Департамент Жизни и Смерти приветствует и желает доброго дня

Эта история могла бы начаться мило. Мило, но немного банально. Просто представьте: главный герой открывает глаза и щелкает по кнопке будильника, трель которого мягкой вибрацией вытягивает из сонного царства. Он скупо морщится, когда ему на лицо падает просачивающийся сквозь зазор плотных штор солнечный луч, улыбается новому дню, потягивается и, поднявшись с кровати, разминает затекшие плечи. Принимает контрастный душ, лениво собирается на работу, пьет свежесваренный сладкий капучино, надевает строгий костюм и покидает гостеприимную светлую квартиру. Садится за руль высококлассного авто и двигает к высокоэтажному зданию, а позже в офисе среди скучных клерков находит истинную любовь, сталкиваясь с ней носами, допустим, где-нибудь в узком проходе. Закончилась бы такая история тоже мило банально: пройдя через ряд препятствий, претерпев личностные трансформации и став немного лучшим человеком, герой получил бы награду и вместе со своей парой отправился за пределы взора читателей в счастливую жизнь. Хорошая была бы история, начнись она настолько банально. Чонгук всеми руками голосует за такую. Он сам бы ее с удовольствием прочел. Но его история начинается с крика. С крика ебаной банши. И сонного, вымученного: — Блядь. Чонгук резко распахивает веки, совсем не морщась от солнечного света, которого в пасмурном раннем утре и в помине нет. Он тихо стонет и накрывает голову подушкой, заглушая крики чужого «будильника», в очередной раз заоравшего раньше его собственного. Выругавшись в черную ткань, Чонгук откидывает подушку на темно-серый пол и бегло смотрит на висящие над широким проходом в гостиную механические часы — как и ожидалось, подъем раньше нужного на пятнадцать минут. Снова. Он усаживается на черных простынях, плотнее прижимается ступнями к полу, чувствуя холод осени на паркете, и трет руками лицо, проклиная тонкие серые стены своей квартиры — эти новые жилые высотки точно один из филиалов Ада, не иначе. Он на секунду думает — снова снова — переехать в место поспокойнее, но тут же отгоняет эту мысль подальше. Все же дом ему нравится, да и пережить одно потустороннее существо на весь квартал проще, чем искать что-то такое же бедное на паранормальщину — в современном мире наткнуться на какую-нибудь паршивую гадость легче легкого. А крик банши — однозначно далеко не самая паршивая гадость — можно один раз в день и перетерпеть. И да, история все же начинается почти что банально: Чонгук просыпается от крика чужого будильника, вырубая собственный еще не прозвучавший; соскребает себя с кровати, едко матерясь на соседку; лениво умывается, не забыв прямо с зубной пастой во рту цокнуть языком, когда опять слышит визги из соседней квартиры — «милое» исчадье ада за стенкой, в отличие от него, подрываться сразу же не планирует; варит в турке крепкий черный кофе, стараясь не заляпать серый гранит столешницы каплями, и застывает у стекла во всю стену в почти пустой гостиной: там только кожаный диван, низкий столик и куча книжных полок с изданиями всех веков. Не признающий ничего сладкого, он смакует горечь «утренней бодрости» во рту, утяжеляя ее оседающим на языке табачным дымом, который выдыхает в одно из приоткрытых окон. Он разглядывает прохожих, которых, благодаря острому взору жнеца, может различить даже с тринадцатого этажа, и, цепляясь за яркие краски одежды, уверяется в очередной раз, что переезд не вариант. Его район, несмотря на густонаселенность, очень спокойный, да и за живыми Чонгуку наблюдать нравится чуть больше, чем спать, так что все не так уж и плохо. Жить — на этом слове самоирония хохочет в голос, напоминая, что он уже давно не — можно. Чонгук неспешно собирается, облачаясь в драные на коленях черные джинсы и такую же черную бедную на принты футболку. Накидывает темную кочевнюю мантию, которая тут же скрывает татуировки на правой руке, где среди символов разных культур вьется спиралью шипастый кнут жнеца. Окидывает свое отражение в зеркале взглядом исподлобья, довольно хмыкает и, спрятав голову как можно глубже в капюшон, обувает тяжелые массивные ботинки, быстро справляясь со шнуровкой. Прихватывает мобильный телефон — благослови Ханимим прогресс, — звенит ключами от мотоцикла и, покидая квартиру, прислушивается к писку закрытия электронного замка. Проходя мимо соседней двери, он недовольно цыкает, раздумывая о том, чтобы все же поговорить с жительницей на предмет утреннего спокойствия, но отказывается от идеи сразу же — дух, решившийся на самоубийственное желание поселиться поблизости со жнецом, та еще навязчивая скотина, потом вообще не отвертишься. Лифт Чонгук игнорирует напрочь, спускаясь на улицу по бесконечным пролетам лестницы, и, остановившись у припаркованного недалеко от крыльца современного муравейника мотоцикла, хмурится. Ловит себя на мысли о том, что полюбил этот вид транспорта только потому, что при жизни обожал его одушевленных прототипов, и едко усмехается — забавная сублимация. Крутит ключи на указательном пальце и, прислушавшись к внутреннему я, все же прячет их в карман, решая прогуляться на своих двоих. Настроение ни к черту, он рассчитывает поправить его немного, надышавшись свежим воздухом и напитавшись обществом живых. На улицах гудят толпы прохожих, торопящихся по рабочим местам, и среди суетливой вакханалии Чонгук выделяется сильно: в ярких оттенках одежды чужаков он единственное глухое черное пятно, что идет небыстро, рассматривает украдкой лица спешащих, то и дело сталкиваясь плечами с особо не внимательными. Он мог бы щелчком пальцев сделаться невидимым и неощутимым для живых, чтобы не злиться лишний раз от неловких слабых ударов, но правда в том, что он и так не злится ни капли. Не только потому, что ярко злиться давно не умеет, но и потому, что чувствовать себя частью недоступного ему общества любит чуть больше, чем личное пространство. У людей вокруг тысячи смертных проблем и целей, и ему нравится за этим наблюдать, раз уж он сам давно подобного лишен. Когда Чонгук подходит к большому перекрестку, кнут на правой руке начинает шевелиться, что чувствуется щекоткой по коже. Он сжимает кулак, готовясь к жгучей боли, и оглядывается по сторонам, выискивая причину. Кнут все сильнее стягивает витки спирали, въедаясь шипами в эпителий, и на самом деле это чертовски мучительно, но за века он успел привыкнуть к мерзкому ощущению. Он поворачивается к дороге ровно в тот момент, когда перед ним проезжает автобус, и, стоит тому уйти из точки фокуса, как на другой стороне Чонгук замечает начальника. Хмыкнув, он проходит сквозь толпу к столбу светофора и останавливается, прижимаясь к тому плечом. Вальяжно закуривает, готовясь к представлению — раз уж сам Ким Сокджин здесь, то Смерть сегодня доберется до кого-то важного, верховный темный проводник работает в поле крайне редко. Чонгук поглубже затягивается и выдыхает едкий дым себе под ноги, разглядывая мужчину через дорогу. Сокджин явно заявился за душой кого-то молодого, потому что прикид выбрал соответствующий: он тоже отдал предпочтение черному, однако все же мелькает белое пятно — ворот рубашки, который выглядывает из-под черного классического пальто и перетянут черным галстуком. На голове мужчины широкополая шляпа, а на груди мерцает тонкая цепь, и копия на Ли Дон Ука из известной дорамы толкает гадко расхохотаться. Будущий труп явно какая-то юная девчушка, которая тащится от айдолов и актеров дешевых мелодрам. Чонгук поверил бы в то, что Сокджин внезапно обзавелся чувством юмора и решил повеселиться, закосплеив жнеца из поп-культуры живых, если бы не слышал пару сотен лет назад от того же Сокджина нравоучения о том, что под забираемые души нужно подстраиваться, чтобы и так напуганные Смертью не обосрались от вида последнего проводника окончательно и не бросились наутек, став заблудшими. Чонгуку на туалетные дела погибших, естественно, абсолютно похуй, но наблюдать за потугами коллег все же немного интересно. Самую малость. Как бы Чонгук ни прятался за ширмой капюшона, Сокджин его все же замечает и едва заметно кивает в приветствии. Ему в ответ салютуют двумя пальцами с зажатой между ними сигаретой, ощущая, как кнут на руке сжимается так сильно, что, будь он смертным, тот вспорол бы кожу и раздробил все кости, — счет пошел на секунды. Рядом визжат тормоза, и, дернув головой влево, он успевает отследить, как черное авто высокого класса на бешеной скорости вылетает на красный и — как вы уже догадались — сбивает молодую девушку, да так, что та отлетает на добрый десяток шагов от пешеходного перехода, по которому шла на вполне себе разрешенный сигнал светофора. Чонгук за гулом толпы отчетливо слышит треск поломанных костей, а после звук еще одного удара; в ноздри бьет запах соленого железа, который он при любых обстоятельствах сможет вычленить из смрада других ароматов. Мир замирает на секунду, по