Успеть за 24 часа

      Максимально насыщенный и максимально меняющий судьбу день. Поистине. Именно так Тайлер Джозеф теперь говорил об этой дате…       Но всё по порядку.       Ситуация во Вселенной давно накалялась, инопланетяне, всего каких-то пять лет назад вышедшие на связь, оказались далеко не такими дружелюбными, доброжелательными и демократичными — про них скорее можно было сказать, что их главной задачей было насаждение диктатуры на всех планетах всех Галактик, в том числе, естественно, и на всех планетах Галактики Млечный Путь. Тех, кто не соглашался подчиняться добровольно, уничтожали высокоточным биологически опасным оружием. (По крайней мере это было то, что говорилось об этом и из официальных источников, и из уст независимых и (или) диванных экспертов.) Всё развивалось с невообразимой скоростью, и день, о котором Тайлер будет помнить всю жизнь, стал знаменательным не только для него, но и для всех жителей Земли, находящихся если не здравом уме, то хотя бы в трезвом рассудке.       Именно этот день «дружелюбные» инопланетяне незадолго до этого объявили «Днём Истребления», за пять лет так и не умудрившись заставить землян добровольно подчиниться.       Власти каждого государства ежедневно уведомляли своих граждан о ходе переговоров с инопланетянами, которые никогда не делали ничего, не предупредив заранее, — таков был их Межгалактический Военный Устав, — поэтому, собственно, и о «Дне Истребления» тоже стало известно за несколько дней до.       Вообще, к слову, много чего занимательного стало известно об представителях иных Галактик, но об этом уж в другой раз…       *       За сутки до Истребления о нём было официально сообщено по всем федеральным телеканалам всех стран Земли. До этого же знали лишь представители власти и их приближённые, через которых распространялись некоторые слухи.       Тайлер был удивлён.       Тайлер был напуган.       Тайлер был взбудоражен.       Тайлеру было всё равно.       Тайлер был в У-Ж-А-С-Е.       Знание, что это последние двадцать четыре часа его жизни, не давало ему спокойно вдохнуть, мысли не собирались во что-то структурированное, Тайлер суетился, не знал, за что хвататься. Появилась какая-то нездоровая энергичность, едва балансирующая на границе с дёрганностью. Надвигающаяся смерть словно бы подгоняла его: «Давай, Джозеф, напиши этот стих, допиши эту песню, сходи в соседнюю комнату, сходи проведай Роузи, сходи проведай Дженну. Можешь открыть и закрыть холодильник и все полки, какие только есть у вас на кухне. Сбегай посмотри, что там творится у тебя в шкафу — уборка бы не помешала. М, то-то же!».       И он бы наверняка так и носился бы по дому, суетясь понапрасну, если бы вовремя себя не остановил, пару раз глубоко вдохнув и задав себе простой вопрос. Чем бы он хотел заняться в последний день своей жизни? Чем?..       Всё былое самопроизвольно всплывало из недр его памяти…       Он и Дженна в Париже, он делает ей предложение и она говорит «да».       Дженна с Роузи, родившейся буквально неделю назад, уставшая, но такая домашняя, лежит на диване в гостиной, накрывшись пледом и прикрыв глаза. Прекрасная семейная идиллия, о которой многие люди только мечтают, — Тайлер правда чувствует её в этот момент.       Роузи делает первые шаги, и у Тайлера внутри всё трепещет так же, как и в день, когда Дженна сказала ему «да».       Они с Джошем расстёгивают ремни на брюках и оба по-заговорщицки хитро быстро переглядываются, находясь в предвкушении и будоражась от одной мысли, насколько гениальна эта их идея. Выйти получать Грэмми в трусах, как договорились ещё задолго до возможности этого, — вот, что такое настоящая дружба.       Они с Джошем отыгрывают свой первый стадионный концерт; они с Джошем отыгрывают свой первый в истории группы концерт вне Огайо, на который пришло двенадцать человек.       Они с Джошем дурачатся в море после концерта в Лиссабоне.       Они с Джошем в студии сочиняют новую музыку вместе.       Они с Джошем…       Если бы кто-то мог объяснить Тайлеру, почему самыми тёплыми ощущались воспоминания, связанные именно с Джошем, но не с Дженной, Тайлер бы не побрезговал действительно послушать эти объяснения и даже бы заплатил за них, если бы потребовалось. Потому что сам он не понимал.       Не понимал, как могло так получиться, что его любовь к Джошу чувствовалась сильнее любви к Дженне.       Нет, не стоит интерпретировать эти слова так, будто он не любил свою жену — он любил, и любил, надо сказать, очень сильно. Она была для него родной, он ценил, уважал её и испытывал к ней все чувства, которые обычно испытывают к женщине, давшей жизнь твоему ребёнку, в этом сомнения не было. Просто чувство по отношению к Джошу казалось сильнее и другим.       