«Ты пообещал быть субтильным…»

Глава 3. «Любовь раздвигает твою задницу, чтобы показать ему твою дырочку»

Шамиль понимал, что сейчас будет. Он прекрасно знал, к чему стоит готовиться. Даже блаженные секунды оргазма не сравнимы с тем страхом, что он испытывает сейчас, не решаясь поднимать глаз на Кёлера. — Мы договаривались: ты будешь хорошим мальчиком и не издашь лишних звуков. — со строгостью в голосе, с ядрёным высокомерием проговаривает Рэй, растягивая слова так же медленно, как и выходит из дрожащего ануса до головки, задерживаясь в таком положении, фибрами души ощущая этот страх, исходящий от Рамилевского. — Э-это вышло случайно. Я не хотел… не хотел, правда. Я не хотел всё портить. — искренне извиняется русский, приподнимаясь на локтях. Дрожит, изрядно измотан и помят. У него даже нет тех сил, заложенных в тело благодаря тренировкам. Каждая мышца пропитывается этим блядским чувством вины. Что с ним не так? Неужели так трудно просто плыть по течению и наслаждаться процессом? Белокурый ведь пообещал. Самое простое, что можно сделать – просто молчать. Неужели это так трудно? Просто закрыть свой рот. Просто делать то, о чём его просят. Почему подчиняться так трудно? Сердце отстукивает этот бешеный ритм, зеленоглазый так часто и неравномерно дышит, что голова начинает кружиться. «Я правда хотел повиноваться тебе, но как это сделать, когда в этот же момент я предаю себя?» — вопрос, который никогда не найдёт своего места в разговорной речи блондина. Никто и никогда не услышит этот сказанный невпопад вопрос. Никогда. Он лишь умоляюще поднимет взгляд: так проигравши и рьяно. Он будет смотреть в красные очи, прячась в их стане. Он ищет в них опору для себя, чтобы принять: иногда придётся уступать. Иногда он будет своего рода проигравшим. Смотря на это шлюшье-требовательное выражение лица, Рэймонд не мог не подметить: когда он видит в лунном свете лика эти раскрытые уста, сухие и оттопыренные, сдавленно-сжатые плечи, казалось бы, куда более сильного партнёра, его раскрытые глаза, изумрудно-блестящие по-детски зенки, эти приторно-изогнутые бровки… Сука, ну как можно смотреть на это идиотское личико нормально? Он на всех так смотрит? Всегда, когда чувствует вину? Он действительно примеряет это выражение лица всегда, блять, когда чувствует этот груз вины, когда он хочет, чтобы ему поверили? Вглядываясь в каждую сглаженную пору своего мальчика, немец слегка склоняется и лицезреет, как Шамиль тянется к нему. Тянется, чтобы получить болезненный поцелуй. Чтобы слиться языками, растаять во рту друг друга, кончить вместе. И всё будет хорошо. Так, как представлял себе Рамилевский. Так, как ему обещали. Но Рэй топчет эти грёзы. Топчет так же безжалостно, как давит подошвой берцев весенние цветы. Солнечный мальчик приоткрывает ротик, размыкает свои губы, приглашает горячий и умелый язык с жестоким холодным металлическим шариком внутрь. А Кёлер, набирая в рот побольше слюны, смешивает её вместе с появившимися соплями, целясь прямо в ещё одну уже обузданную дырочку, безжалостно схаркнув это. Это – твоё наказание. Ты должен принять это, милый. Обязан. Это – то, на что ты согласился. И ты должен нести это в себе. Проглоти это, прими это и будь доволен. И белокожий закрывает свои уста, демонстративно громко проглатывая всю субстанцию. Брюнет в ту же секунду входит по самые яйца, и Шамиль откидывается назад, на мягкую перину, расслабляя ноги. Его аккуратные ножки скользят по помятой постели, пока параллельно Рэй оглаживает его ключицы, не даёт грудной клетке и шанса сдвинуться. Старший создаёт таким образом опору, пригнувшись. Язык скользит по бархатной кожице солёной от пробирающего его пота меж большими грудями, концентрируя внимание на одной, левой. Он всасывает мило торчащий персиковый сосок, вслушиваясь, как активист шепчет его имя, как он пытается держаться, как он плачет, как его грудь ходит ходуном, делает всё, чтобы выскользнуть из этого капкана эротического наказания. На секунду наркоману даже показалось, что голос его возлюбленного уж слишком стал похож на девчачий. Такой высокий, умоляющий, ни капли не статный. В такт своему языку красноглазый вдалбливается в ёрзающее тельце, причём издевательски меняя темп каждый раз. Вернее, какая-то периодичность