дороге проносится темная тень Смерти — у девчонки и шанса выжить от такого броска не было, еще повезло, что мозги не размазало по асфальту. Чонгук успевает учтиво поклониться костлявой Матушке — так ее за глаза зовут в их отделе, — даже зная, что та вряд ли его заметит, потому что вечно спешит. Работы у нее край непочатый, столько Санта-Клаус выполняет за единственную ночь, вот только тот потом целый год чешет отожранное на печеньках-подношениях пузо, а Смерть горбатится ежесекундно. Но он упрямо высказывает уважение, даже если понимает бесполезность поступка, все же мальчиком он всегда был воспитанным, тем более когда речь идет о настолько высокопоставленных чинах. А дальше жизнь смертных вновь запускается, но движется все еще в замедленном режиме, позволяя проводнику закончить работу за Смерть. Раздаются будто на зажеванной кассете панические крики, толпа начинает суетиться, и Чонгук прицельно бросает полускуренную сигарету в урну, прикрывает глаза и щелкает пальцами, скрываясь в загробной тени — Сокджин справится быстро, и оказаться в стихии напуганных людей сразу после этого, когда время восстановит скоростной ход, чревато опозданием на работу. А стоит ему задержаться, и Хосок вынесет мозг. Даже не так — лучший друг просто сожрет чужие извилины десертной ложкой с особым злорадным наслаждением, только дай ему лишний повод, а обязанность выносить коллектив в одиночку именно такой повод и есть. Чонгук этого не хочет, Чонгук уже устал, а день ведь только начался. Он покидает перекресток, не наблюдая за тем, как Сокджин уговаривает душу уйти, хотя ему хотелось бы, ведь дорогого мертвому сердцу — нет — начальника в деле видит редко. Но работа не ждет, люди умирают каждую секунду. Он мысленно шепчет себе мотивашки вроде жизнеутверждающего «Кто, если не я» и оптимистичного «Отдохну, когда все сдохнут» и просачивается сквозь толпу незримым призраком, вышагивая в сторону высокого здания в самом центре Сеула. Оказавшись у крутящихся стеклянных дверей, он вновь щелкает пальцами, позволяя загробной ауре себя узнать, и ступает в проход, тут же оказываясь в мире больше-не-смертных, пропуск в который живым, конечно же, заказан. Его встречает мягкий женский голос: Департамент Жизни и Смерти приветствует и желает доброго дня. Чонгук снимает капюшон и кривится от яркого освещения в холле, которое считает полной безвкусицей. Сквозь стеклянные стены и так проникает достаточно солнца, чтобы развешивать на каждом углу яркие лампы теплых оттенков. Светлая плитка под ногами наполирована до такой степени, что отражает любой отблеск, а мелодичная музыка лишь усугубляет дружелюбную атмосферу. Не хватает только воев «Аллилуйя», чтобы Сеульский филиал ЖиС походил на приемную в христианский рай — спасибо Хосоку за познания в чужих религиях, — и как темный проводник Чонгук считает это неуважением, потому что сам работает исключительно со Смертью и почти все, кто через него проходит, проводит сотни лет в одной из Преисподних, а то и в нескольких сразу. Оказавшись у лифтов, Чонгук мысленно матерится, оглядывая столпившихся работников департамента. Если бы поехал на мотоцикле или не задержался, наблюдая за Сокджином, пришел бы на работу чуть раньше нужного, как это делает почти всегда, проводил бы ночную смену и вкусил бы пару десятков минут одиночества, но сейчас он вваливается в здание вместе с другими служащими дневного патруля. Он отходит в угол и успевает проскользнуть в прибывший крайний лифт одним из первых, ведь ему на самый верх, в отделы, приближенные к начальникам. Он отворачивается к стеклянной дальней стене, чтобы успеть понаблюдать за улицей еще с несколько десятков секунд, но стоит ему услышать громкое: «Простите, извините, пропустите», закатывает глаза и — снова, да, вы угадали — грязно ругается в своей голове. Только этого нечеловека в такое поганое утро не хватает. Его успевают несколько раз жестко толкнуть, на что Чонгук сохраняет убийственно спокойное молчание, а потом вместе с противным «дзинь» закрытия двери слышит ожидаемо томное на ухо: — Привет. Чонгук стойко игнорирует чужое внимание, даже если знает, что не сработает ни разу — этот нечеловек, если ему удается настигнуть Чона где-то в коридорах департамента, никогда не ведется на отстраненность, продолжая добиваться хоть какого-то ответа. Его веселит все, вплоть до оскорблений, до которых их диалоги опускаются нередко, однако претензии всегда сыплются с одной стороны — темной. Белый проводник никогда не грубит. А жаль, было бы проще обоим. — Прости, тут немного тесно, — произносится вновь слишком близко, и вместе с тем, как по щеке ударяет жаром чужого дыхания, к плечу Чонгука теснее прижимается крепкое тело — тоже жаркое. Крайне похожее на живое. Мужская рука хватается за горизонтальный поручень рядом с его животом, и на ухо тихо спрашивают: — Как дела? — Потрясающе, как и всегда, — с сарказмом отвечает Чонгук стеклянной стене, мысленно радуясь, что уничижительные ноты в тоне звучат почти натурально. Как и почти натуральным ощущается раздражение, которое окутывает с головы до пят часто, когда в опасной близости мелькает Тэхен. Чонгук не смотрит на мужчину рядом, но на периферии улавливает кровавые оттенки алого чужой рубашки — тот всегда наряжается на работу так, будто в его личном деле не отпечатано скромное «белый проводник». Его длинные ноги однозначно обтягивают второй кожей узкие черные джинсы, и нет, он никогда не разглядывает мужчину дольше нужного, просто тот выглядит потрясно — по мнению многих — всегда, нарушая все стереотипы. И нет, Чонгук не брюзга какой-то тоже, но то, насколько Тэхен любит привлекать внимание, не укладывается в его видение мира полностью. Если бы он не знал о чужой принадлежности и если бы лично не забирал этого мужчину из мира смертных несколько лет назад, по первому впечатлению решил бы, что тот — заблудший суккуб, внезапно выбравший в обиталище почему-то потустороннюю Корею. Не то чтобы Чонгук знает многих суккубов, конечно, но повадки Тэхена напоминают тех, с кем ему приходилось — и приходится даже в этом самом здании — пересекаться. Он похож на огромного кота-переростка, жадного до ласки и довольного до крайности, когда ее удается получить от предмета воздыхания, на которого вечно пялится как на кусок свежего мяса. Многие из знакомых Чонгука говорят о том, что Тэхен выглядит, как божество — что в стенах их департамента звучит вообще ни разу не метафорично, — да и нечеловечек вполне себе приятный и притягательный, с чем он не согласен в корне, но никогда не спорит, потому что в гробу видит такие перепалки. Для Чонгука Тэхен — навязчивое недоразумение, которое пусть и красиво настолько, словно нарисовано талантливым художником, способным только на создание шедевров, но все еще чрезмерно навязчиво. Больше всего он в своей жизни-смерти недолюбливает тех, кто мешает ему наслаждаться одиночеством и наблюдением за живыми. Тэхен по смертным годам выглядит старше — он погиб в двадцать восемь, в то время как сам Чонгук покинул бренный мир, не дожив и до двадцати трех, однако в годах посмертных между ними такая пропасть, через которую не то что с разбега, на планере не перемахнуть. Тэхен все еще учится жить — не жить — в загробном мире, а Чонгук повидал уже столько, что его уже ничем не удивить. Иногда он напоминает Чонгуку несведущего ребенка с огромной жаждой к любопытству. — Что делаешь после работы? — проявляет это самое любопытство Тэхен. В груди начинает странно ныть — он часто ощущает такое в присутствии этого мужчины, но, замечая, игнорирует, ведь там уже давно ничего не бьется на окружающий мир. Чонгук считает, что ему просто мерещится. — Иду домой, — хмыкает он уничижительно, ведя плечом в попытке добиться личного пространства, но это Тэхен, с ним такое не работает, он лишь ближе прижимается, воруя чужой кислород, который проводникам не нужен ни капли, однако легкие все же двигаются, воспроизводя какую-то физиологическую память. — Тебе не надоело проводить ночи так скучно? — интересуется Тэхен, и в голосе слышна лукавая улыбка, которая всегда становится предвестником похабщины, на которую фантазия у него работает без перебоев. — Мы могли бы разнообразить твой досуг. Ты, я, моя кровать. — Не могли бы. — Почему? — спрашивает, склоняясь к уху вплотную и задевая губами мочку. — В прошлый раз понравилось нам обоим. И можешь не врать, я все еще помню твои стоны. Звучание его хриплого тона — с придыханием, восторженно — немного злит, и Чонгук не удостаивает реплику никаким ответом, чтобы не провоцироваться сильнее. Его сегодняшнее настроение располагает к конфликтам — пусть ярко раздражаться он не умеет, ссориться все равно случается, — но ранняя усталость им, напротив, противостоит. Не сегодня. Может, в другой раз. Тэхен верно расценивает чужое молчание, и только за это Чонгук его иногда уважает. Каким бы бестолковым белый проводник ни казался, в критические