«Ты пообещал быть субтильным…»

Шамиль послушно раздвигает ноги, поднимая смущённый взгляд на немца. Его пальцы сжимают между собой ткань приятного одеяла, а грудная клетка, обрамлённая портупеей, плавно вздымается и опускается. Кажется, таким способом русский пытается восстановить сбивающееся дыхание: всё это так волнительно… и чертовски страшно. Но он доверяет Кёлеру. Доверяет так, как никому другому. Доверяет ему секреты, свои желания, свои чувства, своё тело. Активист мягко улыбается, расслабляясь. Ему не сделают больно. Всё хорошо. Всё будет отлично. Его любовь никогда не причинит ему вред, нет-нет-нет… Всё хорошо. Дыхательные пути небрежно подбирают воздух, когда чернобровый оказывается совсем близко. Его нежные пальцы оглаживают рельеф чужих кистей. Пробираются по горам из шрамов, выкованные лезвием, фаланги делают круг на места, о которые некогда товарищ блондина тушил сигареты. Да, всё будет хорошо. Замечательно. Рамилевский неловко поджимает белые пальцы рук, чувствуя, как его кожа соприкасается с кожей брюнета, обжигая её температурой. Длинновласый почти уверен: эта ночь станет для него особенной. «Я хочу стать Твоим любимым мальчиком» — и их руки соединяются. Рэймонд сжимает одну из трясущихся рук белокурого, целуя его пылкие уста. Чёрные, как мгла волосы, спадают на лицо младшего, что уже приоткрыл рот, запуская проколотый язык в потаённое место под своим язычком. Старший протиснулся внутрь, по-хозяйски оглаживая влажные стенки: он щекочет их шариком пирсинга, угрожающе давит им на размякший язык. Только недавно гланды этого детского ротика сжимались вокруг диаметра его члена. Только недавно Шамиль даже подумать не мог, что наркоман захочет его таким. Зеленоглазый мнётся, ёрзает под напором старшего, до боли сжимает его руку: так страшно. Страшно потерять, страшно забыть, страшно сгинуть не с ним, страшно остаться одному. Совершенно одному. «Не могу дождаться быть Твоим номером один» — и Кёлер непредсказуемо проталкивается внутрь подростка, заставляя его раскрыть глаза в удивлении и… противной боли. Шамиль царапает костяшки руки красноглазого, вскрикнув и машинально выгибаясь. Его анус сокращается, обволакивая возбуждённую плоть внутри себя, жадно засасывая вовнутрь. И всё это кажется неправильным. Рамилевский поджимает ноги, всхлипывая от собственных спазмов внутри. Кажется, будто органы сейчас разорвутся. Разорвутся от пробирающего ноющего чувства. Каждая встревоженная клеточка говорила о себе, неприятно покалывала, кричала каждый раз от подрагивающего члена. — Блять, какой же ты узкий, — цедит немец, даже не двигаясь. А это и не нужно. Парень под ним, кажется, решил сделать из себя искусственную вагину, раз кольцо его мышц так тщательно стягивается, — сука, Шамиль, расслабься. Я не могу двинуться. Рамилевский одобрительно кивает, действительно прилагая усилия для того, чтобы расслабиться. — Пожалуйста, только… будь нежным со мной. Ты обещал. — «и я верю тебе». Рэй сосредоточенно и по-садистки медленно тянет бёдра назад, прорычав. — Хороший мальчик, Шамиль. Ты отлично держишься. Я люблю тебя, — соскользнуло с губ музыканта, пока его половой орган вновь погружается в пучину тёплого анала, — ты молодец. Блондин изрядно краснеет, не сдерживая болезненные стоны, всхлипывая. — С-спасибо… спасибо, Рэй… я-я тоже тебя люблю, я люблю тебя… так сильно люблю тебя, — обрывисто шепчет русский, сглатывая слюну, — я чувствую холодный медицинский металл внутри. Я чувствую каждый изгиб твоего члена, чёрт, это так странно. — подмечает Шамиль, прикусывая пухлую нижнюю губу и скользит свободной рукой по одеялу, прямо через складки. Грубый толчок. И Кёлер оказывается внутри. Ещё одно обрывистое действие, а потом ещё. Каждый раз, как только немец удосужился войти до конца, наполняя комнату одиноким шлепком кожи о кожу, активист под ним вздрагивал, издавая громкий стон. Только бы никто не проснулся. Рэймонд тянет свою руку к чужому рту, накрывая её и сжимая скулы. Длинновласый пищит, ощущая, как толчки становятся всё более интенсивными, к тому же промежуток между ними изрядно сокращается. — Закрой свой бесполезный, блять, рот. Прекрати пищать как баба, Шамиль. Ебаный позор, — немец входит во вкус, практически свободно двигаясь в чужом теле: кровь безбожно смешивается с потом, предоставляя какую-никакую смазку, — мерзотный патриот извивается под немцем. Какое же ты ничтожество. Кто ещё полюбит такого лживого идиота, как ты?