Напьемся?
7 апреля 2024 г., 10:18
После неловкого завершения разговора в баре их общение с Тэхеном меняется. Теперь Ким предельно вежлив, тактичен, своим обществом не напрягает, лишь смотрит пристально в самую душу, когда они видятся, но и это происходит так редко, что Чонгук думает — его избегают. Он не то чтобы это прямо откровенно замечает, лишь изредка задумывается, что навязчивого белого проводника в его жизни как-то резко стало меньше. Он продолжает не жить по привычному распорядку: начинает утро с банши, приходит в ЖиС и обменивается подколами с Хосоком, иногда разговаривает с Юнги — тот пока больше не пытается задеть кого-то прошлым, — таскает души на суд, а после смены вновь и вновь вливается в толпы живых, наблюдая за чужими судьбами со стороны.
Но в груди поселяется какая-то странная тоска, которая не походит на то, что обычно «красит» жизнь-смерть Чонгука. Она острее и никак не проходит. За ребрами будто обосновалось с пару игл, которые то и дело цепляют мышцы изнутри и колют неприятно. Или же это напоминает чувство голода, вот только ему уже давно не требуется пища, поэтому напрягает.
Чонгук старается и об этом чаще нужного не задумываться.
А после происходит то, что переворачивает все с ног на голову и пугает так сильно, как, кажется, не бывало и до его кончины. Даже тогда, когда его смертная жизнь окрасилась настолько густо-черными красками, что и Матушка позавидовала бы.
День начинается обычно: банши, Хосок, работа, бесконечный поток мертвых душ. Но на последнее задание они попадают вместе с Тэхеном, и уже это не вписывается в общую картину — они не оказывались наедине несколько недель и им неловко даже здороваться. В груди снова зудит, и Чонгук отводит взгляд от пристального чужого, который впивается в его лицо так, будто перед Тэхеном какая-то удивительная до абсурда хрень.
Они почти не обмениваются репликами. Тэхен нарушает многолетнюю традицию и совсем не балаболит, пристально наблюдая за разворачивающимися перед ними, спрятанным в загробной тени, событиями. Они следят за облавой на наркоторговца, и их работа — это два мужчины, один из которых в полицейской форме, а второй в черной толстовке с вульгарными надписями кислотных оттенков на груди. Оба участника пострадают, у обоих остановится сердце, вот только у одного из них желание жизни настолько велико, чтобы вновь запустить важный орган.
К сожалению, эта ситуация — не про справедливость.
Чонгук должен забрать полицейского, в то время как Тэхену придется обрадовать преступника. И пусть потом тот, скорее всего, попадет в тюрьму — помимо погибшего в едва освещенном проулке еще трое стражей правопорядка, — все же такое распределение судеб отвратительно.
Но Чонгук давно знает о том, как Смерть неизбирательна.
Все происходит быстро. Неприятного вида наркоторговец оказывается слишком близко к полицейскому и достает из кармана короткий нож, который всаживает противнику ровно меж ребер. Раздается выстрел от другого полицейского — тоже прицельный, однако недостаточно, чтобы убить, хватает лишь критически ранить.
Смерть справляется со своей работой мгновенно, время отсчитывает секунды в сбавленном ритме для того, чтобы проводники закончили. Живые полицейские двигаются в слоумо, капли дождя тоже замедляются, мерцая в тусклом свете заката и пыльных фонарей, и картина могла бы показаться красивой, если бы хоть кто-то тут оказался настолько извращенцем, чтобы насладиться.
У Чонгука не возникает проблем с тем, чтобы договориться с душой. Полицейский — молодой мужчина, чуть младше Тэхена по внешнему виду — на редкость покладист, он понимает сразу, что происходит, и молча, лишь с едкой горечью на лице протягивает руки на манер того, как обычно это делают, чтобы застегнуть на запястьях наручники. Он тихо шипит, когда кнут обвивается, впиваясь в кожу и мерцая синей связью жнеца и души, но все так же сохраняет молчание. Ступает, куда велено, даже не оборачиваясь.
Зато это делает Чонгук, и зуд в груди точит клыки, когда он замечает, как трясутся руки Тэхена, пока тот слушает радостные вопли преступника. Тот тоже не то чтобы достаточно взрослый — ему лет двадцать пять, быть может, вряд ли больше. Он воодушевлен, с гадкой улыбкой смотрит в спину погибшему по его вине полицейскому и даже немного пританцовывает.
Чонгук отворачивается ровно в тот момент, когда проулок озаряется розоватым светом возвращения души в тело, где сердце вновь начинается биться.
День вообще ни разу не про справедливость, да.
Чонгук почти забывает о произошедшем на последнем задании и том, как убито выглядел Тэхен. Он быстро заполняет нужные документы, передает смену напарнику из ночного патруля и спускается на улицу. Вдыхая свежий воздух, он тянет уголки губ вверх. У него в планах наведаться в центральный парк и понаблюдать за детьми — один из его любимых вечерних досугов. Со стороны он, наверное, напоминает безбожного педофила, но на самом деле просто восторгается чужой непосредственностью. У него куча приятных ассоциативных рядов, которые отдают горечью, но в то же время позволяют ночью легче уснуть, потонув в счастливых воспоминаниях о далеком прошлом.
На улице он застает Тэхена и сбивается с уверенного шага. Тот, похоже, уже тоже разобрался с бюрократическими проволочками — кто бы знал, что в загробном мире таким тоже страдают, — но домой почему-то не удаляется, да и общества своих веселых коллег избегает. Он тихо сидит на поребрике рядом с крыльцом департамента, сжавшись так, что с виду кажется, что даже ширина его плеч осунулась. Он смотрит остекленевше вперед, поднося тонкую сигарету ко рту, и это не первый раз, когда Чонгук видит его курящим — тот балуется табаком сразу после оргазма, — однако сейчас это выглядит скорее отчаянием, чем наслаждением.
Выглядит чем-то неправильным.
Чонгук молча подсаживается рядом, без слов понимая причину разбитости белого проводника — Тэхен еще слишком мало служит в департаменте, чтобы привыкнуть к подобным сегодняшней ситуациям. К сожалению, такое не становится в их работе редкостью. Чонгук постоянно забирает не тех, кого, по правилам справедливости, стоило бы. Он бесчисленное множество раз наблюдал за тем, как выживают те, для кого и Ад послужил бы не самым достойным наказанием, и его это мало трогает.
Но и сердце у него, в отличие от сердца Тэхена, не бьется.
Чонгук тоже закуривает; его не удостаивают и крохой внимания. Мимо них снуют другие служащие дневного патруля, которые окидывают их заинтересованными взглядами, но никто не приближается — несмотря на то, что с Тэхеном тут приятельствует почти каждый, темная аура жнеца пугает их сильнее чужой несмолкаемой почти никогда доброжелательности. И сейчас это даже импонирует, потому что Тэхену явно не улыбается ни с кем разговаривать, а Чонгуку хочется помочь.
О причинах такого альтруизма он у себя не спрашивает.
Чонгук все так же молча изучает чужой профиль, обнаруживая, что впервые так ясно видит детали. Он помнит внешность Тэхена обобщенно, как единую красивую картинку, которую рассматриваешь вроде как вблизи, но расфокусировано. Сейчас же он примечает мелочи — несовершенства, которые добавляют образу целостности. Это как обнаружить границы у фрагментов пазла, но такие, которые видны только при ближайшем рассмотрении — не обшарпанные, идеально подходящие друг другу, намекающие, что общее изображение появилось благодаря кропотливой работе, но не дающие об этом знать каждому случайному зрителю, не отличающемуся особым вниманием.
Чонгуку такое сравнение кажется по-настоящему красивым, которым хочется насладиться чуть дольше пары секунд. Он не может отвлечься даже на то, что зуд в груди щекочет странным теплом, не то что на мысли о том, что происходящее — странно критически.
— Теперь понимаю, почему это наказание, — подает голос Тэхен, выпуская порцию едкого дыма носом себе под ноги, и его тон звучит сухим, будто бы обезвоженным. — Раньше никак не мог смириться с тем, что не получаю по заслугам, даже, грешным делом, размышлял о том, что хотел бы попасть в Ад, — он запрокидывает голову, устремляя взор на быстро темнеющее небо. — Сейчас не уверен, что там было бы хуже, чем смотреть на такое постоянно.
Голая откровенность добавляет еще пару фигурных фрагментов в общую картину, и это слишком ярко напоминает о том, что, по факту, Чонгук ничего не знает о сидящем рядом мужчине кроме крох биографии и напускного поведения — почти ни черта, на самом деле.
— Там хуже, — отвечает Чонгук, разминая сигарету пальцами; он пристально смотрит на то, как уголек деформируется, почти соскальзывая с кончика. Вновь затягивается, не позволяя отраве, которая никак не вредит телу-иллюзии, потухнуть. — И дольше.
— Сколько таким, как ты, пришлось бы мучиться в Аду? — реплика не кажется по-настоящему заинтересованной, Тэхен, скорее, просто поддерживает разговор, убегая от тоскливых мыслей.
— За убийство в среднем накидывают сотню лет, — хмыкает Чонгук. — Так что каждому из моего отдела присудили бы не меньше пары тысячелетий.