минуты, когда его оппонент даже в теории не готов продолжать не всегда невинные перепалки, каким-то шестым чувством понимает, что нужно отступить, чтобы не доводить до очередного греха — опять ни капли не метафорично. До конца поездки он не издает больше ни звука, лишь продолжает прижиматься, даже когда толпа редеет, жадно вдыхает рядом с ухом чужой аромат и, стоит лифту остановиться на нужном этаже, выходит первым, вновь ничего не комментируя. Они молча идут к своим кабинетам — им в одну сторону, и это частенько напрягает — и, оказавшись у двери с надписью «Отдел Последней Надежды», Тэхен призывно подмигивает и ступает туда, где работают проводники, которые находят потерявшие связь с телами души и возвращают к смертной жизни. Чонгук лишь закатывает глаза — он готов объявить сегодняшний день официально днем закатывания глаз — поворачиваясь к своему кабинету, на входе которого белым по черному красуется «Отдел Последнего Пути» — тот, где работают проводники, которые сопровождают погибшие души на последний суд. И вроде Тэхен даже не бесит специально напоследок, но сил почему-то становится еще на пару грамм меньше. Впрочем, так происходит практически всегда. Любой контакт с Тэхеном обычно заканчивается убийственной скукой, но и часто завершается сосущим энергию тлеющим раздражением. Третьего не дано. Чонгука редко по-настоящему трогают подначивания Тэхена. Иногда он находит в них пищу для размышлений, в некоторые дни его это даже немного веселит, вызывая скупую улыбку. Но чаще всего он просто пропускает чужие реплики мимо ушей, воспринимая фоновым гулом. Его не задевают лукавые улыбки, не привлекают подкаты. Он признает Тэхена поразительно красивым, но для него эта красота точно такая, как вид на кровавый рассвет или непроглядно черное полуночное небо — он всего лишь констатирует, но удовольствия от созерцания не получает, ведь просто не умеет. Он не вспоминает в бессонные минуты, как они с пару месяцев назад напились и разговорились, ему не мерещатся чужие настойчивые прикосновения, и на фрагменты их первой — и единственной — ночи он одинокими вечерами не дрочит. Чонгук не считает их пьяный трах ошибкой, но и к манне небесной не относит. Он воспринимает секс буднично философски, ведь не зря начальство позволило ему возбуждаться вопреки мертвому сердцу. Раз уж дали возможность испытать хоть какое-то удовольствие, пусть и притупленное, он не строит из себя невинную девственницу, а лишь отдает предпочтение редким потусторонним партнерам, избегая контакта с живыми, которым отсутствие бешеного сердцебиения при оргазме не объяснишь. За пределами департамента Тэхена для него будто бы и не существует вовсе. Он не думает о нем украдкой, в фантазиях обнаженным не представляет, не прокручивает в голове их нелепые диалоги и не придумывает реплики, которые могли бы прозвучать лучше. Ему на Тэхена, в общем-то, почти наплевать. Но иногда, в редкие чрезмерно тоскливые минуты он все же размышляет о том, что Тэхену повезло в этой жизни — смерти — гораздо сильнее. Они оба всего лишь проводники для душ, отбывающие наказание за совершенные годы назад — а у кого-то и вовсе века — грехи, но служащие «Последней надежды» не считаются отбросами мертвого общества. Чонгук не знает, за что Тэхен три года назад загремел в их департамент, но его ошибки точно не катастрофические, всего лишь какие-то мелкие проступки, за которые Сиван по правилам должен был отправить его в один из Адов, но сжалился и сослал исправляться сюда. Белых проводников — ангелков, как их смехотворно кличет Хосок, тащась от богохульства абсолютно любой религии, — не сторонятся, словно прокаженных, окружающие не бледнеют, стоит тем замаячить на горизонте. Они такие же грешники, однако легко общаются со всеми работниками ЖиС, ведь изначально их не воспринимают предвзято. Тэхена так вообще обожает почти каждый — исключение только темные, но те в принципе считаются бедными на хорошее отношение к окружающим. Служащие «Последнего пути» — те самые темные проводники — такие же, как и белые, только ведут в другую сторону, но их в этой обители нагрешивших душ далеко не за глаза зовут презрительно жнецами. Только таких, как Чонгук, априори боятся и обходят стороной, забывая о том, что пусть они — жнецы, в смысле — поголовно убийцы, причем в ста случаях из ста массовые, все десять королей Ада посчитали их достойными того, чтобы заслужить право на перерождение, не проходя по всем без исключения ступеням Чистилища. Только им в этом лагере порока, в котором каждый работник-бывший-смертный неизменно грешник, достается работа, напрямую связанная с Костлявой, когда все другие, напротив, держатся от беспринципной старухи как можно дальше. Только жнецам в этом здании недостойных — пока — перерождения всучили бездушное наказание. Только их приговорили к векам искупления, лишили биения сердца и притупили все чувства, оставив существовать наблюдателями серого цвета. Чонгук отлично знает историю загробного мира и прекрасно понимает, что у таких, как он, отобрали яркий спектр эмоций вовсе не в качестве издевки, но воспринимает закономерность все равно иронично отчаянно. Он читал о том, как темные проводники еще до бессердечного нововведения пару тысячелетий назад стабильно слетали с рельсов и творили кошмарную херню, не выдержав несправедливости Смерти и ее неизбирательной натуры, и все же… Временами, когда он размышляет о Тэхене, Чонгук ему совсем немного — ведь он способен только так — завидует. Его не трогают подначивания Тэхена, но трогает то, как широко тот может улыбаться и низко и заразительно — для многих, но не одного конкретного жнеца — смеяться, наслаждаясь каждой уместно ляпнутой репликой. Его не задевают лукавые улыбки и не привлекают подкаты, однако чужое искреннее удовольствие, яркий блеск в глазах и участившееся дыхание, когда удается нарушить личные границы и не столкнуться с чужой пустотой в ответах — очень даже да. Он не вспоминает бессонными минутами, как они с пару месяцев назад напились и разговорились, но точно знает, что это делает второй. Ему постоянно рассказывают о фрагментах их первой — и единственной — ночи, на которую другой до сих пор дрочит одинокими вечерами. За пределами департамента Тэхена для него будто бы и не существует вовсе, но для Тэхена Чонгук опять же очень даже да, и в этом все дело. Ему на Тэхена почти наплевать. Но Тэхену на него нет, и именно поэтому всего лишь почти. — Оу, — тянет Хосок с широкой улыбкой, завидев того, кто переступил порог отдела. — У кого-то хорошее настроение. — На хуй иди, — устало отвечает Чонгук, даже не смотря в сторону друга. Он прикрывает глаза, прижимаясь спиной к хлопнувшей двери, и тяжело вздыхает. Утро не задалось с самого начала, впрочем, оно было точно таким, как и все предыдущие. Департамент Жизни и Смерти приветствует и желает доброго дня, блядь. — Тэхен или соседка? — понимающе интересуется Хосок с желчным смешком. — Оба, — Чонгук вновь тяжело вздыхает, немного жалея о том, что вопреки неспособности чувствовать что-то острое эмоционально, острую усталость он все же способен, причем перманентно. Он смертельно — на этом слове снова оживляется, похихикивая, самоирония — устал. — Твоя соседка ебаное сломанное клише. Чонгук ничего не отвечает, молча кивая: казалось бы, будильник с рваными женскими криками лучше подошел бы кому-то вроде жнеца, но совсем не мигрировавшей в Сеул из Ирландии Гурагез, которая, прикинувшись рыжей девушкой двадцати лет, умудрилась поселиться четко по соседству с единственным потусторонним существом в их квартале и постоянно донимает его теперь прирученной на родине банши. Хосок считает, что Анни — так назвался дух при знакомстве — просто клеит Чонгука, стараясь соответствовать его образу, но сам Чонгук полагает, что та издевается, добренькой только притворяясь. Впрочем, обе перспективы его лишь утомляют, но в остальном не колышут. В этом случае даже не почти. — Твой ангелок вчера интересовался тем, сколько ты уже пашешь рабом, — вновь дает о себе знать саркастично Хосок, когда Чонгук, приведя мысли в привычный холодный порядок, отстраняется от двери. — Что ответил? — кривится он, проходя мимо стола друга. Он лишь мельком смотрит на Хосока и закатывает глаза — гавайская рубашка, серьезно? Приблизившись к окну, за которым так и снуют туда-сюда живые, он маниакально изучает чужие улыбки, стараясь не скрежетать зубами. — Что, если в нашей богадельне состоится соревнование по наполнению песочницы, в финале окажетесь вы с Матушкой, — отвечает Хосок и скрипуче хохочет. Чонгук обязательно бы обернулся, в неверии рассматривая громко смеющегося друга, если бы не привык давно к тому, как мастерски тот научился подстраиваться, имитируя краски жизни и издеваясь над теми, кто свято верят в то, что жнецы по определению напоминают восковых кукол без единой эмоции и чувства юмора. Но ему обычно даже то, как Хосок разводит глупых