Возможно, это было вызвано тем, что с Дженной он в последние годы, логично, проводил намного больше времени, чем с Джошем, а любой человек всегда трепетнее относится к тому, что ему менее доступно. Может, он просто скучает по тем временам, когда они были моложе и бесконечно тусовались вдвоём или с Марком, Майклом и другими ребятами? Тайлер бы, наверное, предпочёл так и считать, если бы ему в голову теперь не пришла мысль, что страшнее ему будет на том свете не встретиться с Джошем, а не с Дженной и дочкой.       Погибнуть от вооружённого инопланетного вторжения, в целом, не страшно. Мысль о смерти Тайлера никогда не пугала с тех пор, как он побывал в самых тёмных закоулках своего разума, когда смерть вообще ложно казалась ему единственным выходом. Как можно бояться чего-то, о чём ты — пусть это и было давно, пусть ты и понял, что глубоко ошибался, — когда-то мечтал? Смерть не страшна, смерть естественна по своей природе, ибо ничто не вечно, но жаждать её — вот что в корне противоречит природе чего-либо живого.       Не страшно знать точную дату своей смерти (тем более, когда до неё уже остались буквально считанные часы). Страшнее всего в факте будущей гибели было то, что он никогда больше не сможет встретиться с людьми, которыми действительно дорожит.       Было странно выглядывать в окно, за которым всё было точно таким же, как и в обычный день, и видеть привычное ночное небо, зная, что этот день — другой. Тайлер простоял, зависнув на пейзаже, похоже, около сорока минут, и вынырнул в реальность так резко, как, бывает, резко подрываешься с кровати, понимая, что пропустил будильник и теперь опаздываешь на какую-то важную встречу. Разозлившись сам на себя, он подумал, что это ужасно кощунственно — так распоряжаться отведённым временем, когда можно сделать всё, до чего прежде так и не дошли руки. Так распоряжаться отведёнными последними часами, когда можно сделать всё, что прежде казалось не таким уж важным, и не переживать о последствиях, ведь по истечении дня они уже не будут значить ровным счётом ничего, так как закончится не только день — закончится всё.       Тайлер с сожалением думал о том, что Дженна бы, вероятно, хотела, чтобы они провели последние часы втроём с дочерью, но его тело, а значит, и он сам, было настолько против, что неприятно сводило желудок и напрягались все мышцы в теле. Дженна не могла заставить его и не сделала бы этого, не стала бы умолять: она всегда знала, когда Тайлеру нужно просто молча позволить сделать то, что он задумал, и как минимум одним этим она уже была идеальна для него. Он бы правда хотел, чтобы у него было искреннее желание остаться с дома сейчас, но душа просила иного.       Душа просила встречи с Джошем.       Душа просила встречи с Джошем — душа хотела сидеть с ним в обнимку, обсуждая всё, что только придёт в голову, душа хотела слиться с другой душой, стать единым целым. Душа как будто хотела через Тайлера передать Джошу что-то максимально важное, и это что-то прямо-таки рвалось на свободу, хотя сам Тайлер ещё пока не вникал, что конкретно так тянет его туда. Он понятия не имел, что скажет, когда придёт, и так ли необходимо его предупредить заранее, но полагал, что Джош, впрочем, в любом случае скорее будет рад его визиту.       Не зря же они всегда шутили над особенностью, над неподражаемой силой собственной дружбы и даже закрепили это…       Это две тысячи двенадцатый, им по двадцать четыре или около того. Они с Джошем и парой приятелей тусуются у костра. Он или Джош — Тайлер правда не помнит, кто, — предлагает «узаконить» их дружбу отметкой от горячей палки из огня. И они бы не были собой, если бы действительно не сделали этого. Отметины от ожога не сходили с кожи возле их пупков ещё лет пять точно, и люди, видевшие их без футболок, наверняка завались вопросом о происхождении этих странных симметричных точек на их животах…       Тайлер улыбнулся.       Так забавно, но того аттракциона мазохизма им обоим для закрепления дружеских уз, видимо, не хватило, потому что, когда отметины окончательно зажили и перестали быть заметными, они решили окончательно добить это парными татуировками имён друг друга, набив их прямо на одном из концертов в конце октября две тысячи пятнадцатого. Он до сих пор вспоминает это как один из самых ярких дней в его жизни, и, по правде говоря, расположенная чуть ниже линии боксёров тату “josh” почерком Джоша — однозначно его любимая.       Была весна, птички пели, земля и деревья потихоньку покрывались нежной во всех смыслах зеленью, и даже в утренних сумерках всё так и благоухало — природа оживала, готовясь к очередному плодоносному сезону, словно ей было совершенно наплевать на планы каких-то глупых инопланетян. Словно она знала больше, чем все разумные существа вместе взятые.       Тайлеру стало грустно от мысли, что вот — сейчас всё такое живое, но буквально завтра ничего не будет, ведь это «завтра» ни для какой живой частицы не настанет.       Так странно, так неприятно.       Поставив Дженну перед фактом и выйдя на улицу, он сел в машину; его мало заботило, спит сейчас Джош или нет: было предчувствие…