев, а я один в этом безумии оставался. И друзей у меня толком близких никогда не было… Здесь я дружить ни с кем не хотел, а дома казался всем странным. А потом папа увёз меня в Москву. Я тогда ещё не понимал зачем, но смотрины оказались удачными, да? Ты стал одним из первых моих друзей, с кем было просто… комфортно. А после проблем с друзьями уже не было, но ты всё равно оставался для меня самым близким, наверное. Спасибо тебе за это. — На здоровье, зайка. Он целует Маркушу в макушку и запускает ладонь, приобнимающую Маркушу за талию, тому под майку, ласково поглаживая тёплый живот. — Ты сразу понял, что мы пара? — Нет, зайка, совсем нет. Мы детьми были — какая тут любовь? Ты мне просто понравился сначала, заинтересовал, а потом я понял, что ты другой. Для меня другой, необычный. Я тогда ещё неплохо ладил с родителями, поэтому им и рассказал… Они уже и просветили. — А я сначала подумал, что ты придурок. Ну, я про первую встречу говорю. — Ну, если говорить про самую первую встречу, то я тоже. — Ты меня задирал. — Один вечер? И то из-за того, что ты вел себя ну очень глупо. — Мы были детьми, — отстраненно подмечает Маркуша. — Да. Извини, если тебя это задело. — На самом деле нет. Сейчас это всё кажется… далёким. Смешным, наверное. Если честно, эмоции во мне вызывают только те воспоминания, где мы близки. Где ты лежишь у меня на коленях или… ломаешь стену той заброшки, помнишь? — Помню. — Ты тогда покрасоваться хотел или просто энергия бурлила? — Не знаю. Думаю, покрасоваться. — А когда ты пошёл бить морды тем придуркам в поле? — Ну это дело принципа, Маркуш. — А когда мы сидели на бетоноблоках и слушали людскую попсу? — Тогда я просто тобой любовался. — Правда? — Правда. Ты казался мне… моим. Не знаю, как это объяснить. Я, наверное, ещё не понимал толком, что это за чувство, но любил тебя так, что похер было на любые унижения. Я умолял тебя выйти каждый день, помнишь? Никогда в жизни ни до, ни после я не умолял так никого. А ты носик морщил: то дождь, то устал, то ещё какая хрень. А мне плевать было. Я просто хотел тебя видеть. Хотел рядом быть. Маркуша жмется к нему теснее и оставляет мимолетный поцелуй на шее. — Помню. Я всё помню, Коль, — говорит негромко без особых эмоций, то ли он просто не понимает, что именно это за эмоции. **** В какой именно момент приходит эта шальная идейка — хуй знает. Честно. С самого начала, наверное. С самого ебаного начала, стоило лишь просто увидеть местный распорядок. Ну и всё. Унесло в белые вязкие мечтания. И хрен знает, чем бы его мечтания закончились, если бы в такой же непонятный непредвиденный момент Маркуша не обмолвился ровно о том же. Ровно, блядь, будто мысли читает. В общем, вот. Он смотрит на Маркушу, самую малость неловко покусывающего губы, и понимает, что ему досталось золото. Натуральное, чистейшее, девятьсот девяносто девятой пробы. И сразу килограмм семьдесят (или сколько там Маркуша весит…). — И чего ты молчишь? Он молчит, потому что не может поверить, что у него такой охуенный муж. Просто… вау. Реально смотреть и восхищаться. И трахать в звериной форме на глазах сородичей — это тоже да. — Охуенно, Маркуш, — с нескрываемым восхищением говорит он. — Это же не сарказм? — подозрительно уточняет омега. — Не поверишь, но я думал об этом почти сначала. — Да? — У Маркуши блестят красивые глазки. — А я только недавно захотел. Просто подумал и… мы же больше нигде такого вытворить не сможем! — Это точно. Ты потрясающий муж, знаешь об этом? Коля приобнимает муженька за талию, целуя сразу взасос. Маркуша возбужденно стонет ему в рот, прильнув как можно теснее. Руки ему под майку запускает и лапает. Его самый лучший на свете муж-извращенец. Охуенный. — Давай сейчас, — скомкано шепчет Маркуша в его губы. — Давай, — также заведенно шепчет Николаша. Они шустряком скидывают одежду, будто на пожар, и, перекинувшись, выползают за пределы домика. Крадутся куда поудобнее. Но везде одинаково удобно на самом деле. Но их несёт прямо в центр стайного селения, где народу, так сказать, побольше. Маркуша уже поплыл, Маркуша уже пахнет, пахнет