новичков, сначала косплея Эдварда из всем известной истории для девочек, а после вкидывает шутки про «Ты мой личный сорт наркоты» и гогочет, обнажая зубы. Внезапно вспоминается ошарашенный взгляд Тэхена, которого три года назад, когда он только переступил порог их департамента, отправившись на суд на кнуте Чонгука и вернувшись с него белым проводником, Хосок встретил именно так. Их знакомство показалось забавным: новичок, завидев скалящегося жнеца, травящего что-то вроде: «Это кожа убийцы, Бэлла» выдал: «Санта-Клаус тоже существует?», чем повеселил всех собравшихся на ежедневной планерке. Чонгук мотает головой, буквально вытряхивая эти мысли вместе с рассуждениями о том, что, возможно, новичок среди белых проводников загорелся идеей добить его своей опрометчивой навязчивостью именно из-за этого случая, все еще веря в эмоциональность Хосока даже после того, как Юнги — еще один ангелок — донес до него смысл мероприятия. Хотя, возможно, все же решает то, что первым из загробного сообщества Тэхен познакомился именно с Чонгуком — что-то вроде любви с первого взгляда, только когда ты впервые сталкиваешься с чем-то незнакомым и загораешься идеей вивисекции. Кто его поймет. — Я тут не самый старый, — несерьезно ворчит Чонгук, отвлекаясь от окна на свое рабочее место, которое не то чтобы посещает очень уж часто, постоянно срываясь в город за новыми и новыми душами. Он усаживается на не самый удобный стул и забрасывает ноги на стол, прижимая тяжелыми подошвами бумаги, в которых отмечены достижения его напарника из ночной смены. — Сокджин старше меня на полтысячелетия. Да и ты младше меня всего на две сотни лет. — На двести сорок три года, попрошу, — поправляет Хосок занудно, отставляя указательный палец. — Я в самом расцвете. — Где все? — выразительно оглядев пустой десяток столов, спрашивает Чонгук. В этом помещении лишний свет не режет склеру, а темная обстановка не раздражает, и уже это позволяет ненавидеть работу, от которой откреститься невозможно, чуть меньше. Ответом на проигнорированный Хосоком вопрос служит грохот открытой двери. Когда в отдел вваливается нечто, они синхронно оборачиваются к выходу и идентично хмыкают, завидев взбесившегося Чимина. Чонгук готовится к очередной словесной баталии лучшего друга с местным чудом, радуясь, что его теперь перестанут донимать. Он оглядывает потревожившего их нечеловека. Чимин в своем репертуаре: одет с иголочки в яркие новомодные тряпки живых, нежно-розовые волосы немного растрепаны, но придают ангельского блеска милому, пусть и разъяренному лицу. Чонгук до сих не уверен точно, кем Чимин является на самом деле. Слухов ходит много, но тот никак их не подтверждает, а лишь загадочно лыбится, когда ему присваивают звание сына Енвана и какой-то залетной греческой нимфы, или тихо смеется, когда ему в предки записывают других выдающихся личностей: Кумихо, Джинквана или даже самого Ханимим. Не то чтобы Чонгук верит хоть одному из этих слухов, но не сомневается, что Чимин кто-то достаточно сильный, но в то же время крайне странный: тот считается одним из глав департамента ЖиС, но при этом выполняет что-то схожее работе секретаря. Он считал бы его рядовым клерком, попавшим на верхний этаж по блату, не будь Чимин старше Чонгука — четвертого в их департаменте по возрасту, если не брать в расчет саму Смерть. И если бы не видел самолично, как Сокджин — глава отдела «Последний путь» и Намджун — глава отдела «Последняя надежда» преклоняют пред ним головы. — Вам нужно особое приглашение? — рявкает чудо, не закрыв дверь — точно, чтобы услышали все в соседних отделах — и сложив руки на груди. — Или старшие темные проводники планерки не посещают? — Не сердись, детка, — а вот Хосок голову не преклоняет, Хосок пытается наскрести себе на выговор и пару лишних десятков лет службы. — Мы уже идем спасать мир от толп ходячих мертвецов. Он подрывается со стула так стремительно, будто без его вмешательства мир и правда может оказаться под поступью зомби, а не просто начать немного пованивать из-за расплодившихся заблудших, успевших скрыться от цепких темных проводников. — Ну что за придурок? — Чимин закатывает глаза так выразительно, что, кажется, это даже слышно. Чонгук с ним солидарен, день отлично подходит для этого жеста. — С вашим отношением не удивляйтесь, если вам добавят еще по паре сотен лет службы. — Так это же здорово, начальник, — воодушевленно заявляет Хосок, с кошачьей грацией ступая к Чимину. Чонгук наблюдает за цирком, поднимаясь с насиженного места — работу ведь, и правда, никто не отменял. Пока он двигается к выходу, Хосок успевает приблизиться к нимфе-не-нимфе и ласково щелкнуть по носу. — Мы будем с тобой вместе вечность. — Шевелись, идиот, — Чимин в ответ не скупится на поджопник, выталкивая разошедшегося жнеца за дверь; тот спотыкается, запутавшись в ногах, и Чонгук, опустив взгляд, цыкает — на ступнях друга-коллеги летние шлепки. Сокджин точно его по голове не погладит, в очередной раз устроив разнос-лекцию о том, как важен внешний вид проводника для каждой почившей души. Повернувшийся обратно к убранству кабинета, Чимин кивает: — Здравствуй, Чонгук. — Здравствуй, — Чонгук в ответ опускает подбородок лишь немного — номинально почти — и позволяет чуду пройти вперед. — Он не сказал тебе о переносе планерки, да? — интересуется Чимин, пока они двигаются по коридору, и на выразительное отрицание в кивке головы вновь закатывает глаза. — Не сказал, конечно. А я ведь звонил ему и просил тебя предупредить. — Мог сообщить напрямую, а не находить новых причин на него наорать, — усмехается Чонгук — Чимин мог позвонить ему или, в крайнем случае, воспользоваться одной из функций кнута, вдарив по проводнику током вызова. Но заметив, как щеки мужчины алеют, тихо хмыкает, не комментируя чужие странные отношения. Не его дело. — Что нас ждет? — Глобальная заварушка в метро, — немного хрипло отвечает Чимин. — Предстоит много работы. Он обхватывает предплечье Чонгука — там, где вьется кнут — и сжимает с натянутой улыбкой. — Для нас не существует много работы, — отмахивается Чонгук от неуместного сочувствия. Чимин, может, и переживает из-за того, что сегодня погибнет людей сверх меры, но Чонгуку до этого нет никакого дела — он хороший специалист, он выполняет все, что предписано, и его мертвое сердце не подает признаков горечи. Он не умеет реагировать иначе. Ему не положено. Чимин переключается на очередную словесную баталию с притормозившим Хосоком, и под мерный шум мелкой перебранки абстрагировавшийся Чонгук не замечает, как они на лифте поднимаются на этаж выше, проходят мимо секретаря-инкуба — кто вообще придумал подобную гадость нанять на эту должность? — и оказываются в зале для планерок. Там уже успели собраться все, и Чонгук мнимо раздражается на Хосока за сокрытие информации — он не любит оказываться в центре внимания, ему достаточно прийти первым, сесть на предназначенное место и стойко игнорировать чужое присутствие. Сейчас же, стоит им переступить порог, на них устремляются несколько взглядов. Радует лишь, что не все сразу. Сокджин и Намджун, стоя у панорамного окна и нагнувшись друг к другу, что-то тихо обсуждают, и Чонгук кивает обоим, когда те на секунду отвлекаются на пришедших, тут же вновь начиная шептаться. Сокджин все еще в черном костюме-двойке и белой рубашке, не успев переодеться после задания, и на его фоне Намджун выделяется более обыденным прикидом — на нем всего лишь строгие классические брюки и светлый джемпер. В данную секунду Сокджин оправдывает звание старшего — он служит в департаменте на пару сотен лет дольше своего коллеги, — хотя обычно все ровно наоборот, верховный темный проводник, как и большинство его подчиненных — кроме Хосока, естественно, — предпочитает особо не отсвечивать, кутаясь в невзрачные черные шмотки. Чонгук опускается на привычный стул, улавливая обрывок чужого разговора: вальяжно сидящий на длинном столе для совещаний Тэхен — вот он тоже вроде опоздал в департамент, но как-то умудрился на планерку заявиться вовремя — с широкой улыбкой беседует с Юнги и еще одним белым проводником, имя которого запомнить так и не удалось — не то чтобы Чонгук пытался, конечно. — Они красивые, — тянет Тэхен с блаженной улыбкой, запрокинув лицо к потолку и зажмурившись. — От них глаз не оторвать. — Если ты попробуешь присунуть Кумихо, она сожрет твою печень, — со смехом комментирует проводник без имени, в упор смотря на Тэхена восторженным взором — впрочем, как почти все в этом здании. — У нас нет печени, гений, — бухнувшись рядом с Чонгуком, комментирует чужой разговор Хосок. Заслышав его голос, Юнги резко дергается, вперившись во влезшего не в свое дело таким взглядом, что, будь он материальным, от Хосока ничего бы не осталось — сгорел бы дотла в секунду. Чонгук с едкой ухмылкой смотрит на друга, лениво покачав головой. Эти двое не дружат уже лет триста по откровенно дебильной