«Ты пообещал быть субтильным…»

Часть 2. «И страх, и слёзы, и любовь».

Слова возлюбленного проникли глубоко меж рёбер, заселяясь в лёгких. Дышать и без того было ужасно трудно: русский всё никак не мог привыкнуть к инородному предмету внутри, не мог мысленно подстроиться даже под, казалось бы, «стартовый» темп, к тому же ожидал он… немного другого отношения. Не выдерживая эмоционального давления, Рамилевский не нашёл варианта лучше, кроме как сомкнуть губы, обслюнявив ладонь старшего, а уже позже – глупо расплакался, проливая солёные слёзы и хныча. Кажется, блондин пытался даже что-то сказать, но рука Кёлера плотно сжала его скулы, не давая даже пискнуть. — Заткнись. Не смей, слышишь? Не смей издавать лишних звуков. Ты же не хочешь, чтобы кто-то увидел, как ты… — Рэй делает паузу, возвышаясь над дрожащим под ним телом, — чуть ли не торчишь над тем, что тебя в жопу, бля, долбят, — сопли мальчишки стекают прямо по белым пальцам брюнета. Белокурый кивает, и музыкант, чтобы проверить послушность своего верного обожателя, скользит рукой к его шее, не забывая вытереть на пути все сопли, — вот так… молодец. Веди себя тихо, будь хорошим мальчиком. Просто делай то, что тебе говорят, и всё будет хорошо. — Х-хорошо… хорошо, да… хорошо… — неуверенно мямлит зеленоглазый, протяжно и в то же время неумело простонав, — я не могу, не могу… не могу, Рэй, не могу… м-мне кажется, это всё-таки плохая идея, я не создан для этого… — Тебе стоит привыкнуть, — на лице немца появляется высокомерная улыбка, — мы договаривались, что ты будешь принимающим, Шамиль. Таков уговор. Ты ведь любишь меня… или нет? Может ты нагло напиздел мне о своих псевдовысоких чувствах? — фаланги Кёлера соприкасаются с дыхательными путями на лилейной шее, целуя их прямо под слоем кожи, пока параллельно с этим блондин кладёт свою длань на кисть объекта своего воздыхания, возмущённо изгибая брови. — Нет… нет, нет… — с придыханием проговаривает Рамилевский, ощущая, как сильно любимые пальцы зажимают его горло и член проходится по простате, заставляя русского встрепенуться, сжать руку музыканта, да высвободиться в конце концов. Он тщательно извивается от каждого движения Рэймонда, не переставая плакать, — Рэй, мне трудно дышать… — лёгкие повара изнурительно болят. Боль волнами разливается по солнечному сплетению. Казалось, будто они прямо сейчас сломают рёбра, выпрыгнут из его бренного тела, разорвутся, пробурлят в парне дыру, оставят его жить без кислорода. Обрекут на верную смерть. Будучи уверенным во всём, что он делает, Кёлер и не думал убирать руку: он то сжимал, то разжимал пальцы, томно воздыхая. Чувствовать себя хозяином в своих владениях определённо было куда лучше, чем впускать неумелого девственника в себя. Немец точно возьмёт на вооружение «воспитать» из своего партнёра идеального универсала, вписывающегося в первую очередь в его собственные стандарты. Безусловно, у симпатичного грудастого мальчика, который сейчас кряхтит под ним, сдерживая кашель, чтобы не нарушать акт послушания, определённо есть зачатки идеального секс-партнёра. По крайней мере Рэймонд точно мог уверить себя: это почти как писать текст к музыке. Перед ним, без преуменьшений, лежит откровенно-пошлый чистый лист. Он готов к любым изощрениям, любым тонкостям, к любому, даже выходящему за грань адекватности извращению. И это именно то, почему наркоман, наверное, в принципе решил сменить вектор своей половой жизни, зацикливаясь на белокожем подростке под ним. Если не считать то, как этот мерзопакостный говорит о своей любви, конечно. Но это отдельная тема. Брюнет, впрочем, и до близкого знакомства понимал, что что-то с этим парнем явно не так. Стоило только дать ему вогнать в себя пенис – как он начал нести какую-то ересь, намереваясь стать с красноглазым одним целым. И ладно бы, будь это просто собственнический бред, но та ситуация хорошо запомнилась старшему только по странной ассоциации, которую Шамиль привёл в качестве… скорее всего доказательства своих чувств? Кёлер до сих пор не уверен, к чему младший в тогда закатил настоящую похабную истерику, а позже и показал свою одержимость «быть заполненным внутри». Этот индивид точно нуждался в психологической помощи. «Трахать психически неуравновешенного мальчишку, открыто текущему от одного только сорвавшегося с губ вздоха – слишком странное и противоречивое чувство», — пролетает в мыслях немца, на что тот, улыбаясь, сопоставляет, — «… но выглядит это просто чудесно». Его член полностью выходит из ноющих стенок ануса, хватка на напряжённой шее ослабляется. Это происходит так тягуче. Сопровождает сие действие мычание Рамилевского, кряхтящего, задыхающегося в собственных соплях, поперхнувшегося слюнями... Он полуживой лежит на кровати, всё так же не отпуская рукѝ музыканта. Его ноги машинально поджимаются, стараясь заблокировать вход в себя, но Рэймонд успевает приставить проколотую головку возбуждённой плоти к пульсирующему входу, в один толчок оказываясь внутри, вновь в любящих объятиях любимого. Жаль, что в этот раз Шамиль не сдержался и всё-таки вскрикнул, обвивая торс парня своими ногами и прижимая к себе, содрогаясь всем тазом. По сокращению мышц внутри наркоман сразу понял, что его партнёр: во-первых, кончил не с ним, во-вторых, ему, как оказалось, даже не нужна была мастурбация. Получается, он реально тащится по анальному сексу. А если углубиться в свои фантазии, то было бы славно, если бы к этому выводу добавилось: «… тащится по анальному сексу со мной». Звучит больно заманчиво и притягательно. Да ещё и в тему, учитывая больное воображение русского. Испытывая сладострастные секунды незабываемого оргазма от первого раза, зеленоглазый громко дышит, возжелав лишь одного: лечь рядом с любимым и забыть обо всём. Как печально, ведь Рэй ещё не кончил. «Да, он нереально крутой… я хочу полизать его яйца» — первое, что приходит на ум после такого яркого оргазма. Бледноликий ещё ни разу не усомнился в том, насколько же, блять, он был прав, когда подумал об этом, когда только-только встретил своего тогда ещё просто друга.