— Скольких убил ты? — интересуется Тэхен, и этот вопрос не звучит так отстраненно.
Отчего-то зуд в груди чувствуется отчетливее.
— Ровно на два, — информирует в первый раз кристально честно.
Их взгляды пересекаются, и Чонгук задерживает имитацию дыхания, не видя в чужих радужках осуждения. Он ожидал именно его, опираясь на то, как сильно Тэхен переживает из-за несправедливости Жизни и Смерти, однако… не получает этого.
И происходит что-то откровенно странное. Зуд скручивает воронку на уровне груди так сильно, что становится больно — режет меж ребер нещадно. Это почти невыносимо, что для жнеца, отвыкшего от любой боли, кроме той, что приносит с собой оживший кнут, непривычно до крайности.
Чонгук старается перебить странное ощущение новым затягом, но стоит пропустить дым в иллюзорные легкие, как грудь содрогается чем-то, что слишком напоминает стук сердца. Он слышит звук отчетливо, ощущает его всеми натянутыми нервами и давится остатками дыма в трахее, громко закашливаясь.
Какой гребаной Смерти?
Руки крупно вздрагивают, недокуренная сигарета валится на землю, пока легкие жжет кашлем. Тэхен хлопает по его спине, отчего зуд в груди разливается еще невыносимее. Новых стуков нет, но изнутри будто бы жрут опарыши — таких едких ощущений Чонгук не испытывал, кажется, никогда за весь период загробной службы.
Ему удается успокоиться только через пару минут, в которые Тэхен продолжал уже не похлопывать, а ненавязчиво поглаживать его меж лопаток. Когда Чонгук поднимает голову и ловит чужой взор, он видит слишком много искреннего беспокойства.
Становится хуже.
— Напьемся? — спрашивает Тэхен, не скрывая горечи в пополам с озабоченностью, и это отдает новым стуком за ребрами — уже не таким болезненным, но гораздо громче.
И это, по-честному, пугает Чонгука до усрачки. Ему точно не кажется, сердцебиение бьет колоколом по вискам. Он отшатывается так стремительно, будто боится заразиться чем-то смертельным, распахнутыми глазами смотрит на невольного свидетеля, и на языке горчит. Это пугает еще больше, потому что неожиданно и чертовски — чертовски — сильно.
Чонгук поднимается, отступает на шаг, еще на один, а после разворачивается и уходит, прислушиваясь к тому, как в груди смолкает. Где-то за спиной остается разбитый загробной моралью белый проводник, и это искрит под кожей тоской, виной, одиночеством и целым спектром незнакомых эмоций, которые давно забылись. Которые он не должен был вспомнить вплоть до перерождения.
Следующие недели проходят под лозунгом: «Паника».
Первую ночь после инцидента Чонгук проводит без сна — для проводников тот не обязателен, но возможен, чем он раньше активно пользовался, потому что забытье казалось приятным, а сейчас как-то резко перехотел. Он никак не может сомкнуть глаз, пялясь в потолок и раздумывая о произошедшем, и не прерывает мысли даже тогда, когда за стенкой начинает орать банши. Он ее совсем не слышит.
Днем он замечает Тэхена издали, тот смотрит на него все так же обеспокоено, и Чонгук просто скрывается за углом, отдав предпочтение лестнице вместо лифта. Он пытается разгрести хлам и в голове, и в груди.
У него закономерно не получается.
Чонгук никогда не слышал о том, чтобы у жнецов после нововведения в уставе департамента начинало биться сердце. Это противоестественно и Сиван его знает, чем грозит, если станет известно в широких кругах. Он обязательно спросил бы совета у более опытных — обратился бы к Сокджину, например, — но покоя не дает вопрос о том, что с ним сделают, если ожившее сердцебиение входит в разряд аномальных происшествий.
Чонгук боится, что его сотрут.
Он успевает еще с пару раз демонстративно ускользнуть от Тэхена, прежде чем тот перестает пытаться к нему приблизиться. Огонь в чужих глазах затухает, и Чонгук очень хочет игнорировать это так же, как раньше, если бы не одно но…
Когда это происходит, сердце бьется о ребра вновь.
Чонгук больше не спит. Он слоняется по углам квартиры, забывает о том, что обожает наблюдать за живыми, и накручивает себя сильнее. Сердце с каждым днем все чаще реагирует на присутствие одного примечательного проводника, и он меняется сменами с ночным напарником, чтобы избежать любого контакта.
Он все глубже тонет в панике.
Так продолжается две недели, после которых Сокджин вызывает его на ковер и отчитывает. Чонгук откровенно расслабился и все время косячит — за эти дни он упустил с десяток душ, а остальных заставил мучиться, совсем перестав имитировать сострадание. Верховный темный проводник принудительно возвращает его в дневную смену, назидательно советуя взять себя в руки, и вынуждает Хосока следить за другом до тех пор, пока тот не придет в норму.
Чонгук уже не знает, что такое норма и сможет ли когда-то ее вновь найти.
Сердце стучит каждый раз, стоит его взгляду пересечься с чужим, уже не жаждущим оказаться ближе, но все еще внимательным.
Наряду со страхом его ни на секунду не покидает тоска. Та самая, которая уже накрывала с головой, стоило Тэхену отстраниться, только теперь та концентрированная, густая. Она подавляет, погребает под собой, натягивает каждое сухожилие и оседает на искусанных губах тупой болью. Она сковывает по рукам и ногам, толкает в самые отдаленные углы, требуя уединения ото всех, кроме одного-единственного нечеловека, и Чонгука от нее даже тошнит временами, что опять же физиологически невозможно, но у него сердце вдруг биться начало, он уже не верит в понятие «невозможно».
Одинокими вечерами ему кажется, что он начинает сходить с ума, воскрешая фрагменты их трехлетнего общения с Тэхеном. Он решает, что окончательно двинулся, когда сердце начинает отзываться не только на присутствие, но и на эти самые воспоминания.
Еще через неделю Судьба решает его добить. На очередной планерке, на которой Чонгук не слышит почти никого, оглушенный стуком в груди, их с Тэхеном назначают на совместное задание.
Чонгук считает, что не вывезет, но кто его спрашивает.
— Эта милашка явно твоя, — щебечет Чимин умилительно, протягивая Тэхену бумаги. Тот просто прячет документ в карман, даже взглядом не удостоив, он тупо смотрит в стену, игнорируя присутствие одного жнеца. — А этот неприятный тип точно твой.
Чимин вручает досье Чонгуку, и тот изучает фотографию абсолютно пустым взором. Он пытается читать скудные строки, но буквы не складываются в понятные слова. Информация просто не усваивается.
Чонгук тяжело вздыхает и прячет документ к остальным. Без слов поднимается и первым удаляется с планерки, не оборачиваясь и не замечая горечь на чужом лице, когда его спину провожают пристально. У него есть восемь часов, чтобы подготовиться к минутам наедине, которые он, вполне возможно, просто не выдержит и повесится на собственном кнуте.
Чонгук пытается припомнить, опускался ли хоть один жнец до настолько несуразного суицида, и искренне раздумывает над перспективами.
Вот настолько все плохо.
Ближе к вечеру они с Тэхеном встречаются недалеко от нужного им домика, и Чонгук так и не удосуживается к этому времени изучить бумаги. Он откладывает до последнего, решив, что с тысячелетним опытом за спиной вполне способен сориентироваться на месте.
Он приветствует Тэхена молчаливым кивком, сгорая от неловкости — еще одно совсем забытое для него ощущение.
Сердце начинает тихо стучать, стоит им оказаться на расстоянии десяти шагов друг от друга, и Чонгук мысленно молится богам всех известных ему религий, чтобы никто не услышал аномального звука. Ему хочется надеяться, что даже тогда тот его не выдаст верховному, но… в его жизни-смерти сейчас происходит какая-то катастрофа, в которой места надежде нет.
— Как дела? — нарушает трехнедельное молчание Тэхен очень тихо, робко. Он заламывает пальцы, косится украдкой и будто бы боится чужой реакции.
Чонгук боится тоже.
— Нормально, — бросает сухо, идя вперед в загробной тени, и слышит сбоку протяжный выдох — похоже, Тэхена слишком удивляет далекий от привычного ответ.
Возможно, поэтому больше он ничего и не спрашивает.
Они в молчаливой неловкости проходят мимо двух полицейских, которые, рассредоточившись перед крохотным ветхим домиком, прячутся за открытыми дверьми машины, вооружаясь. Не успевший информационно подготовиться Чонгук понимает, что они снова — как и в прошлый раз — оказались на какой-то облаве. Он мельком глядит на фото на документах, достав те из кармана, чтобы убедиться, что его подопечный не полицейский.
Мерзкого вида мужчина под сорок на стража правопорядка не тянет.
— Как сюда ребенка занесло, — полувопросительно бормочет под нос Тэхен, когда они проходят сквозь дверь.