причине, и, если начальство не вмешается прямо сейчас, жди очередной беды. — Тебе лучше знать, — цедит Юнги; лежащая на столе правая рука сжимается в кулак. Он смотрит пристально и с гнилой улыбкой спрашивает: — Что тогда жрал ваш Кумихо, когда потрошил темных щенков? В помещении оглушительно звенит тишина. Даже Намджун с Сокджином перестают шептаться, и только Чонгук, похоже, совсем не удивляется тому, что Мин опустился до щепетильной темы. Мало кто ожидает подобного от белого проводника. Но Чонгук — вполне. Юнги, по его мнению, совершенно не похож на служащего «Последней надежды». Когда Чонгук видит его рядом с Хосоком, он никак не может избавиться от диссонанса. Этих двоих словно перепутали точно так, как иногда детей путают в роддомах, потому что Хосок с безумной лыбой во все тридцать два в пляжном прикиде и Юнги с пресным лицом в черных джинсах и такой же черной рубашке, застегнутой под самое горло — ну сами посудите. Хосок всегда походит на того, у кого сердце все-еще-бьется, в то время как Юнги, напротив, кажется, умер в тот же день, когда появился на свет в мире живых. Настолько жестоких белых проводников без совести Чонгук не встречал ни разу за период службы в департаменте, а ему ведь пришлось сотрудничать далеко не с одной сотней грешных душ за тысячелетие тяжелой ноши. Однако Чонгук все же понимает, почему Юнги временами ведет себя так, поэтому не судит. Они с Мином, в общем-то, даже иногда приятельствуют, когда не происходят вот такие стычки. Из отдела «Последней надежды» Юнги нравится ему больше всех — они часто беседуют, образ мысли старшего ангелка воспитанному в Коре Чонгуку почти всегда импонирует. Но в данную секунду совсем не. — Наш Кумихо успел набить брюхо до того, как добрался до наших щенков, — сухо вклинивается Чонгук, на что Юнги, сцепив зубы, отворачивается, не удостоив его острым взором. Чонгук знает, что слова жестоки так же, как спрятанный в россыпи его татуировок шипастый кнут, но не жалеет о сказанном. Мин заслужил. — Заткнулись, — шипит сквозь зубы Сокджин и осуждающе смотрит на своего подчиненного, на что тот пожимает плечами. Он посочувствовал бы чужой боли, хотя бы притворился, честное слово, если бы Юнги не стремился с завидной регулярностью отомстить Хосоку за то, в чем тот ни капли не виноват. Дальше планерка протекает почти что привычно: Тэхен включает воспитанного и спрыгивает со стола, Намджун рассказывает о задачах на день, Сокджин лишь изредка влезает, предпочитая большую часть времени отсиживаться в кресле, покачивая закинутой на правую ногу левой. Отличается от ежедневного распорядка разве то, что Чонгуку вручают больше бумаг: в среднем за день он успевает забрать с три десятка душ максимум, а тут только в одном месте ему предстоит разобраться с восемнадцатью за полтора с небольшим часа, что в самом деле сложно, ведь он не Смерть, время останавливать не умеет, лишь сильно замедляет. Он листает досье на души — в них только фото, имя, возраст и причина кончины, — замечая среди прочих пятерых детей, и это заставляет его скривиться. Работать с ними тяжелее: они вечно плачут, ищут родителей и плохо слушаются. Часто их приходится сковывать кнутом насильно, что для погибших особо мучительно, но размениваться на уговоры времени точно не будет, так что следует приготовиться к истерикам. Голова к вечеру точно будет раскалываться даже несмотря на то, что по всем правилам это физически невозможно, но почему-то все равно случается. Видимо, играет роль опять какая-то физиологическая память, Чонгук никогда особо не вникал. Ему плевать на причины, он лишь сожалеет, что не может, подобно смертным, закинуться парой обезболивающих колес, а должен стойко терпеть, пока пройдет само. Белым проводникам работы достается меньше, и это неудивительно, их нагрузка в принципе почти никогда не превышает норму — выживают люди после несколькосекундной остановки сердца довольно редко. Их и по количеству меньше гораздо — среди ангелков на дневной смене всего трое, не считая Намджуна, когда жнецов — тринадцать целых ноль десятых вместе с Сокджином, который сегодня тоже припахан на полную ставку. Именно поэтому Тэхен ни на секунду не отводит взгляда от Чонгука — тот это чувствует зудом на коже, хоть и не смотрит в ответ, ведь ему приходится вчитываться в документы, которых у него больше примерно раз в пятнадцать. День и правда выходит бешеным: помимо сошедшего с рельсов вагона метро Чонгуку приходится посетить еще десяток мест, количество душ, которых он сопровождает на суд, превышает мыслимые и немыслимые нормы, а после детей, которые визгами и нежеланиями идти, куда сказано, вытрахали ему весь мозг еще до обеда, к вечеру он чувствует себя мумифицированным подобием души, из которой выкачали любые силы. Поэтому он соглашается на предложение Хосока развлечься в загробном баре, а не предпочитает привычно побродить среди живых в качестве прелюдии к крепкому сну. Загробный бар не так уж и сильно отличается от подобных заведений в мире живых, Чонгук это знает точно, он постоянно сравнивает. Разница лишь в контингенте — в загробные заведения наведываются только потусторонние сущности, что логично, — да в алкоголе. Если смертная отрава для неживых проходит почти что бесследно, то пойло, что разливают в этих стенах, бьет по голове весьма недурно. Сиван его знает, чего и кто добавляет в местную текилу, но после нее у Чонгука наутро вечно трещит в висках и ноют мышцы — чаще всего именно отсюда он попадает в постели незнакомцев, чтобы скрасить свою серую жизнь-смерть хоть какими-то тусклыми оттенками, а после еле доползает до кровати, потому что загробный секс пусть и не такой приятный, как у смертных, физически выматывает сильно. Хосок, накидавшись за первые полчаса, уже скрылся где-то на танцполе ловить приключений на ночь среди местных нимф-завсегдатаев, а Чонгук спокойно сидит за барной стойкой, поглощая пятую стопку текилы и наслаждаясь текущим по мышцам расслаблением, которое пузырится под кожей веселой щекоткой. — Как настроение? Слышал, у вас сегодня что-то глобальное было, — освободившись от других клиентов, спрашивает местный бармен Джу Сон — сын-полукровка Йиди, с которым Чонгук знаком достаточно, чтобы изредка беседовать. На свой вопрос тот получает лишь красноречивый взгляд и тихо цокает языком, натирая барную стойку чистейше-белым полотенцем. — Как всегда. Мне бы твоего спокойствия. — Учись, пока я мертв, — скупо шутит Чонгук, на что бармен тихо посмеивается, качая головой, отчего его красные волнистые пряди подпрыгивают, наползая на такие же красные брови. — Как твоя поклонница? — вновь спрашивает он и на непонимание на чужом лице спешит пояснить: — Банши. — Все так же не дает мне спать по утрам, — отмахивается Чонгук, даже не удивляясь тому, что бармен в курсе возникшей не так давно на горизонте девушки — Хосок вечно треплется не по делу, насмехаясь над чужими проблемами. — Как она не задолбалась сама от визга бешеной сигнализации, не понимаю. — Она хочет привлечь твое внимание. Чему ты удивляешься? — бармен выразительно оглядывает клиента и беспардонно тычет указательным пальцем ему в лицо. — Ты красавчик. — Я буквально бесплотный дух, — фыркает Чонгук смешливо — алкоголь дает о себе знать весельем в тоне. — Я сгусток энергии. Мое лицо лишь искусная иллюзия. — Но красивая же иллюзия. И у тебя есть член. Пусть загробный, но кого это волнует вообще, — настаивает Джу Сон. Он отбрасывает полотенце под стойку и, уперевшись в отполированную столешницу локтем, опускает подбородок на кулак, хлопая пушистыми алыми ресницами. — Ты так выглядел при жизни? — Понятия не имею, — честно отвечает Чонгук. Он не помнит. Фотофиксации в его время не существовало, а художники его вниманием не жаловали — не настолько высокая фигура, всего лишь слуга при дворе, пусть и исключительный. Таких редко замечали. Его немногочисленные любовники и любовницы в то время говорили, что внешность обеспечила бы ему место в одном из гаремов и смерть от завистливых рук других фаворитов позже, не стань он лучшим конюхом в округе, но Чонгук не может это ни оспорить, ни подтвердить. Да и не стал бы, даже если бы мог — ему, в общем-то, совершенно побоку. Они недолго беседуют, обсуждая последние сплетни загробного мира: кто ушел перерождаться, кто недавно появился, какие еще потусторонние мигранты мелькнули на горизонте. Чонгук все больше расслабляется, но умиротворение тут же испаряется, стоит бармену уставиться ему за спину с лукавым прищуром. Он оборачивается и громко цыкает, на что Джу Сон тихо смеется — он не раз становился свидетелем подкатов Тэхена. Стоило ожидать, что компания ангелков сегодняшнего дневного патруля ступит на порог ближайшего к департаменту бара — пусть их работа намного проще, для них тоже смена вышла не самой простой. Чонгук быстро оглядывает прикид Тэхена, покачивая головой, — уже и переодеться успел, сменив элегантную почти-классику