у грубого по своей натуре немца была, но она приобретала сумбурность, ведь ничего не соображающий белолицый даже запомнить на уровне тактильности этот темп не может. Он каждый раз вздрагивает: Рэймонд обманчиво выходит чуть ли не до конца, и так два раза, а может и три… четыре? В голове всё путается… А потом… кажется, потом это просто несдержанная долбёжка, доставляющая ещё больший дискомфорт. От которой дышать трудно. Рамилевский, если честно, будь в здравом рассудке – сравнил бы это с натягиванием петли вокруг шеи. Что-то около заключения с ней и дыхательными путями брачных уз. Верёвка целует всю шею, без робости. Страстно и желанно. Прямо как сейчас возбуждённая плоть, подобно приспешникам Большевиков, вторгается в дом «вставшего не на тот путь люда», забирая у второго право на существование вне сибирских степей. Вся нагрузка идёт на спину бедного активиста, которую он уже готов вывернуть наизнанку. Шамиль не знает, как вывернуться. Как ему извернуться, просто чтобы не ощущать член внутри так глубоко? Чтобы не сосредотачиваться на этом опошленном чувстве, чтобы не выдать опять какую-то грязь. Он держится. Держится изо всех сил. Но без своих монологов психика отказывается концентрироваться на чём-то кроме ноющей дырочки. Наркоман, к слову, тоже заметил эту несвойственную младшему молчаливость. Хотелось услышать, как он шепчет что-то интересное. Ещё больше – подразнить его. Не верится, что в таком быке так мало сил, просто не верится. Не может он так позорно зачахнуть. Белые зубы Кёлера вгрызаются в кожу в паре сантиметров от припухшей от дерзкой стимуляции ореолы, да так, что появляется кровь, которую черновласый слизывает самостоятельно. — Рэй… Рэ-… Рэй, пожалуйста… — немец впервые слышал, как Рамилевский так часто заикается. Интересно: ему настолько хорошо или он не может выдерживать стимуляцию анала и груди? — просто кончи в меня и-и… и всё. Пожалуйста, умоляю тебя… я так не могу, правда не могу, пожалуйста, — белокурый глотает слова вместе с воздухом, действительно не может, — к-кончи в меня, прошу тебя. Я хочу почувствовать твою сперму внутри себя. Умоляю, Рэймонд, — его уста смыкаются. Член вновь давит на простату, заставляя зеленоглазого расплакаться, характерно сжимая пальцы на ногах, — Рэй, любимый… — Шамиль… — исконно издевательски протягивает Кёлер, — ты опять кончил без меня? Скажи честно: ты попущенный, да? Тебе нравится, когда твою милую дырочку безжалостно разрывают в клочья, я ведь правильно понял? Ты же больной извращенец, блять, с явным недотрахом. Впервые такого отбитого встречаю, что так тащится от моего члена, — «и это мне льстит, Шамиль», — хочешь передохнуть после очередного оргазма? — вопрос, ответ на который красноглазый, конечно же, проигнорирует. Будет забавно, если в один из грубых толчков русский опять кончит. Особенно если этот толчок будет первым. И особенно если это случится прямо, сука, сейчас. Рамилевский был уже не в силах разумно отвечать на вопросы. Его глаза залились слезами, пеленой размытия, смешанной с невиданной похотью. В глубине души подросток точно знал: именно это в Рэе ему и нравится. Да, этот ублюдок совершенно не учитывает интересы блондина. Но именно в этом извращении и притеснении младший увидел свою слабость. Слабость, которая проявляется только с его возлюбленным. Блондин думал, что Кёлер как родительская фигура – попробует защитить маленького боязливого мальчика сейчас, но всё оказалось, наоборот. Но Шамиль и этому рад. Именно это – реальность, которую он бы хотел игнорировать. Ему просто хочется прочувствовать, каково это. Быть беззащитным и слабым. Быть чьим-то. Быть тем, в кого не боятся возложить своё семя. Быть тем, с кем можно открыться. Спортик беспомощно плачет от перевозбуждения. В это время металлист находит в себе уверенности выйти, нетерпеливо потираясь о болезненно-припухший вход в анал. Его очередное вторжение – дело времени. Он смиренно надрачивает половой орган, пока Рамилевский старается прийти в сознание, опомниться. И, кажется, ошибочно предполагает, что это якобы случилось, когда всё ещё в бреду активист пытается привстать. В этот миг Кёлер входит вновь по самые яйца. И повара клинануло. Он действительно кончил только от этого, ещё и со сквиртом и с больно