Внутри темно и пахнет затхлостью. Стены покрыты грязно-серыми, местами облезлыми обоями, пол выглядит настолько древним, что точно скулил бы на каждый шаг скрипом, если бы по нему ступали живые. Окна глухо зашторены, в коридоре стоит противная тишина, лишь вдали раздаются два едва слышных мужских голоса, которые о чем-то спорят повышенным шепотом. Когда проводники оказываются в нужной комнате, ориентируясь по звукам чужого конфликта, оба замирают на пороге, шокированные увиденным.
Своего клиента Чонгук узнает сразу — тот примечательно отвратительный. Он грузный, неухоженный, его темные волосы отросли криво и падают на лицо сальными прядями, а борода спуталась мерзкими колтунами. Второй мужчина, которого нет в их с Тэхеном списках, напротив, выглядит с иголочки: он моложе, на нем строгий костюм, выкрашенные светлым пряди уложены волосок к волоску, а чистовыбритое лицо лощеное и надменное.
Однако в ступор вгоняет распластанная на кровати маленькая девочка — ей лет семь от силы. Она истощена, на худеньком обнаженном теле сквозь бледную кожу просвечивают кости. Ее глаза прикрыты, а на губах пузырится кровь с каждым рваным выдохом — малышка держится едва-едва, ее грудь практически не шевелится. И хуже всего смотрятся багровые разводы на нижней части тела — ими покрыты раздвинутые бедра, в тазовые косточки втерты кровавые следы крупных ладоней. Россыпь мерзких отпечатков тянется вверх и заканчивается алыми пятнами на шее и около губ.
В воздухе витает аромат насилия.
Если бы это было возможно физически, Чонгука обязательно стошнило бы. Он пристально смотрит на девочку с пару секунд, ловя страшные флэшбеки, а после быстро отворачивается, ощущая, как сердцебиение ускоряется. Он слышит тяжелое дыхание Тэхена, который подходит к кровати, а сам разглядывает мужчин, заломив брови. Те спорят о полицейских, из разговора становится предельно ясно, что клиент жнеца — всего лишь пешка, тот, кто удерживал ребенка, следил и при необходимости подлечивал, сохраняя едва теплящуюся после десятков надругательств жизнь, пока беззащитностью малышки на протяжении нескольких месяцев с завидной регулярностью пользовался второй. Хочется заблевать в этом доме каждый угол, потому что происходящее для Чонгука, который родился тысячу лет назад и сталкивался в еще-жизни с подобным часто, самый сильный триггер.
Хочется задушить кнутом обоих мужчин.
Дальше события разворачиваются очень быстро. Мужчины о чем-то спорят, когда с улицы раздаются призывы полиции в громкоговоритель о сдаче. Лощеный пытается ретироваться, но второй хватает его за руки, за что сразу получает три ножевых в живот и валится — как появился клинок, даже проводники не заметили. Лощеный подходит к девочке, гладит ее с сальной улыбкой по щеке тыльной стороной ладони; стоящий рядом Тэхен брезгливо кривится. После мужчина вздыхает и вылезает через окно, и хочется взвыть, потому что полиция явно облажалась, проигнорировав окружение.
Будь Чонгук живым, обязательно накатал бы жалобу.
Они бессильно наблюдают за тем, как третий участник событий скрывается в прилеске. Где-то сзади громко трещит дверь, полиция вваливается в дом. Чонгука потрясывает, ему хочется сорваться и утащить живого преступника в Ад, и, стоит ему бездумно сделать шаг к окну, Тэхен хватает его за руку, останавливая. Он качает головой, запрещая глупости, хотя сам выглядит не то чтобы смирившимся с раскладом Судьбы. Он указывает на тех, с кем им нужно разобраться в почти-застывшие-секунды.
Чонгук тяжело вздыхает и, аккуратно освободив запястье, сильно трет лицо, собираясь с мыслями. Он оборачивается к лежащему на полу мужчине, грудь которого вздымается рвано. Подходит и хмурится, когда кнут не реагирует должным образом — тот вьется уже долго, причиняет боль, но при приближении к душе, которая вот-вот должна покинуть тело, не светится. Он достает бумаги и впервые изучает их внимательно. Его сердце — все еще стучащее тихо, но быстро — разгоняется до ненормального темпа, пропустив пару ударов, когда нужная строчка все же обрабатывается мозгом и формирует нужную для работы картинку событий.
Чонгук отходит от мужчины, приближается к девочке, которая пока еще дышит — уже практически незаметно. Рядом с кроватью сидит на корточках Тэхен и еще не понимает, что они снова оказались там, где справедливости нет.
— Тэхен, — зовет Чонгук тихо, и тот поднимает голову.
Когда ему без слов протягивают нужную бумагу, он хмурится. А после, обнаружив подмену, вскакивает. Он рывком достает свои документы и, найдя там отметку о том, что девочка — клиентка жнеца, шипит. Мотает головой, отступая на шаг.
А Чонгук, кажется, не может больше дышать.
Он смотрит на девчонку и видит в ней свое прошлое. Грудь окровавленного ребенка едва-едва вздымается, кнут мерцает синим, сигнализируя, что счет пошел на секунды, и хочется отчаянно выть, потому что Чонгук чувствует то, что не ощущал тысячу лет — бескомпромиссное бессилие. Малышка светлокожая и черноволосая — и это как удар под дых, потому что слишком напоминает.
Девочка и мужчина, по гадкой иронии, перестают дышать одновременно. Смерть проносится так же быстро, как и всегда, но в этот раз Чонгуку удается рассмотреть сочувствие в ее бледных чертах, прежде чем она скрывается, удаляясь на жатву в другое место.
Чонгук не может даже краем глаза наблюдать за тем, как Тэхен общается с материализовавшейся душой мужчины, лишь улавливает холодный, но подрагивающий тон. Он фоном слышит замедленные речи живых — в других обстоятельствах обязательно пошутил бы о смешном звучании. Где-то за его спиной один из полицейских оказывает раненому мужчине первую помощь — которая сработает, как бы грустно ни звучало, — а Чонгук, замерев на месте, смотрит в упор на душу девочки, которая не понимает, что происходит. Она вертит головой из стороны в сторону, а после замечает собственное тело, над которым суетится второй полицейский в попытке удержать в жизни, и хрупкая фигурка застывает без единого движения — будто бы обдали жидким азотом, замораживая в секунду.
Чонгуку нужно взять себя в руки хоть как-то, но перед ним ровно то, что он видел тысячу лет назад за пару дней до смерти, а после и на первом задании в звании темного проводника.
— Я умерла, да? — поразительно по-взрослому спрашивает девочка. Чонгук смотрит на нее сквозь влажную пелену и кивает едва-едва, не находя сил на полноценный утвердительный жест. Невыносимо. — Там будет лучше?
Она не истерит, по ее щекам не ползет ни единой слезинки. Она кажется хладнокровной, и Чонгук боится даже представить, через что ей пришлось пройти, чтобы реагировать на конец жизни настолько спокойно. Его сердце все еще стучит загнано, в глотке погано горько, и загробное существование еще никогда не воспринималось таким отвратительным.
— В следующей жизни будет лучше, — он наскребает в себе крохи смелости, чтобы произнести это хотя бы с намеком на ровность. — Она наступит быстрее, чем ты думаешь.
Чонгук приближается к девочке, стараясь унять дрожь, которая колотит пальцы, и присаживается на корточки, оказываясь с ней практически одного роста.
— Не хочу, чтобы мама плакала, — тихо шепчет та. Ее лицо все так же сухо, чем тот, кто должен отвести ее на суд, похвастаться не может — он ощущает, как по щекам стекает влага. Девочка робко касается его лица холодными ладонями, стирая мокрые дорожки. — Ты тоже не плачь.
И это, Сиван раздери, почти дословная цитата. Чонгук опускает голову, скрывая от малышки то, что она слишком сильное напоминание о незажившем. Через секунду ему на плечи опускаются хрупкие ручки, и девочка его обнимает. А после, выдав ему немного времени на смирение, послушно позволяет окольцевать себя кнутом и увести оттуда, где она провела худшие — и последние — месяцы жизни.
Прежде чем удалиться, Чонгук пересекается взглядом с разбитым Тэхеном и вымучено улыбается, оставляя его в одиночку дожидаться, пока мужчину откачают.
Они встречаются позже, практически покадрово повторяя похожую сцену, только теперь Чонгук оказывается первым перед зданием департамента и опускается на поребрик. Он успевает выкурить три сигареты до того, как Тэхен, закончив с обязанностями, к нему присоединяется. Они сидят плечом к плечу недолго, каждый молчит, переваривая сегодняшний день.
А после Чонгук дублирует чужой вопрос, не готовый хотя бы на секунду остаться в одиночестве:
— Напьемся?
Тэхен безжизненно кивает, они без слов договариваются, что не нуждаются в обществе кого-то еще. Чонгук ведет его к себе, оставляя мотоцикл пылиться ночью у департамента — отчаянно хочется прогуляться под накрапывающим дождем. В пути они практически не разговаривают, лишь обмолвившись о том, что подходящее пойло у него в квартире есть, а ничего другого им в эти часы не требуется. Комфортно — что, опять же, становится странным — и так вполне.
Тэхен смотрится в его пристанище инородно, но в то же время абсурдно правильно. Чонгук не может объяснить это ощущение. В его обители никогда не появлялись посторонние, он торчит здесь уже десять лет, и за все годы даже Хосок не удостоился чести узнать, как живет друг.