на современное амплуа развязной молодежи: на нем клепанная кожаная куртка, под которой ляпистая майка, обнажающая широкий разлет плеч и острые ключицы; такие же, как на работе, черные узкие джинсы, только теперь в них дыр больше, чем материала; на изящных запястьях мотаются цветные свободные браслеты. И только темные кудри напоминают о привычном образе — он в целом всегда сверкает немного растрепанной шевелюрой, которая в чем-то напоминает его собственную, разве что длина прядей у Тэхена больше, да оттенок посветлее. На его фоне Чонгук выглядит мрачно, оставаясь в традиционно черном. Впрочем, он на любом фоне выглядит мрачно. Ему положено. — Он быстро становится именем, — задумчиво бормочет бармен, наблюдая за тем, как Тэхена приветствуют завсегдатаи бара. Чонгук отворачивается от чужой широкой улыбки, устремляя взор обратно к Джу Сону и мысленно прося мироздание о том, чтобы кое-кто его не заметил. Но даже не рассчитывает на снисхождение от Судьбы. — Редкость для проводников. Темные еще ладно, но белых поименно почти никто не знает. Чонгук благодарен Джу Сону за то, что, пусть тот и отмечает полярность двух отделов, все же не акцентирует внимание на том, как кличут темных проводников в загробном народе. Пусть он не способен на яркие эмоции, но то, как относится к званию «жнец», может назвать ненавистью. Почти свирепой. Чонгук молча соглашается с озвученным, кивая и опрокидывая очередную стопку текилы, которую после шлифует кислым лаймом — ему не нужно есть уже тысячу лет, но яркие вкусы он порой разрешает себе ощутить на языке, ведь это приятно. Приятнее, чем в очередной раз задаваться вопросом о феномене Кима. За три года Тэхен действительно успел заявить о себе, его знает почти каждая паранормальная тварь, которая так или иначе взаимодействует с потусторонним социумом. И это странно, ведь Джу Сон сказал чистую правду: проводников различают по именам и лицам редко. Их в толпе почти не замечают, иногда внимания удостаиваются темные, и то только потому, что их выделяют среди других выбитый на коже кнут да весьма стереотипный внешний вид, хоть последний и достигнут лишь данью уважения к Матушке, предпочитающей все оттенки черного. Личность проводников запоминают и того реже: обычно те успевают прежде переродиться. Темные чуть чаще попадают под чужой взор только потому, что срок их службы всегда несоизмеримо больше. Однако и это тоже исключение. В первые четыре сотни лет Чонгук оставался пустым местом для всех, кроме своего отдела. Лишь позже он стал именем, прослыв после одного случая самым жестоким жнецом, который редко церемонится с запуганными душами. И ситуация то сложилась идиотская: мальчишка тринадцати лет напугался и скрылся. За ним пришлось гоняться не один день, и к концу просто не осталось терпения — Чонгук использовал кнут на шее, сменив назначение с наручников на удавку, а это всегда приводит к резонансным сплетням, потому что переносится душами гораздо мучительнее. И нет, он не хотел страданий мальчишки, решение было спонтанным и вынужденным — беглец оказался прытким и хитрым, его пришлось ловить творчески. Но получилось, как получилось, дурная слава прицепилась крепко. А триста тринадцать лет назад, когда Чонгук получил звание старшего после масштабной резни в департаменте, укоренилась окончательно. Тэхену хватило первого года, чтобы о нем заговорили в ЖиС. Трех — чтобы его узнавали в барах подобных этому. Чонгук не знает причины. Работа белых проводников не такая уж и выдающаяся, ведь обрадовать душу тем, что ей дан еще шанс на жизнь, редко становится затруднительным. Они не надзиратели, не бойцы. В стычках загробного мира тем более не участвуют, в отличие от жнецов. Но Тэхен нелюдей цепляет. Харизмы ему Сиван отсыпал с запасом, что ли? По глупой улыбке Джу Сона Чонгук понимает, что его все же заметили, и ему хочется выругаться — сегодня не только день закатывания глаз, но и разгул нецензурщины какой-то, — но шевелить языком лень. Он лишь просит бармена обновить текилу и не дает яркой реакции, когда рядом останавливается Тэхен. Тот не усаживается на барный стул, а встает между, так близко к Чонгуку, что практически соприкасается с ним плечами. Он водружает локти на барную стойку и сначала лукаво смотрит на Чонгука — тот вновь чувствует чужое внимание кожей, — а после сразу на бармена, который его весело приветствует: — Добро пожаловать. — Как настроение? — спрашивает у него Тэхен, жестом указывая на алкоголь перед Чонгуком. — Великолепно, — Джу Сон тут же выполняет просьбу, ставя перед ним текилу, но после трех пальцев на красивой руке организует еще две стопки. Тэхен опрокидывает их залпом, а после поворачивается к Чонгуку и наклоняется ближе, вновь жаря все вокруг своим дыханием. Алкоголь в крови нашептывает, что пока раздражаться не стоит — не время и не место. Успеется. — Где-то плюс-минус максимум, — отвечает Чонгук на ранее заданный вопрос, сразу понимая, чего от него ждут. Он едко хмыкает и добавляет: — По шкале Бека. — Обожаю твой оптимизм, — Джу Сон бегает взглядом от одного к другому, хихикая. Чонгуку очень хотелось бы ощутить то, что сейчас чувствует явно веселящийся ситуацией бармен. Однажды полубог заявил, что их кошки-мышки с Тэхеном могли бы стать классным сериалом, и, наверное, это так и есть. Только на ум вместо комедии всегда приходит скучная до скрежета на зубах дешевая мелодрама. — Оптимизм наше все, — лениво ворочая языком, отвечает Чонгук. — Что обсуждали, пока я не ворвался на вашу старперскую вечеринку? — попросив повторить алкогольный сет, бодро спрашивает Тэхен, и его упорству в попытках разговорить предпочитающего не светиться жнеца можно позавидовать. В прошлом Чонгук оценил бы такое упрямство — в его время подобное считалось исключительным, необходимым для хорошей жизни качеством. В настоящем это утомляет и взывает к чувству непонимания. Он обязательно подумал бы о том, что Тэхен присел на дурь, раз в нем столько энергии к бесполезному занятию, если бы мертвых сшибали спиды. Однако затуманить разум в их случае можно только чем-то, что разливают в подобных барах, а он не выглядит тем, кто носит с собой фляжку и прибухивает украдкой каждый раз, когда его не окружает толпа воздыхателей. Хотя Чонгук уже ничему не удивляется, это не удивило бы тоже. — Скажи он красавчик, — отвечает Джу Сон, вновь забывая о любом этикете, и указывает на Чонгука, практически задевая кончиком пальца его нос. — Определенно, — воодушевляется Тэхен, и вновь хочется закатить глаза — помните, какой сегодня день? Он встает боком, прислоняясь ребрами к барной стойке, сдвигает локоть так, что почти вплотную к собеседнику, и, умостившись на раскрытую ладонь щекой, оказывается к Чонгуку лицом к лицу. Он давит лукавую улыбку, изучая бедные на эмоции черты, и тянет низко: — Конечно, красавчик. Чонгук ненавязчиво — очень даже да — дергается, хватая стопку с текилой, из-за чего Тэхену приходится отстраниться, чтобы не сковывать чужие движения. Он на это лишь разочарованно вздыхает, обращая внимание на бармена, который ни капли не скрывает гадкой ухмылки. — Ты помнишь, как выглядел при жизни? — спрашивает Джу Сон у Тэхена. — Так же, — тот лезет в куртку, выуживает бумажник — у него еще слишком много привычек из человеческой жизни, это часто проскальзывает в повседневных действиях — и, раскрыв его, достает из внутреннего кармашка фотографию. — Вот. Он кладет ту на стойку и придвигает к бармену. Чонгук лишь краем глаза смотрит, улавливая знакомые черты на снимке и еще двух человек, которых не интерпретирует для себя никак. Он на секунду задумывается напомнить Тэхену о том, что наведываться к себе в дом после смерти вообще-то немного не по правилам, а тот явно это сделал, чтобы стащить вещь из прошлого. Но почему-то не опускается до нотаций, все же опрокидывая текилу, которая жжет горло уже меньше, чем предыдущие стопки. — Жизнь несправедлива, — подцепляя фото, заявляет Джу Сон и внимательно рассматривает. Насладившись чужой красотой, он вручает снимок Тэхену с улыбкой. — Тебя точно грохнули за внешность. — Очень может быть, — усмехается тот, пряча снимок. — Жаль, что тебя не могли сфотографировать, — с последним бармен обращается к Чонгуку, поворачивая к нему голову и поигрывая бровями. — Я бы оставил себе твой снимок для одиноких вечеров. Джу Сон дергает полусжатым кулаком в откровенно похабном поступательном жесте, но Чонгук игнорирует подобие на флирт полностью: во-первых, это раздражает не так сильно, как в случае с Тэхеном, и, во-вторых, он прекрасно уведомлен, что у бармена есть спутник потусторонней жизни — весьма развязный молодой домашний дух, от которого некогда скромный полубог понабрался гадких словечек. — Ты умер раньше появления фотографии? — тут же реагирует Тэхен, обращая взор на Чонгука снова. Тот лишь вскидывает пробитую штангой бровь на неуместность вопроса: Тэхен знает, что он старше не только Мина, но и