терпкой смазкой из-под хвоста и явным желанием. Самым охуенным запахом. Потому что желание это конкретное. Пахнет Маркуша тем, что безумно хочет его. Маркуша падает на живот, вздергивая хвост, который и без того уже не опускался. Смотрит на него через плечо поплывшими глазами, дышит тяжело. Он покрывает его мгновенно. Из горла рвётся возбужденное рычание, а волчий член уже упирается в мокрую дырку. Торкает древние как мир инстинкты, а клыки ощутимо чешутся, но… Был Маркуша и нет, блядь, Маркуши! Перевозбужденный волчара пару секунд тупо пялится на место под собой, а потом драпает за неугомонным омегой, у которого тоже есть инстинкты. Потому что просто так своего волчонка не покроешь. Чужого — запросто, а свой без метки будет драпать как в жопу, блядь, ужаленный! Он вот как-то об этом подзабыл… Ебучий душный лес бесит и вымораживает. Бесит. Бесит. Бесит. Оттого и бежит он, теперь ещё и взбешенный, довольно быстро. Маркуша шустрый. Маркуша очень шустрый. Но омеге с альфой не тягаться. Маркуша испуганно скулит, стоит лишь навалиться на него, вдавив грудью в землю. Расплавленные мозги потихоньку текут, капая на Маркушу вместе со слюной из оскаленной пасти. Хочется вгрызться острыми клыками в нежную маленькую шейку, чтобы его, его омега был, но… нет. Слишком сильно он боится метки, чтобы поддаться инстинктам. Хотя внутренний волк готов его прикончить за это. Давно готов. Давно хочет. Хер. Он всегда всем наперерез… «Не надо», — испуганно ноет Маркуша по ментальной связи, — «не надо» Волчонок Маркуши выгибает его навстречу любви, навстречу сильному нужному самцу, а сам Маркуша явно паникует. Только это, наверное, отрезвляет. Он перекидывается обратно, потому что в звериной форме ощутимо больше подвержен влиянию внутреннего волка. Обнимает напуганного скулящего Маркушу. — Что такое, маленький? Ты чего? — шепчет заполошно, поглаживая нежно любимую зверушку по животу. Маркуша ничего не отвечает, но потихоньку успокаивается. Успокаивается и затихает, пригревшись в его объятиях. Бедненький. — Больно, зайка? Я тебе больно сделал? — тихо спрашивает Николаша. Маркуша тыкается мокрым носом ему в шею и смешно елозит им, прежде чем тоже перекинуться. Обнимает его изо всех сил, сопит шумно. — Я испугался, — ворчит омега, явно недовольный собой. — Ты… Ты, блин, огромный! — Так… ты же уже видел моего волка. — Да. Но я не думал… не думал, что всё-таки настолько огромный! Николаша тяжко вздыхает, и сам засопев в уютное плечико. Маркуша… маленький. И если в человеческой форме это не так ощутимо, то в звериной… совсем маленький. Совсем. Он, конечно, надеялся, что и так прокатит. Ну… не зря же Лес сделал их парой… да? Должно было бы получиться. Наверное. Но насиловать Маркушу не то что не хочется… От одной этой мысли сблевать тянет. Нахер надо. — Извини, Коль, — ласково шепчет муж, обхватив его лицо ладонями, — я что-то… боюсь. — Да ладно, зайка, это… — Да не ладно! Ничего не ладно, Коль! Я хочу тоже что-то делать для тебя. Хотя бы, блин, так. — Фу, Маркуш, ну это совсем плохо звучит. У нас же не сделка какая-нибудь, чтобы такими методами… — Ты с кем меня сравниваешь? Я ведь и сам этого хочу. Я хочу, Николаш, безумно хочу, просто… страшно. И меня это бесит! Как же, блин!.. Ебано. — Не переживай так, зайка. Подождём, пока ты ко мне привыкнешь, сможешь доверять в полной мере. Мы ведь всегда сможем снова приехать сюда. — Я тебе доверяю! В самой полной мере! — обиженно восклицает Маркуша. Брови хмурит, смотрит на него жалобно. — М-м… Хочешь?.. Он нашептывает Маркуше откровенные пошлости, а Маркуша, даже не смущенный, жадно сглатывает и кивает несколько раз. Он перекидывается мгновенно, чтобы снова нависать над омегой в волчьем обличии. Маркуша теперь не выглядит ни испуганным, ни даже удивлённым. Гладит его между ушей и обнимает меховую шею. — Ой, — смеётся от щекотки, когда он начинает вылизывать беззащитную шею. Переворачивается на живот и отклячивает попку. — Давай так. Только… «Я осторожно», — ментально говорит Николаша. Маркуша окончательно успокаивается. Доверяет. Действительно доверяет. Николаша