Тэхену же… ему снова хватило катастрофически мало времени.
Он немного расшевеливается, изучая обжитые квадратные метры. У Чонгука мало личных вещей, но и этого достаточно, чтобы полностью увлечь. Он сначала изучает ванную, сухо пошутив над тем, что в той слишком много средств смертных, которыми тут пользуются тоже ради того, чтобы приблизиться к живым. На пару секунд заглядывает в спальню, а после медленно вышагивает по гостиной, внимательно читая названия книг на полках квартиры.
Чонгук, прижавшись плечом к косяку и сложив руки на груди, молча наблюдает.
Напряжение постепенно отпускает. В отличие от колючей тоски, но и она должна пройти. По крайней мере, Чонгук на это надеется, прислушиваясь к сердцебиению, которое так и не заглохло, лишь стало размеренным.
Комфортным.
— У тебя миленько, — выносит вердикт Тэхен, и ему даже удается выдавить улыбку. Он смотрит с благодарностью, которую не озвучивает, лишь выражает искрами в глазах, что там слишком давно не мерцали. Затем встряхивает головой, отчего волосы треплются сильнее, и улыбается радостнее. — Мы собирались напиться.
Чонгук без слов кивает в сторону кухни, Тэхен проходит мимо него. Он присвистывает, оценив большое помещение, которое для готовки не применялось ни единого разочка. Заглядывает в холодильник и тихо хмыкает, не обнаружив там не то что повешенных мышей, но даже света — зачем включать то, чем никто не пользуется? Подходит к окну и растягивает губы в широкой улыбке, наслаждаясь видом, от которого сам Чонгук тащится ежедневно: у него прекрасный обзор на оживленные улицы и цветущие парки.
Чонгук тем временем зажигает лишь тусклую подсветку над ненужной ему зоной готовки, с одной из полок достает бутылку крайне древнего загробного вискаря. Он уже не помнит, для чего хранил такой раритет, но считает, что пусть повод сегодня не самый приятный, все же подходящий. У него даже находятся бокалы, которые остались от предыдущих хозяев, и, разлив пойло на два пальца в каждый, Чонгук тяжело опускается на высокий стул, наблюдая, как Тэхен, забыв о виде из окна, усаживается напротив — между ними остается лишь тонкая полоска гранитной барной стойки.
Они оба выпивают залпом.
— Неплохо, — одобряет Тэхен, толкая стакан к Чонгуку.
Тот молча обновляет порции, которые уже глушатся медленнее.
Они долго сидят в тишине.
— Сколько ты служишь в департаменте? — допив второй бокал, спрашивает Тэхен и придвигает к себе бутылку. Но о стакане забывает, скользя по длинному ребристому горлышку кончиками пальцев.
Сердце гулко бьется. Чонгук глубоко вдыхает и зажмуривается. Вопрос все тот же, что и сотни раз до этого, но совсем не раздражает. Хочется рассказать. Озвучить все то, что так сильно связано с перенесенным на сегодняшней смене.
И почему-то откровенничать хочется именно с этим нечеловеком.
Стоит перестать удивляться подобным порывам, наверное?
— Я умер под конец второй Коре-киданьской войны, — посмотрев прямо, говорит Чонгук.
Глаза напротив пораженно распахиваются, когда Тэхен, наконец, получает почти точность — судя по выражению лица, он совсем не ожидал честности, рассчитывая снова абстрагироваться от реальности отвлеченной перебранкой. Его кулаки сжимаются, и Чонгук хочет понять, о чем тот думает, в той же степени, в какой и не хочет — интерес вступает в спор со страхом. Страхом перед неизвестностью, которая до сих пор едва слышно стучит за ребрами — уже несколько часов на протяжении дня, впервые сердце не замирает так долго.
Тэхен глотает прямо из бутылки, после кривя красивое лицо — алкоголь действительно добротный.
— Кого ты убил?
— Старшего сына императора, — Чонгук не знает, зачем говорит правду. Как не знает и то, почему сердце в груди разгоняется с каждой секундой контакта глаза в глаза. — Трех его близких друзей, — он делает глоток из бокала и, отставив тот на барную стойку, загибает два пальца, следом загибая еще два, когда перечисляет остальные группы: — Девять личных слуг и семерых наложниц.
— Почему? — спрашивает дрожащим тоном, будто догадываясь, что причина была веской настолько, насколько вообще может.
— Я был конюхом при дворе, — Чонгук опускает взгляд к узорам на серой барной стойке и отслеживает их путь кончиком указательного пальца, прокручивая в голове события своей жизни, которые, несмотря на столетия после, помнит так, будто те произошли только вчера. — Мои родители погибли, когда мне только стукнуло семнадцать, я остался с двухлетней сестрой на руках. Мне хорошо платили, поэтому жили мы не так уж и плохо. Но потом все пошло наперекосяк, и мы погибли практически одновременно. На момент нашей смерти Соен исполнилось всего восемь.
Сейчас, когда он рассказывает вслух, история кажется гораздо отвратительнее, чем раньше. Чонгук на самом деле очень любит устои современного мира, потому что они… отдают хоть какими-то намеками на мораль? В его время такое было редкостью. Сильные мира сего, конечно, что тогда, что сейчас позволяли себе больше простых смертных, но все же многих из них теперь наказывают. Меньше людей погибают так жестоко, как на глазах Чонгука в его молодости — он видел сотни безжалостных убийств. Что говорить, его собственная казнь стала одной из самых изощренных.
Но сильнее всего его радует современное отношение к детям. Сейчас то, что произошло с его сестрой, никто не считает нормой. Это больше не кажется обыденностью. В его тысячелетии растление восьмилетней девочки не признавалось чем-то из ряда вон. Тогда даже понятия «возраст согласия» не существовало. Каждый брал, что и кого хотел.
Тем более наследник престола.
— Император хорошо ко мне относился, моя мать до смерти служила на кухне, а он был неплохим мужиком, прислугу воспринимал достойно. Не бросил нас с Соен, когда мы остались одни, оставил при дворе и помогал первое время, пока я не стал главным на конюшнях, — его тон опускается ниже, он говорит почти шепотом, но по тому, как замедляется чужое дыхание, становясь тише, понимает, что каждое его слово добирается до слуха его собеседника-собутыльника отчетливо. — Она все время крутилась на глазах у этого мудилы, а у него не все в порядке с головой с самого рождения было. Совет очень боялся, что государство просто развалится, когда он доберется до власти. Больной ублюдок.
— Он ее изнасиловал? — шепчет Тэхен, видимо, построив параллели между рассказом Чонгука и тем, что они увидели сегодня.
— Вместе с друзьями. Вчетвером, — Чонгук хватается за бокал, но остатков алкоголя хватает лишь немного обжечь горло. Тэхен протягивает ему бутылку, следя за каждым движением, и тот делает сразу три больших глотка. — Это был его день рождения, ему двадцать исполнилось. Праздник организовали шикарный. Я весь день развлекал гостей лучшими жеребцами… — он надсадно хмыкает, — пока он развлекался с моей сестрой.
Тэхен поднимается, обходит барную стойку и замирает рядом с Чонгуком. Тот поворачивается и, когда по его колену скользит робко чужая ладонь, раздвигает ноги, позволяя мужчине подойти вплотную. Тот натянуто улыбается, опуская руку ему на плечо и слегка сжимая. Близость не пугает, а жест ощущается приятнее всего, что когда-либо между ними происходило. Даже приятнее того, что случилось несколько месяцев назад, внеся в жизнь безэмоционального жнеца немало удовольствия.
Сердце стучит с перебоями, но сильно.
— Ее просто выкинули на улицу, — продолжает Чонгук, ощущая даже сквозь ткань мантии, как Тэхен скребет ногтями по его плечу. — Мне повезло, что один из стражников был моим другом. Именно он нашел ее.
— Она умерла?
— Не сразу, — Чонгук покачивает головой и отводит взгляд, смотря Тэхену за спину, но тот все так же ненавязчиво, но твердо подцепляет его подбородок, поворачивая к себе; его склера увлажняется, мерцая даже в сумраке тусклого освещения, а на дне расширенных зрачков танцует ритуальные танцы горькое сочувствие. — На самом деле, Соен прожила дольше меня. Она так и не пришла в сознание, у меня был знакомый лекарь из простолюдинов, перед тем, как пойти во дворец, я обратился к нему. Но у нее было множество разрывов, в то время с такими ранами не выживали. Она продержалась три дня. За это время я успел отомстить, меня схватили и казнили, я прошел суд и попал сюда.
— Не говори, что… — кажется, Тэхену вместе с помилованием от Преисподней вручили дар понимать без лишних слов.
— Моя первая душа, — кивает Чонгук, и на его губы впервые за вечер наползает пресная улыбка. — Уж не знаю, как мне так повезло, но мне удалось увидеться с ней напоследок, попрощаться.
Это единственное, за что он искренне поблагодарил бы Судьбу, если бы когда-нибудь пересекся с жестоким автором истории. Соен стала его первым заданием, с ним за душой отправился Сокджин, которому следовало показать стажеру последовательность действий, но он позволил Чонгуку сделать все самостоятельно. В тот день сердце жнеца-новичка уже не билось, однако остаточные эмоции испариться бесследно не успели.