Хосока, а о посмертном возрасте обоих уведомлен прекрасно. Он явно догадывается о примерном периоде чужой смерти, но все равно продолжает корчить несведущего глупца, добиваясь точного ответа. Чонгук понятия не имеет, для чего ему это нужно, однако подыгрывает, никогда не выдавая конкретику. Зачем это делает, понятия не имеет тоже. Джу Сон громко хохочет, за что его награждают двумя взглядами: одним повеселевшим, ироничным и вторым немного раздраженным — надо же, Чонгук думал, Тэхен в принципе раздражаться не умеет. — Что смешного я сказал? — спрашивает тот, и, возможно, обида в его голосе всем вокруг лишь мерещится. — Естественно, ему больше двухсот, — отвечает бармен. — Мы знакомы… Джу Сон щелкает пальцами, пристально смотря на Чонгука с немой просьбой, и тот облегчает ему задачу: — Лет четыреста? — предполагает он, не рассчитывая припомнить точные цифры. В веренице столетий очень просто потеряться. — Около того, — дважды кивает бармен для убедительности. — Ты знаешь, сколько ему? — вперив в бармена пытливый взгляд, говорит Тэхен и, стоит тому с понимающей улыбкой вновь покивать, запрокидывает голову и громко стонет: — Да почему все, кроме меня? — Спроси у Юнги, он тебе расскажет, — фыркает Чонгук. — Я хочу, чтобы рассказал ты, — настаивает Тэхен. Джу Сон в этот момент замечает, как его зовут другие клиенты, и, вынужденный откланяться, спрашивает о дальнейших планах проводников на загул. Чонгук показывает два пальца, в то время как Тэхен — пять, явно собираясь надраться. — У Хосока ты не забыл поинтересовался, — продолжает Чонгук разговор, когда бармен удовлетворяет их просьбу, обновляет лайм на общем блюдце и удаляется к другому концу стойки, где три приметные водные девы точно составят ему не менее — скорее, более — приятную компанию. — Я знал, что он мне не скажет, — жмет плечами Тэхен и, влив в себя еще дозу крепкого пойла, дополняет: — И скажет тебе, что я спрашивал. Чонгук догадывается, какого ответа от него ждут, чтобы продолжить разговор, подобный тому, что однажды уже привел к их единению за закрытыми дверьми в ангельской квартире, поэтому упрямо молчит. Не то чтобы он откровенно против повторения — алкоголь многое решает, да и память ему все же не отшибло, в прошлый раз было, и правда, неплохо, — однако все же опасается, что тогда Тэхен станет еще навязчивее, а это не то, на что хочется нарваться. Его и так слишком много в загробном существовании одного пресыщенного вниманием жнеца. Тэхен не расстраивается. Он скидывает куртку, обнажая смуглые плечи, и бросает кожаную ткань на спинку стоящего рядом барного стула. Усаживается, наконец отодвигаясь на границы приличного расстояния, и упирается ступнями в перекладину снизу. Недолго сохраняет молчание, которое не становится неловким, что для Чонгука тоже всегда странно — между ними никогда не воцаряется чего-то неопределенного. Раздражение, скука, скупое веселье да, но не неловкость. — Что за тема с Кумихо? — все же подает голос Тэхен спустя пару минут, и сейчас его низкий тон не звучит с налетом веселья. Ощущается так, будто кто-то, рулящий историей, выкрутил регулятор серьезности на максимум. — Поинтересуйся у Юнги. — Молчит, как мертвый, — несмешно шутит тот, а после мрачнеет. Его плечи понуро опускаются, а с лица слетает вся напускная беззаботность — Чонгук ни разу не видел его настолько загруженным. Тэхен протяжно выдыхает и едва слышно бормочет: — Он никогда так не закрывался… — Еще бы, ведь это он тогда был единственным выжившим щенком, — и нет, Чонгук не хотел, чтобы это прозвучало настолько злорадно. Но получилось как получилось. Тональность голоса заставляет Тэхена крупно вздрогнуть, и это не ускользает от внимания. Сдвинув брови, Чонгук поворачивается, чтобы видеть его не на периферии, и отчего-то в груди снова зудит, потому что тот кажется по-настоящему расстроенным. И нет ни одной причины, чтобы рассказывать. Ни единственной, даже самой крохотной, чтобы удовлетворить чужое любопытство. История отвратительная, она грязная, в ней много смертей и много вины, которую Чонгук чувствует приглушенно, но все же чувствует — неприятно, будто на уровне солнечного сплетения завелся клубок червей, кусающий за ребра каждый раз, когда фрагменты мрачного дня вспоминаются живо. Причин на честность нет. Но он все равно почему-то говорит, не пытаясь даже себе объяснить зачем. — Триста тринадцать лет назад я забрал возлюбленного одной древней лисицы, — немного хрипло начинает Чонгук. После опрокидывает текилу снова — ему нужно больше смелости для гадкого воспоминания — и смотрит Тэхену в глаза, в которых не находит ни грамма детского любопытства, там лишь сосредоточенность. — Знаешь, насколько преданы Кумихо? — Одна любовь на всю жизнь, все дела, — он машет правой рукой, покручивая запястьем. — Бешеная девка объявила войну департаменту, — Чонгук кивает на чужую осведомленность. — Подстроила бунт заблудших, начальство и почти весь наш отдел отправили на подавление. Она подгадала момент и вырезала оставшихся с трех верхних этажей. — Это возможно? — удивляется Тэхен. — Кумихо сильны, они по могуществу стоят рядом с верховными, к тому же та была очень древней, почти до высшего уровня дотягивала. Заблудшие сами не могут объединиться, у них слишком нарушено мышление, их притягивает прошлая жизнь. Но их может сплотить талантливый лидер из верховных и высших. Такое случается редко, но случается. За время моей службы насчитывается всего три инцидента, последний раз для департамента не прошел бесследно, — Чонгук тяжело вздыхает, вспоминая произошедшее до деталей. Лисица отличилась крайней жестокостью. — Тогда на месте остались только рядовые офисные души, новички из наших и ваш отдел. Выжил единственный белый проводник — совсем зеленый малец, которого отправили за нами, ток кнута мы просто не заметили, у нас самих бойня получилась что надо. — Юнги, да? — едва слышно, почти шепотом догадывается Тэхен, получая вместо ответа лишь кивок. Именно поэтому Чонгук никогда не осуждает Мина за длинный язык. Он не эмпат сотого уровня, однако все же крутится в загробном мире долго и слишком любит наблюдать, чтобы не понимать, какой катастрофой обернулся тот день для новичка. Юнги на тот момент служил в департаменте всего лишь полгода, числился стажером и к ответственным делам не привлекался. Он не был готов к тому, что всех его соратников уничтожат, а он останется единственным выжившим только потому, что в момент грязной расправы его турнули из отдела на поиск тех, кто способен справиться с настолько могущественным противником. Вина уцелевшего, как оказалось, может накрывать и мертвых. — Почему он ненавидит Хосока? — переварив информацию за пару минут, проведенных в диалоге с двумя стопками текилы, спрашивает Тэхен. Одну из стопок он подвигает к Чонгуку, решив поделиться. — Первым, кого Юнги нашел, был Хосок, и он не сообщил об этом Матушке сразу. Юнги считает, что если бы Смерть среагировала быстрее, то лисица стерла бы меньше народа. Ему нужно кого-то винить, он нашел, кого винить. Чонгук пожимает плечами, едва уловимо кривясь. Он все еще не эмпат, да, но мысли о полном стирании из загробного мира часто его несильно пугают. Пост жнеца не кажется отвратительным, когда где-то впереди маячит возможность однажды вернуться к живым. Он понятия не имеет, сколько еще лет — или веков — обязан провести на службе у Смерти, однако идти вперед каждый день помогает осознание того, что где-то там, пусть и очень далеко, ждет продолжение пути в мире, к которому он тянется всем своим темным существом. Когда душа стирается из загробного мира, она испаряется навсегда. Она больше не может рассчитывать на перерождение. Просто исчезает. Бесследно исчезнуть Чонгук боится больше всего на том свете. — Почему Хосок не сказал ей сразу? — продолжает допрос Тэхен, и его серьезный тон как-то противоестественно радует. — Смерть общается не со всеми. Ей нравится понятие субординации. Он сказал мне, я передал Сокджину, и пока мы с Хосоком ловили лисицу, он уже доложил выше. — Кумихо была могущественнее даже вас с Хосоком? — в этот раз Тэхен действительно удивляется сильно. Это в очередной раз доказывает, что Ким прекрасно представляет, насколько стар Чонгук. Годы потустороннего существования определяют силу каждой паранормальной твари, и проводники не исключение. Еще и поэтому белых запоминают редко — они перерождаются раньше, чем становятся полезным хоть для чего-то, кроме своей не самой сложной работы. — Она была старше Сокджина на пару тысячелетий, куда уж нам, — фыркает Чонгук злобно насмешливо. — Мы смогли ее обезвредить вдвоем, пришлось почти целиком обмотать ее кнутами, но убила ее Матушка. Потом еще пятьдесят лет работали сверхурочно, пока новый персонал набирали и обучали. Юнги очень рано стал старшим, он не был к этому готов. Поэтому он такой противный. — Почему у него такой большой срок? — решает Тэхен добиться максимума от