утыкается носом в желанную дырку, а после лижет широким мазком языка. Маркуша постанывает, приподнимая сладкую попку навстречу его языку. Он лижет бережно и мокро чисто снаружи, чтобы пошло полегче. Маркуша расслабленный. Не дергается, даже когда он тыкается в ту манящую дырочку членом. Не дергается, хотя, наверное, это всё ему дико, всё в новинку. Они вообще в постели до этого со звериной формой не эксперементировали. Маркуша течёт. Член в волчьей форме несильно отличается по размеру от человеческого, разве что строением немного, так что он не боится сделать больно. Замирает над Маркушей, уперевшись головкой. Предупреждает. Маркуша прогибается сильнее, расслабленный, доверившийся. Он плавно по мере сил толкается, войдя одной головкой. Маркуша шумно выдыхает, уронив лоб на землю. Он толкается дальше, глубже, пока не упирается в шейку матки. Маркуша чувствительно подрагивает и стонет негромко. — Как приличному омеге мне… — Он снова толкается, и Маркуша обрывает сам себя неожиданно звонким стоном. — Мне нельзя наслаждаться таким, да? Коля смешно фыркает и облизывает шею Маркуши. «Можно», — говорит по ментальной связи. Маркуша легко смеётся, но недолго. Маркуше хорошо. Маркуша бесстыдно стонет под ним и всё пытается хоть как-то поучаствовать в процессе, пытается обернуться, бесполезно цепляясь за меховые бока. Но звериное спаривание — это не секс. Маркуша просто не понимает, что нужно лежать бревном и давать волку вольную на всё. — Коля-а-а! — уже и за траву цепляется, выдирая с корнем, чтобы хоть как-то выплеснуть захлестывающее удовольствие. Его это тоже заводит. Заводит беспомощность и безвольность. Он несильно смыкает зубы на плече омеги и отдаёт волю своему волку, который не знает, что такое секс, который умеет только спариваться. Маркуша экзальтированно вопит, срываясь в хрип, дёргаться пытается, но от волка не уйдёшь. Маркуша уже кончил — он чувствует это по резкому запаху. Маркуше нравится. Долго, правда, процесс не длится, потому что — читай выше — волк умеет только спариваться, а вся цель спаривания — кончить в омегу. В общем, он с глубоким рыком и кончает, насадив трепыхающегося Маркушу на узел. Маркуша ещё хрипит, а потом уже и этого не может. Содрогается тихонько, будто специально по-волчьи подскуливая. Он лениво вылизывает белую спину, вкусные впадинки под мышками своего омеги и маленькие уши, наполняя узкую дырочку до отказа. Охуенно. Маркуша мягкий и аморфный после бурного секса и множественных сухих оргазмов. Таким он снимает его с узла, чувствуя, как поджимается внизу живота новой ветвью болезненного возбуждения от вида льющейся из узкой дырки спермы. Но с Маркуши хватит. Он перекидывается и берет Маркушу на руки. Тот утыкается ему в грудь, ещё отходя от запредельного удовольствия. — Коль, — бормочет вяло, пока он несёт его до домика. — Всё хорошо? — Нет, — капризно хмурится зайка. — Почему ты меня не пометишь? Коля лишь вздыхает. — Скажи. — Не нужно оно тебе, Маркуш. — Скажи, Коль… — Я тебя люблю, зайка, ты же знаешь это. Я делаю всё для твоего счастья. Так вот, метка счастья тебе не принесёт. — Я тебя ненавижу… — Да, зайка, я понимаю. **** Маркуша дуется поутру. Убегает куда-то в волчьей форме проветриться и возвращается ближе к обеду. Валяется часок, наверное, надеясь заснуть, но лишь придремывает, а потом встаёт и, достав чемодан, начинает планомерно складывать туда все шмотки. — Помочь? — спрашивает Коля, прекрасно понимая, что никакие слова тут не помогут. — Помоги. Вещи они продолжают собирать вместе. — Ты уверен? Давай ещё останемся, тебе же нравится здесь, — говорит он перед выходом. Маркуша одаряет его нечитаемым взглядом. — Здесь мне нравится только климат. И океан. Я устал. Раздевается, шмотки отдаёт ему и, перекинувшись, уходит в лес, оставив ему все заботы. Он и не против. Выдвигается со всей поклажей вслед за омегой и идёт чуть поодаль, пока Маркуша беззаботно трусит вперёд. К вечеру они уже в близлежащем посёлке. Маркуша снова перекидывается, они берут машину, и весь путь до Москвы Маркуша спит у него на плече с перерывами на пересадки.