Он позорно разрыдался, когда Соен его обняла, и та долго упрашивала не лить слез понапрасну. Она очень походила на сегодняшнюю девочку взрослой серьезностью и кардинально отличалась от себя прежней — беззаботной. Чонгук прилагал множество усилий, чтобы его сестра смогла сохранить наивность как можно дольше, он старался ее баловать, проводить с ней больше времени, развлекать теми скудными занятиями, которые в то время существовали. Хотел, чтобы у нее было такое же детство, как у него самого — ему повезло прожить те годы под крылом родительской опеки, у нее же остался только взрослый брат — по меркам тех времен, — который понятия не имел о воспитании детей.
Они справлялись. Справлялись ровно до тех пор, пока кисть Судьбы не раскрасила их жизни в черный.
— Насколько мне известно, ей почти сразу дали переродиться, но кем она стала, я не знаю, — заканчивает Чонгук севшим тоном.
— Как тебе удалось это провернуть? — спрашивает Тэхен, и Чонгук хмурится в непонимании. — Ты был конюхом, Чонгук.
— У меня было много друзей среди стражи императора, я умел держать клинок, — жмет плечами он.
Он не видит ничего странного в том, что всегда умел махать холодным оружием. Ему «повезло» родиться в самом начале войны, тогда каждый мужчина, даже если не желал идти в бой, должен был готовиться к тому, что рано или поздно придется защищать если не государство, то минимум семью.
Да и все детство Чонгука прошло при дворце, он постоянно общался со стражей, рос вместе с мальчишками, которые позже, повзрослев, отправились в имперскую армию. Он и сам подумывал в детстве туда податься — военные считались привилегированной кастой, они жили чуть ли не лучше высших придворных слуг.
Но потом он случайно встретил на своем пути табун лошадей, и все его убеждения кардинально изменились.
— Да и в тот день все же праздновали, — продолжает он. — Внешняя стража держалась хорошо, но я служил во дворце, они меня остановить не могли. А гости налакались так, что их и из пушки не разбудили бы, — если бы те тогда существовали, конечно. — В крыло наследника мне помогли попасть два друга из стражи, там уже никто трезвый на пути не встретился. Я перерезал всем глотки. А на выходе меня поймали — кровь даже тогда не была банальным украшением.
— Как тебя казнили? — не устает от чрезмерного энтузиазма к вопросам Тэхен, с каждым ответом несмотря на то, что на его лице темной печатью оседает скорбь, становясь оживленнее; его руки тоже смелеют, оглаживая чужие плечи.
— Как бунтовщика, — Чонгук так сильно погружается в воспоминания, что не замечает чужих посягательств. — Император был фанатом традиций Когуре, поэтому меня сначала сожгли, а потом отрубили голову.
Ладони Тэхена замирают прямо на середине скользящего движения; пальцы сильнее нужного вцепляются в ткань мантии. Чонгук отвлекается от прошлого, силуэт перед ним наконец становится сфокусированным. Он видит, что глаза напротив распахнуты в ужасе, и тихо хмыкает, мысленно напоминая себе, что для современного нечеловека, который погиб едва ли не вчера, жестокие методы убийств древности могут казаться чем-то катастрофическим.
Для Чонгука, напротив, современный мир слишком лоялен и гостеприимен. Он мечтает пожить в таком.
— Мне так жаль, — шепчет на грани слышимости Тэхен.
— За что убили тебя?
Чонгук хочет отвлечь от своего прошлого. Быть может, способ выбирает не самый гуманный, но ему не удается натянуть вожжи интереса, который внезапно спустя тысячу лет равнодушия к окружающим проснулся и встал на дыбы. Он не спрашивает, как убили Тэхена, потому что лично видел кратер, который оставил четко меж его бровей ублюдок, решивший, что имеет право решать, кому жить, а кому не стоит.
— За кражу гигантского вибратора, — пытается отшутиться, но ни одному из них не смешно, и он тяжело вздыхает. Немного отходит, прижимается спиной к барной стойке, запрокидывает голову, прикрывает глаза и скрещивает руки на груди. — Я был полицейским, — произносит он следом. — Очень и очень грязным на руку.
Чонгук недоверчиво щурится. Интересный поворот сюжета. До сего момента он ни разу не размышлял, кем был Тэхен при жизни, но если бы взялся гадать, поставил бы на какой-нибудь модный дом или что-то подобное — он кичится своей внешностью, в его движениях сквозит хищная манерность, такие индивидуумы в современном мире очень ценятся, их со всеми конечностями отрывают те организации, что забивают карманы начальников большими деньгами за счет чужой красоты.
Тэхен обладает теми самыми элитными привлекательностью и харизмой. Уж если он потусторонних привлекает безмерно, что уж говорить о живых.
Чонгук никогда бы не подумал, что тот был… кем-то серьезным?
Образ раскрашивается новыми оттенками, объясняя, почему Тэхен выдал бурную реакцию на смерть полицейского. В этом тоже чувствовалось личное.
— Меня купил один из мафиозных кланов Сеула за пару лет до смерти, — продолжает Тэхен, и в его тоне столько вины, что Чонгук готов поставить свое загробное существование на то, что сердце в его груди больно колет. — Я покрывал только их пути распространения наркоты, с убийствами связан не был, хоть где-то не промахнулся, — он покачивает головой, видимо, подумав о том, что иначе коротал бы сейчас годы в Аду. — Они же меня и пристрелили, когда я стал бесполезен.
Чонгуку хочется спросить еще миллионы вещей, но он молчит, чувствуя, что время не самое подходящее. Сегодняшнее задание сказалось на них обоих — что для него все еще странно катастрофически, — и бередить и дальше раны совершенно не улыбается.
Хочется отвлечься, и, видимо, Тэхену хочется того же, потому что он снова приближается. Он встает вплотную, Чонгук опять не сопротивляется, позволяя ему принять прошлое положение — лицом к лицу. Атмосфера моментально меняется, когда Тэхен пристально смотрит в чужие глаза и прикусывает нерешительно нижнюю губу. Сердце Чонгука начинает стучать так громко, что, кажется, может посоревноваться с живущей по соседству банши.
— Можно я?
Тэхен очерчивает кончиками пальцев дыру на джинсах на колене Чонгука, ненавязчиво царапает ногтями кожу, проникая под ткань. Он смотрит из-под ресниц, и в этом столько мольбы, что за ребрами начинает приятно ныть.
Чонгук впервые проявляет инициативу сам. Он обхватывает чужое лицо ладонями и, притянув ближе, накрывает губы напротив ласково своими. Тэхен замирает на пару секунд, видимо, шокированный непривычной нежностью, но затем срывается на низкий стон, который слышится громким: «Наконец-то!».
Он подается вперед, вплетая пальцы в волосы на затылке Чонгука, сжимает крепко, словно боится, что от него отстранятся, и целует настойчивее. Чужие губы моментально обжигают, ощущения ползут по венам огненной лавой. Зубы под напором клацают друг о друга так сильно, что, будь они оба живы, слюна пропиталась бы привкусом металла.
Правда, вряд ли они и в таком случае это заметили бы.
Чонгук задыхается, не веря в происходящее — все его предыдущие поцелуи, даже с тем же самым Тэхеном, ни в какое сравнение не идут с тем, что происходит в эти секунды. Его затягивает в темную похотливую воронку слишком скоропостижно, стоит языкам коснуться друг друга лишь единожды. Он сползает руками с чужого лица, обхватывает синюю рубашку на талии Тэхена, одновременно наслаждаясь шелком ткани и ненавидя ее за то, что прячет жар крепкого тела. Кожа становится одним большим оголенным проводом — тронь лишний раз, и пальцы обсыплются пеплом под ногами.
Тэхен перехватывает его правую руку, проникая под рукав и задирая тот выше. Прохладные ладони водят по выбитым Смертью шипам на кнуте, и те отзываются, пощипывая. Он тихо стонет, явно ловя какой-то кинк то ли на загробные татуировки, то ли на символ жнецов, который им точно ощущается легким током по фалангам. Его дыхание сбивается, грудь рвано дергается, он становится настойчивее, прикусывая чужую нижнюю губу; оттягивает, после облизывая пирсинг, который то и дело бренчит, поддеваемый зубами. Вжимается грудью в грудь Чонгука, усиливая напор, и, видимо, ощущает изменения молчащего доселе сердцебиения, потому что тут же отстраняется.
— Что это? — его голос звучит потрясающе, и Чонгуку не сразу удается понять, о чем речь — чужой тон размазывает сознание сильно. Не получив вразумительного ответа, Тэхен еще немного отодвигается и плотно прижимается ладонью к солнечному сплетению, давя. Он перехватывает мутный взгляд и взывает к реакции: — Чонгук, что это?
— Понятия не имею, — отвечает тот, и слова вылетают изо рта хрипло, но даже так в них различима дрожь.