закатанными глазами. Благо, стиснутые зубы не дали протяжному стону выйти на волю. Рэй окончательно подминает бедняжку под себя, руками придерживая ноги младшего за внутреннюю сторону колена. Так несколько толчков оказались ещё более глубокими и проникновенными. В конце концов немец задерживается внутри ненадолго, прорычав и царапая нежную кожу. — О-о Боже, о Боже… — шепчет Рамилевский, вздрагивая. Он виляет сочными бёдрами с помощью поясницы, пытаясь будто бы высосать всю сперму самостоятельно. Брюнет, на удивление задержался внутри своего давнего знакомого, хотя, казалось бы, к чему? Сил продолжать дальше не было ни у первого, ни у второго. Как оказалось позже – цель его ожидания крайне проста. Вместе со спермой белокожий почувствовал, как его живот наполняется ещё и неизведанной по консистенции жидкостью. Осознание пришло быстро. Он смирился. Всё… всё хорошо. Это же Рэй, его любимый. Значит, всё в порядке. Кёлер, будучи немногословным, после того как моча уже поместилась внутри попки поварёнка, покидает пульсирующую дырочку, раздвигая ножки этой голодной до ласк шлюшки, самостоятельно завидя то, насколько же его партнёр – извращённая собака. Шамиль потянулся пальцами к анусу сам. Никто его не принуждал, никакие демоны в голове не приказали сделать это. Он решил сам. Добровольно. Все жидкости вытекали из его зада, но он тщательно собирал всё, что не впиталось в ткань, и аккуратно засовывал обратно, хлюпая. На это Рэймонд лишь улыбнулся — «как же мне с тобой повезло». А потом, дабы не смущать самого себя, отвлекается от зрелища, удручённо ложась рядом. Усталость и умиротворение. Он тянется к тумбочке за пачкой виниловых сигарет (к слову, очень дорогих), нащупывает одну, а вместе с ней и зажигалку. К плоской грудине прижался дрожащий русский. Трясётся каждой косточкой. Ему так страшно. Страшно за всё, что произошло. Страшно, что он обещал доверить свою девственность в тёплые мужские руки зрелого мужчины, а по итогу получилось это… повёлся на сладкие речи и манипуляции. Сам придумал себе то, чего нет. Кёлер никогда и не интересовался его чувствами. Поэтому сейчас зеленоглазый не может сдержать рвотных позывов, пусть даже его ноздри наполнились дорогим запахом табака. Пусть даже костлявые паучьи фаланги Рэймонда плетут свои сети на пшеничных волосах. Шамиль пытается отодвинуться. В горле застрял знакомый ком. Он злится на себя, злится на произошедшее, злится на всё. И ему страшно. Желудок выворачивает наизнанку. Брюнет не старается удержать молодку: лишь с интересом смотрит, как тот с неописуемым ужасом берётся за голову, сидя на краю на кровати, а потом сгибается, хватаясь за живот. Как же хорошо, что он сложил свои брюки рядом. Рука потянулась именно к ним, вынимая из кармана пакет с застёжкой. И как вовремя. Повар будто бы начинает читать себя на духовном уровне. Как только клеевой замочек был разведён, русского тут же начало рвать прямо туда, внутрь. Настолько сильно, что он сгибался. Сгибался от невыносимой боли в животе, от того, как же его выворачивает. Как же страшно, как же страшно, как же страшно. Черви в его животе, черви в его животе не дают спокойно жить, созерцать, создавать. Сгнившие черви заполонили его желудок, кусают жалкие стенки и им мало. Мало этого угрызения совести, мало трясучки. Мало того, как Рамилевскому приходится сползти на колени, обвиться вокруг себя подобно эмбриону. Кёлер смотрит за всем этим с непониманием. Он уже наслышан об этом мазохисте, но никогда не видел этих приступов. Или секс с ним настолько показался Шамилю тошнотворным? Уже через несколько секунд невыносимой боли пакет заполнился желудочным соком. Рамилевский, сквозь огромные усилия встаёт. Приходится исполнить небольшой пируэт до корзины и обратно к кровати. — Как долго ты борешься с РПП? — оторванно спрашивает наркоман, когда белокожий вытирает остатки рвоты с уголков губ. — Как только понял, что могу проигрывать. — сурово отвечает его мальчик, ложась на своё законное место рядом. И немец подтягивается к нему, выдыхая сигаретный дым. Завлекает подростка в нежный поцелуй, посасывая его мягкий язык. Шамиль сам не понял, сколько длилось сие действие. Да и Рэймонд не помнил. Они молча лежали ещё несколько минут.

Спасибо за прекрасный ужин, Рэй.