допроса сговорчивого не по делу Чонгука. — Он больше трех веков на службе, у нас сотня лет обычно максимум. — Юнги постоянно нарывается, — жмет плечами. — Намджун хоть и добряк, но наказывает всегда справедливо, особенно тогда, когда касаются больной темы, это же ему тогда пришлось восстанавливать отдел. За сегодняшний ляп Юнги заплатит еще десятком лет, скорее всего. Ему просто нужно заткнуться, и коридор в мир живых сразу для него откроется. Тэхен хмыкает, не задавая больше вопросов. Он берет лайм с блюдца и молча обсасывает, потягивая зубами за цедру и рассматривая бутылки на полке за стойкой, которые мерцают отблесками фиолетового. Чонгук тоже не распаляется на слова, задумываясь о том, что вообще-то они могли бы поладить, веди себя тот подобным образом всегда. В целом его близкое нахождение не так уж и напрягает, пока он не начинает посягать на личные границы, то и дело напоминая о том, что дело не только в физике. Чонгук, правда, признает, что Тэхен неплохой парень, пока его не становится слишком много. Но тут же он думает, что сейчас на полете мыслей сказывается выпитый алкоголь. — Как думаешь, сколько Смерти лет? — вновь изрекает Тэхен чуть погодя. — Она старше Ханимим, — отвечает Чонгук. — Думаю, Матушка вечная. — Должен быть кто-то старше Смерти, — задумчиво бормочет Тэхен, поворачивая голову к собеседнику. Он откусывает часть цедры, которая должна быть горькой, но тот не морщится ни на секунду, наслаждаясь и этим. — Жизнь? — Она миф. — Ты тоже миф, — снисходительно замечает Тэхен, а после на его губы наползает коварная улыбка. За секунду до вопроса Чонгук уже знает, что услышит: — Сколько тебе лет? Кто бы сомневался. Чонгук качает головой, вновь глотая ядреное пойло, от которого уже нещадно кружится голова, и слизывает сок лайма с дольки, прихватывая с блюдца. Плохая стратегия, когда находишься рядом с тем, кто давно и упорно хочет — снова — забраться не только под его одежду, но и в голову, но сейчас он об этом не раздумывает. Горечь тяжелых воспоминаний пусть и ощущается скудно, ее все равно хочется перебить. — Я тут подумал… — размышлений в тоне Тэхена проскальзывает больше, и становится даже интересно, что он выдаст на этот раз. — Может, ты гомофоб? Чонгук сначала несколько раз хлопает ресницами, не догоняя чужую реплику, а после громко и открыто смеется — под действием алкоголя сто процентов. Под ним всегда мир воспринимается ярче серого, и он обязательно спился бы за свою тысячу бесцветных лет, если бы был чуть глупее. Предположение Тэхена кажется не просто абсурдным, а откровенно идиотским, особенно после того, чем они занимались буквально несколько месяцев назад. Каждый ведь гомофоб засовывает член в мужской рот, а после седлает хозяина этого самого рта, загоняя обоих до изнеможения. А после еще раз загоняет, когда седлают уже его. Типичные будни каждого гомофоба. — Что смешного я опять сказал? — Тэхен не разделяет веселья, насупившись. — Термин «гомофобия» появился гораздо позже фотографии, — сквозь смех выдавливает Чонгук, но, не заметив понимания на чужом лице, все же поясняет, стоит горлу перестать дергаться хохотом: — Я родился во времена, когда пол не имел никакого значения. Тогда некоторые даже считали гомосексуализм почетным. Тэхен растягивается в довольной улыбке, намекая, что последний ответ — откровенная ошибка в их странной трехлетней игре. — До Чосона, значит, — выдает он, и Чонгук мысленно признает, что ход был хитрым. Тэхен подается чуть вперед, оказываясь ближе к его лицу. — И кто тебя интересовал? Мальчики? Девочки? — Мне всегда было все равно. — А сейчас? — Сейчас тем более. — Лишь бы человек был хороший? — Лишь бы был нечеловек, — уточняет Чонгук. Тэхен вновь лыбится, отодвигаясь. Он прищуривается, выглядя до крайности хитрым. В какой-то степени Чонгуку даже начинает нравиться происходящее. Громкий сигнал о том, что с алкоголем надо бы на сегодня завязывать. — Расскажешь, почему тебе так нравятся живые? — спрашивает Тэхен. Когда ему не отвечают, лишь молча склоняя голову к плечу, тот поясняет: — Ты часто бываешь в барах смертных, постоянно наблюдаешь за ними, когда выдается возможность. И это… — он вновь забывает о личных границах, задирает чужой рукав, обнажая часть татуировок, проводит по нескольким символам кончиками пальцев, а после поднимает руку и цепляет ногтем пирсинг в чужой губе, отчего Чонгук тихо шипит, но его игнорируют, завершая реплику: — красноречивее любых слов. Чонгук понимает чужое любопытство, потому что эти штуки на его теле — дело весьма трудозатратное. Но он и себе до конца не может объяснить, нахрена посвятил кучу времени на такие модификации. Не то чтобы это сделать оказалось прямо совсем невозможно: с полтысячелетия назад в загробном мире придумали, как усовершенствовать краску живых таким образом, чтобы та прижилась в татуировках на теле-иллюзии. Найти нужных мастеров еще через пару сотен лет оказалось почти просто, и в случае с росписью даже имелась слегка объяснимая причина — одинокий кнут жнеца, отпечатанный черным на теле, раздражал чуть сильнее, чем охренеть как. С пирсингом вышло сложнее. Чонгук все же был бессмертным, и ранить его каким-либо образом при помощи методов живых — невозможно. Но и тут нашлись умельцы во времена расцвета панк-культуры, он просто в один момент наткнулся на подходящих нелюдей и сделал кучу дыр черт его знает по какой причине. Скорее всего, просто сказалась скука. И невозможность вскрыть вены, когда загробный мир надоел до чертиков, быть может. А может, Тэхен прав, и это просто дань живым. Какой-нибудь талантливый психотерапевт обязательно разложил бы его на атомы, анализируя, однако их в загробной тени водится не то чтобы много. Чонгук и одного не знает, а если бы даже знал, в гости захаживать не стал бы. Потому, что по большей части ему плевать на все, помните? — В твоем амплуа такая привязанность выглядит иронично, — вновь напоминает о себе Тэхен, так и не дождавшись ответа, и цепляет одно из многочисленных колец в ухе, просовывая в него узловатый палец. — Ненавижу все ироничное. Алкоголь шепчет о том, что его собеседник весьма неплох в делах, что ниже пояса, но Чонгук все еще не хочет помогать пойлу в своей крови, поэтому отмахивается от чужих прикосновений, чуть отодвигаясь. Тэхена это почему-то расстраивает больше всего, что уже сегодня между ними случилось. Он тяжело вздыхает и, поднявшись, приближается к Чонгуку на расстояние дыхания. — Ты нравишься мне, Чонгук. Концепт «от ненависти до любви» давно не в моде, давай проскочим ненужные стадии? Хватит постоянно разбивать мне сердце. И это как спусковой крючок. Последнее дружелюбие испаряется по щелчку, потому что, совершенно не подозревая, Тэхен бьет по единственной ране, которая ощущается чуть сильнее скудного. Но он не останавливается, лишь подливая в огонь зарождающегося раздражения керосина. Он аккуратно — почти нежно — берет чужое запястье и притягивает к своей груди. Чонгук морщится, ощущая, как под ладонью заполошно бьется сердце. Он смотрит на развязную ухмылку, которая лишь бравада, ведь грудь достаточно вибрирует, чтобы выдавать правду. Он высвобождается из захвата, и Тэхен почти успевает напустить на лицо еще более самоуверенное выражение, за которым всегда прячет очередное расстройство отказом, но его глаза широко распахиваются, когда его цапают за руку в ответ. Чонгук повторяет прошлые движения, укладывая длинные, богически красивые — да простят его боги чужих религий — пальцы на собственную молчащую грудь. Там, под плотными тканями и твердыми мышцами сердце поразительно спокойно, оно именно такое, каким должно быть у мертвецов, но мертво по несправедливости только у одного из них. Тэхен, выдыхая сквозь зубы, стискивает пальцами черноту футболки так сильно, что слышится тихий треск нитей. В месте соприкосновения начинает непривычно зудеть, и хочется расцарапать кожу, лишь бы выскрести странное ощущение из себя. И пусть снова только мерещится, все равно лишний раз напоминает о безмолвии важного органа. — Вот почему мне нравятся живые, Тэхен, — цедит Чонгук, напоследок сдавливая худое запястье. Он отбрасывает чужую руку, опрокидывает финальную стопку текилы, совершенно забыв о лайме, и безмолвно удаляется, все еще чувствуя — как и всегда — вес чужого взгляда меж лопаток. И не видит, что эмоция, с которой на него смотрит Тэхен, меняется. Иначе, обнаружив там горькое сочувствие, разозлился бы сильнее. И быть может, зуд в груди стал бы полноценным первым стуком. На выходе из бара Чонгук сильно сталкивается с каким-то громилой, на что тот хватает его за плечо, рыча: — Хочешь умереть? Чонгук не иронизирует по поводу и без, даже не оборачивается, а молча активирует кнут. Тот сползает с предплечья и, оказавшись в кулаке, начинает мерцать синими искрами. От него тут же отшатываются, и он покидает бар, даже немного жалея, что дальше провоцировать его не стали. Ему бы хотелось.