Настает момент истины. Чонгук позволил им обоим лишнего, совсем забыв о том факте, что нововведения в его груди грозят ему хрен его знает чем вообще. И упустив из внимания то, что сейчас рядом с ним нечеловек, который может, не задумываясь, рассказать начальству, если посчитает, что игра стоит каждой зажженной на могиле свечи.
Но отчего-то карим глазам, что сейчас смотрят так внимательно, будто собираются выпотрошить ради нужных ответов, хочется верить безоговорочно.
— Давно? — любопытствует Тэхен сдавленно. По нему заметно, что в нем говорит не скованность, он сдерживается, только черт его знает от чего.
— Три недели, — снова не лжет Чонгук.
— Вау, — вдохновенно шепчет Тэхен, рисуя узоры над солнечным сплетением. — Ты поэтому от меня шарахаешься в последние дни? — спрашивает он как-то облегченно, будто ему наконец стали ясны все тайны мироздания, которые до этого не давали покоя не одно столетие. Когда ему служит ответом уверенный кивок, он давит сильнее туда, где все еще призывно стучит. — Побоялся, что я кому-нибудь расскажу?
Тэхен догадывается очень быстро и не кажется обиженным. Он блаженно улыбается, словно под кончиками его пальцев творится настоящая магия — что, в целом, плохое сравнение в их реалиях, — а его взгляд становится острее, он маниакально всматривается в лицо Чонгука, будто теперь ему смертельно важно обнаружить изменения и там.
— Я побоялся всего и сразу, — тише отвечает тоже вроде бы чистую правду.
Чонгук ведь избегал не только Тэхена. Он отстранился ото всех, даже с Хосоком старался поменьше общаться, что уж говорить об остальных. Но в случае с белым проводником это проявилось максимально — только с ним он перестал контактировать полностью.
— Я никому не скажу, — заверяет тот и беспардонно опускает ладонь, чтобы тут же вернуть ее на грудь, но уже под футболкой.
Контакт кожа к коже обжигает, дыхание снова сбивается у обоих, и сердце в прежде безжизненной груди разгоняется: тук-тук-тук.
— Оно бьется только в твоем присутствии, — Чонгуку не удается удержать это признание, оно будто само вываливается изо рта.
Тэхен замирает, с неверием смотря в глаза напротив. Хлопает ресницами и упрямо молчит, видимо, пытаясь обработать информацию, которая, возможно, в его сознании выдала с пару ошибок. Чонгук солидарен, у него самого мозг коротит ежесекундно, пока он пытается понять происходящее.
Но потом все же растягивается в широкой улыбке — теперь действительно первой искренней за весь прошедший день: та кажется радостнее любой другой, которую Чонгуку посчастливилось видеть за последние три года, немного несуразной, глуповатой, делающей его моложе смертных лет, но настолько ему подходящей, что становится даже страшно.
Сердце солидарно, в чем убеждает громким бесперебойным стуком.
Свободной рукой Тэхен скользит по чужой щеке, оглаживая родинки. Он наклоняется, ладонь с груди не убирает, вынуждая прижаться к барной стойке спиной, и шепчет вкрадчиво:
— Ты идиот, если решил, что я стану делиться тобой с кем-то.
Он мажет губами по губам, вдавливает Чонгука в столешницу своим весом и трогает-трогает-трогает, словно ищет в сердцебиении ответы.
— Бред какой-то, — бормочет Чонгук, на пару секунд прикрывая глаза от приятности незамысловатой ласки.
В джинсах становится теснее, плотная ткань бесит грубыми швами, но легкий дискомфорт слишком легкий и чтобы отвлечь, и чтобы заставить сделать что-то еще. Того, что происходит в эту самую секунду, достаточно. Пока.
— Мы с тобой вообще явление ненормальное, — хмыкает Тэхен. Чонгук морщит лоб в непонимании, и ему спешат пояснить сбивчиво: — Это ты тут тысячу лет. Для меня загробный мир все еще чудо какое-то.
— Тебе было страшно тогда? — на грани шепота спрашивает он. — Когда ты умер?
— Мне до сих пор страшно временами, — Тэхен звучит сумбурно, он с поразительной внимательностью изучает любую мимическую реакцию, наслаждаясь тем, как вечно каменное изваяние без чувств реагирует на него иначе принятого. — Но до того, как увидел тебя, думал, что откинусь второй раз, словив инфаркт. Считай, ты спас мне смерть.
Он тихо усмехается, восторгаясь игрой слов.
— Не говори, что мой кнут тебя успокоил, — в речи Чонгука снова проскальзывает сарказм, но он совсем не злобный.
В нем сейчас слишком много лютой благодарности за то, что Тэхен оправдал кредит доверия, и тон становится лишь инерцией, а не желанием зацепить или отпугнуть.
— Ты меня слишком удивил, благодаря тебе я отвлекся от происходящего пиздеца, — Тэхен наконец перестает прощупывать его грудь, позволяя футболке вновь прикрыть живот, и обхватывает лицо Чонгука обеими ладонями. Он гладит большими пальцами скулы, ласкает взглядом каждую черту: глаза, нос, припухлые губы. — Ты в зеркало вообще давно смотрел? — спрашивает он, цепляясь за радужки напротив своими так крепко, будто связывает их кнутами, не позволяющими разорвать честный контакт. — Среди живых таких красивых людей не бывает. Я готов был молиться на того, кто тебя создал. Клянусь, я упал бы перед этим тороватым на колени, если бы он стоял рядом с тобой в тот день.
— Матушка охренела бы.
— И я вместе с ней, — Тэхен издает тихий смешок, однако его плечи заметно вздрагивают.
Чонгук хмыкает, не в силах унять фантазию.
Вряд ли тот пережил бы подобный расклад, если бы додумался сделать что-то похожее перед Смертью — старушку чувством юмора мироздание обделило.
— Ты представить не можешь, насколько мне приятно сейчас, — говорит восторженно Тэхен. Чонгук изображает непонимание, его внезапно одолевает игривое настроение, похожее на то, которым постоянно хвастает другой. Да и он устал удивляться странностям, поэтому пускает все на самотек. — Даже не пытайся, ты сам сказал, что оно бьется из-за меня, — шепчет Тэхен ему в губы, спускаясь ладонями по шее. Он стискивает чужие плечи, а после медленно стягивает мантию, обнажая вязь татуировок. — Теперь ты не отвертишься.
Чонгук помогает ткани свалиться на пол; та цепляется капюшоном за спинку стула. По рукам вновь скользят уверенными касаниями, он отклоняется назад, упираясь локтями в гранит позади себя, и Тэхен напирает — угол ощущается болью в лопатках, давление такое сильное, что, кажется, барная стойка вот-вот жалобно заскулит, но становится так похуй, когда губы вновь с жаром соединяются.
Тэхен больше не разменивается на ласку. Язык настойчиво раздвигает губы, проникает в жаркий рот, а ладони опускаются на талию, задирая футболку выше. Чонгук не сопротивляется и поднимает руки, позволяя избавить себя от лишней сейчас ткани; им приходится отстраниться на секунду, и, когда они снова припадают к губам друг друга, кажется, пол под ними вот-вот воспламенится — настолько жарко становится. Они целуются так, будто собираются выиграть войну — борются за лидерство, обмениваются слюной и стонут хрипло дуэтом, — вот только проигравшим в подобном сражении стать не получится.
— Я смотреть на тебя спокойно не могу, — шепчет между движениями губ Тэхен. Чонгук выдергивает полы его рубашки из-под пояса джинсов и торопливо расстегивает мелкие пуговицы, глотая чужие слова, сдобренные пылающим дыханием. — Я, блядь, в Ад бы за тобой пошел.
Он улыбается, когда Чонгук вздрагивает. Видимо, он сравнивает происходящее с тем, что уже между ними было: тогда Чонгук больше концентрировался на ощущениях, чем на их виновнике. Сейчас первостепенными становятся чужие слова, дыхание и эмоции — крайне необычная херня.
Чонгук до этого момента о таком и не вспоминал.
— Ты сейчас не такой отстраненный, — восторженно подтверждает полет мысли Тэхен. — С ним ты чувствуешь меня острее?
Он снова касается груди, оглаживает крепкие мышцы, цепляет ногтями металлические штанги в сосках, на что Чонгук сдавленно шипит — легкий укол нивелирует приятные ощущения на секунду, а со следующей усиливает, впрыскивая в кровь новые дозы удовольствия — немного болезненного, оттого острого, жалящего в тех точках, где больше всего горит.
— Замолчи, — просит Чонгук, не выдерживая силу чужой привязанности.
Тэхен крепко целует, шипит, прикусывает чужой язык и ластится-ластится-ластится к стягивающим рубашку жадным рукам, как тот самый кот-переросток, с которым его уже сравнивали не раз. Если бы он мог, Чонгук уверен, он и мурчал бы громко, перебивая утробным рокотом любой звук в округе.
Всего становится слишком слишком. Чонгук к такому не привык, он никогда с подобным не сталкивался, при жизни, кажется, тоже. Еще немного, и система просто перегрузится. Не приведи Сиван, к заводским настройкам откатится, он совершенно не согласен отказываться от сердцебиения сейчас. Он, наверное, и в Ад сиганул бы с разбега, если бы его заставили выбирать: тут без не пугающего в эту секунду стука или в Преисподней с ним.
— Не могу молчать, — скулит Тэхен, не в силах оторваться от чужих губ, из-за чего слова почти неразборчивы — будто по ним, начертанным карандашом по воздуху, провели клячкой, размывая четкие грани. — Мне нравится, когда ты отвечаешь. Меня мажет твой голос, — продолжает он. — Мы обязаны провести твоему сердцу тест-драйв. Мир не простит, если мы упустим такой шанс.
Под тихий смех он поглаживает живот Чонгука ровно над краем джинсов и, отстранившись буквально на пару миллиметров, смотрит в затянутые пеленой карие глаза с вопросом. Тяжело дышит, дрожит так, будто его насквозь пробирает холодом, и не устает облизывать губы, как если бы его одолела жажда.
Вместо ответа Чонгук поддевает джинсы Тэхена за шлевки и, дергая, вдавливает его пахом в себя, отчего оба шипят, получая трение, слишком слабое сквозь плотную ткань. Кадык Тэхена вздрагивает резко, они оба замирают ненадолго, будто отсчитывают секунды до взрыва, а потом одновременно вцепляются в одежду друг друга, расстегивая пуговицу и молнию так быстро, словно те вот-вот воспламенятся.
Тэхен справляется раньше, ловко ныряет в белье и обхватывает напряженную плоть. С его губ срывается судорожный вдох, когда к нему тоже прикасаются. Чонгук приподнимается, чтобы мешающая ткань без препятствий опустилась ниже, джинсы на Тэхене сползают под собственным весом.
Тэхен подается бедрами вперед, толкаясь между сжатыми пальцами, и низко стонет. Целует усердно — немного больно даже — и дышит так возбужденно, что, кажется, одним желанием может снести к чертям все столпы мира. И пристально смотрит в глаза, которые Чонгук тоже не может прикрыть ни на секунду, не в силах отвлечься от чужого взора. Довольного. Жаркого.
Торжествующего.
Тэхен водит рукой по стволу, сжимает головку, и прикосновения не ощущаются приятнее тех, что между ними уже были — все так же притупленные, оседают на коже будто бы через тонкую пленку. Однако удовольствие ярче на каком-то другом уровне — оно концентрируется в голове, будто в этот особенный раз их слюна напитана тем самым алкоголем, который они распивали с пару минут назад, и отравляет каждый рецептор похотью.
Чонгук прослеживает кончиками пальцев вены на налившемся кровью члене и туго обхватывает кулаком у основания, после мягче поднимаясь вверх скручивающими движениями. Его сердце так исправно пашет, что, кажется, могло бы подпитать крупную электростанцию, да так усердно, что та бы перегрелась ко всем чертям, оставив десяток кварталов тухнуть в темноте.
Тэхен отстраняется немного, опускается к шее Чонгука губами. Тот задирает голову, позволяя больше, и Тэхен всасывает кожу жадно, кусает больно, пытается оставить следы, которые никогда не приживутся на теле-иллюзии, но его это не смущает. Он старается так, будто если не попытается заклеймить напоминаниями о себе, просто не сможет существовать. Будто так не докажет — себе, возможно, — что все происходящее между ними реально.
Чонгук сдавленно стонет на каждый новый укус и усиливает хватку, ускоряя движения.
— Клянусь, если бы ты пел, это было бы лучше любой порнухи, — бормочет Тэхен в его шею, увлажняя ее слюной, а затем возвращается к чужим губам, сильнее сжимая кулак и двигаясь отрывисто, с оттяжкой.
Он целует бешено, как оголодавшее животное, но Чонгук уже не в силах отвечать, он лишь жарко дышит и хрипло стонет, когда другой рукой его голову тянут за волосы назад. Тэхен наседает, вынуждает еще больше отклониться, и буквально трахает его рот мокрым языком.
Спину ломит, но на это все еще похуй — в низу живота копится удовольствие, стягивая каждую мышцу. А когда Тэхен, перестав пытаться выдернуть клок волос, опускается по плечу и, протиснув ладонь между их телами, давит на грудь, сердце отзывается на призыв оглушительно громким стуком.
— Я передумал, это гораздо – гораздо — лучше любой порнухи, — выдает он, царапая ногтями там, где шумит непривычно. — Запиши мне его на диктофон, буду дрочить каждую ночь.
Чонгук смеется, но Тэхен тут же пережимает его член под головкой, затем накрывает ту ладонью, надавливая. Другой рукой он смещается к соску, вновь подцепляя посеребренную штангу, и, похоже, тащится от этого больше самого хозяина — его грудь содрогается глубоким стоном.
Он трясет головой и отстраняется, на что хочется жалобно заскулить, Чонгук сам не знает как, но держится.
— Подожди, — судорожно бормочет Тэхен.
Он подтягивает джинсы, копается в переднем кармане и достает крохотный флакон со знакомой жидкостью. Щелкает крышкой, член обжигает прохладной вязкой жидкостью.
— Где взял? — интересуется Чонгук сквозь загнанное дыхание.
— Мне хватило прошлого раза, я теперь всегда вооружен, — смеется Тэхен, размазывая влагу.
Чонгук смеется в унисон, припоминая, как в подобную ночь они внезапно выяснили, что смазки ни у одного из них нет. Общий смех через секунду сменяется такими же синхронными стонами — один чуть ниже, но оба гармонично звучат в дуэте, — стоит Тэхену провести кулаком по обоим членам с нажимом; тесное трение пускает искры под кожу.
Так гораздо лучше — приятнее настолько, что это даже преступно. Чонгук готов поклясться, что подобное удовольствие для кого-то в его положении точно вне загробного закона. Он мажет взглядом ниже, наслаждаясь картинкой — ему за тысячу лет удалось побывать в десятках исторических достопримечательностей, он видел собственными глазами сотни произведений великих художников, слышал мелодии в исполнении оригиналов, вкусил искусство во всем его первобытном великолепии, но ничего шедевральнее пальцев Тэхена, поступательно двигающихся вниз-вверх, пред ним никогда не представлялось. Блядская эстетика.
Тэхен не дает ему насладиться дольше нескольких секунд, свободной рукой задирая его подбородок и вновь впиваясь в губы кусачими поцелуями. Чонгук готов поклясться, что его сожрали бы с удовольствием, послав на хрен все стереотипы об условной доброте касты белых проводников, если бы это было физически возможно. И он отвечает с таким же энтузиазмом, ощущая то, что не приходило к нему и в досмертной жизни — безграничное удовольствие, которое про похоть в чистом виде — в том самом греховном, за которое ссылают в один из Адов.
В груди ломит от разошедшегося до сверхзвуковой стука. Кажется, вновь заработавшее сердце больше просто не выдержит, разломает к чертям ребра и вывалится с криками: «Я больше не могу, давайте без меня». Чонгук сжимает челюсти, не в силах больше облизывать чужой язык, он наслаждается обжигающими губы стонами, которые впрыскивают в вены новые и новые дозы удовольствия — концентрированные похлеще древнейшего загробного пойла.
Каждое отрывистое движение Тэхена отдается жаром в груди, который испаряет весь кислород, заставляя задыхаться даже того, кому дышать вовсе не обязательно. Поясницу сводит подступающим оргазмом, Чонгук на чистых инстинктах поднимает ноги, сжимает их на чужих бедрах, привлекая того ближе, и стонет-стонет-стонет, пока в низу живота воронкой скручивается удовольствие. Тэхен кончает первым, он сжимает кулак сильнее, практически до боли, но ставшее еще влажнее скольжение ощущается настолько аномально ярко, что Чонгуку хватает еще двух рваных движений, чтобы сдаться следом.
Они тесно прижимаются лбами, рвано дыша; Тэхен не убирает ладонь с чужой груди, наслаждаясь несмолкающим стуком. Удовольствие постепенно отступает, сердцебиение замедляется, но вместо безмерной усталости по костям с треском ползет другое наслаждение — расслабленное. Комфортное. Будто в холодную погоду замотался в мягкий плед и пригубил горячего глинтвейна, изучая мерцание огней на рождественской елке.
Чонгук тихо смеется над промелькнувшим в голове сравнением — он не наслаждался Рождеством ни разу. А сейчас совсем не прочь.
Тэхен отстраняется, вскидывает бровь, но ему не отвечают, лишь качают головой. Он цокает языком, опускает взгляд на рельефный живот и расплывается в лукавой улыбке. Сползает ниже, размазывая кончиками пальцев смешанные капли спермы.
— Отвратительно, — резюмирует Чонгук, чувствуя, как вязкой субстанцией покрывается больше участков кожи.
— Да ну? — со смешком спрашивает Тэхен и, вызывающе посмотрев ему в лицо и демонстративно облизав два пальца, причмокивает губами. — При жизни было противнее.
Он тут же приникает ко рту Чонгука, без обиняков вталкивая язык. Ощущается слабый горьковатый привкус, который, вопреки сказанному, не становится противным совершенно.
— Не помню, — несильно толкая Тэхена, фыркает Чонгук, на что тот едва слышно хихикает.
Тэхен наклоняется, цепляет свою рубашку с пола и без зазрений совести сначала стирает сперму с Чона, затем с себя. Комкает синюю, безбожно испорченную ткань и бросает ее под ноги вновь, теряя к ней любой интерес. Отступает на шаг, вжикая молнией, Чонгук тоже поднимается, натягивая джинсы. Сейчас даже в душ идти бессмысленно, потому что они вряд ли остановятся на уже случившемся — он не сомневается, ведь все еще помнит, что в прошлый подобный раз Тэхен не успокаивался практически до рассвета и остановился только тогда, когда Чонгук бескомпромиссно заявил, что ему нужно домой. Тогда он ушел, не обращая внимания на то, как внимательно следит за каждым его жестом развалившийся на изгвазданных спермой и смазкой простынях мужчина.
Сейчас такой поступок горчит легким флером вины.
— У нас не должно быть спермы, — Тэхен задирает руки и, прогнувшись в спине, потягивается с блаженной улыбкой; под кожей перекатываются мышцы, что впервые в жизни-смерти завораживает.
— У нас и член стоять не должен, — говорит Чонгук, застегивая молнию. Он замечает, как меняется лицо Тэхена — так смотрят любопытные дети, рассчитывая, что взрослый сможет ответить на любой, даже самый сложный вопрос. — Что? Я тебе не загробная энциклопедия.
— У тебя было больше времени разобраться.
— Но не было желания, — язвит, однако Тэхен продолжает давить пристальным взглядом. Чонгук жмет плечами и высказывает догадку: — Не знаю. Я ставлю на физиологическую память и силу мысли.
— Силу мысли?
Он кивает. Его не то чтобы прямо заботят такие вопросы, он принимает как данность то, что может пить и изредка есть без последствий для тела-иллюзии; спать, даже если отдохнуть не получается; возбуждаться, а не хвалиться перманентно вялым членом; даже потеть в некоторых ситуациях. Зачем-то загробие наградило иллюзии проявлениями живых, и он не может найти другого объяснения, ведь все это становится возможным только тогда, когда ты думаешь, что это возможно.
Очень похоже на то, что духи существуют только потому, что смертные в них верят.
— Иллюзия тела что-то вроде воплощения твоего разума, — говорит он. — Функционал, думаю, тоже. Мы же можем спать, хотя не должны.
— Ты спишь? — спрашивает Тэхен настолько недоверчиво, будто Чонгук сказал, что расчленяет котят в перерывах между «свиданиями» с душами. Впрочем, скорее всего, в том случае он среагировал бы менее удивленно. — Зачем тратить столько времени впустую… — бормочет он тихо. — Ты точно старпер.
Чонгук не комментирует шутку про возраст, пусть подобное за годы успело набить оскомину. Из уст Тэхена даже это сейчас воспринимается хорошо, и удивляться в очередной раз тому, как резко все изменилось, не хочется.
Он хватает бутылку с барной стойки — та каким-то чудом не опрокинулась и не сдобрила весь паркет огненным океаном под ногами, — делает пару глотков и вручает тару Тэхену. Тот повторяет и, отставив алкоголь обратно на гранит, зачесывает пальцами взмокшие пряди, обнажая высокий лоб.
— Рубашке пиздец, твои траурные тряпки я на себя не напялю… — Тэхен говорит вроде как уверенно, но в нем все равно заметна робость. Он не смотрит на Чонгука, изучая явно очень «интересные» пустые стены кухни, кривится в натянутой улыбке и продолжает: — Так что мне придется остаться.
Чонгук пожимает плечами, копается в кармане повисшей на спинке стула мантии и выуживает пачку сигарет. Вытаскивает одну, прячет ее за ухо и протягивает остальное Тэхену, наконец перехватывая чужой взгляд.
— Я хочу, чтобы ты остался, — говорит как само собой разумеющееся, стараясь игнорировать то кусачее чувство, которое вновь стискивает грудную клетку, потому что он прекрасно понимает чужую неуверенность.
Он даже извинился бы, если бы это не прозвучало откровенно глупо. Однако он не в ответе за то, что тысячу лет чувствовал лишь абсолютное нихрена, которое изредка разбавлялось чем-то тусклым, не столь уж и важным, на самом-то деле. Но его вины в этом нет ни капли, он разобраться с тем, что происходит с ним сейчас, не в силах. И просить прощения за то, что в его груди долго было тихо, а совесть и сочувствие спали крепко, не видит смысла.
Тэхен сам подписался на то, чтобы добиться внимания от того, кто этого не желал всем существом, сам принял решение не бросать бесполезные попытки, сам столкнулся с последствиями. Сам добился того, чтобы один жнец немного — кому ты врешь, катастрофически много — поломался, сейчас сам этому удивляется безмерно и вряд ли нуждается в том, чтобы другой вмешивался никому не нужным «прости».
Он ведь самостоятельный очень.
— Охренеть, — выдает Тэхен, вытягивая сигарету из пачки. Он разминает ту пальцами, бегая взглядом по лицу Чонгука, но, не обнаружив там никакого подтекста, облегченно выдыхает. — Клянусь, если я вдруг случайно вырубился, и мне вот это вот все просто снится, я проснусь, найду тебя, по каким бы кабинетам ЖиС ты ни прятался, и придушу.
— Еще пиздюки мне расправой не угрожали, — возвращает Чонгук шутку про возраст.
Сделав шаг к Тэхену и обхватив его за шею сзади, он впечатывается в раскрытые в удивлении губы. Сминает их дважды и, отстранившись, зажимает сигарету зубами. Усмехнувшись, он оставляет белого проводника в смятении, направляясь в гостиную — там ему нравится дымить больше всего.
К нему присоединяются лишь через полминуты, видимо, нуждаясь в десятке секунд на осмысление.
— Я точно сплю, — Тэхен встает напротив замершего у открытого окна Чонгука, и тот оборачивается к нему, позволяя ночному ветерку, проникающему в проем, ласкать обнаженную спину сквозняком.
Он достает из переднего кармана джинсов обшарпанную бензиновую зажигалку, щелкает крышкой и бьет щелчком по металлу колеса. Они склоняются над голубоватым пламенем, вдыхая дым одновременно, и отодвигаются на расстояние вытянутой руки со вторым щелчком.
Они не разговаривают, лишь изучают друг друга пристально. Чонгук без понятия, о чем думает Тэхен, и знать, наверное, не хочет. Он размышляет над тем, как все изменилось, немного удивляясь резкости, с которой история их отношений сменила полярность с раздражения на… наслаждение? Ему поразительно спокойно в чужом обществе сейчас несмотря на то, что в груди все еще стучит и он все еще в душе не знает, как с этим дальше не жить и что ждет за следующим поворотом сюжета.
Он уверен только в том, что сейчас ему хорошо. И хорошо по конкретной причине, которая прямо в этот самый момент дышит с ним одним воздухом, блуждая взглядом по скудно освещенному телу.
— Знаешь, почему мне нравятся мертвые? — завлекающе нарушает тишину Тэхен, подойдя вплотную.
Он глубоко затягивается и выдыхает тонкую струйку дыма, которую Чонгук тут же ловит губами, приоткрыв рот. Тэхен широко улыбается и прижимается на мгновение в легком поцелуе.
— Просвети меня, — говорит Чон, завороженно наблюдая за тем, как лунный свет играется с его взлохмаченными кудряшками.
— Им гораздо… — Тэхен вдавливает окурок в пепельницу, которая стоит на высокой узкой полке рядом с открытым окном, и проводит указательным и средним пальцем по груди Чонгука, — гораздо… — шагает ниже, царапая ногтями напрягшиеся мышцы пресса, — гораздо сложнее устать.
— Да что ты гово…
Тэхен не дает ему договорить, вовлекая в глубокий поцелуй, и приходится вслепую избавляться от недокуренной сигареты, надеясь, что та не упадет мимо и не подожжет тут все к чертям, потому что даже если это вдруг произойдет, они точно позволят дому сгореть. Ладони быстро поднимаются по торсу Чонгука и окольцовывают шею, не позволяя отстраниться ни на единый сантиметр, Тэхен толкает его, и тот позволяет прижать себя спиной к стеклу рядом с открытым окном, предполагая, что всего одним раундом они обойдутся вряд ли.
Он не ошибается.
Следующее утро начинается почти что банально: солнца и в помине нет, город давно проснулся и гудит за окнами сотнями прохожих, часы показывают на пятнадцать минут меньше нужного, а за стеной надрывно визжат.
В сумраке комнаты раздается сонное, вымученное и потрясающе хриплое:
— Я думал, это шутка такая для избранных, а у тебя тут реально блядская банши, — бормочет Тэхен едва разборчиво. — Не спал три года и лучше бы не начинал. Я снова будто на работу просыпаюсь.
— Ты именно на нее и просыпаешься, — не раскрывая глаз, посмеивается Чонгук.
Перевернувшись на бок, Тэхен покусывает его плечо и тихо проклинает духа на все лады, обещая выдрать ей все космы сразу же, как сможет поднять зад с кровати. Кожу греет теплым дыханием, грудь вибрирует размеренным стуком, и Чонгук решает, что такое утро — не самое паршивое, что происходило в его жизни-смерти за последнюю тысячу лет.
Далеко не самое паршивое.
